Воспоминания о моём Туапсе дополн

Воспоминания о моём Туапсе
Предисловие

Вот чего нельзя у меня отнять, так это того, что хоть и реже, чем этого хочется моей Нине (между прочим, жене с более чем полувековым стажем!), иногда я всё же берусь за наведение порядка в подвале или на моих прикроватных тумбочках с их многочисленными ящичками.
Признаюсь, чаще это происходит после её очередной угрозы, что она сделает это сама и выбросит всё лишнее к чертям собачьим! Смысл этот, хотя она говорит «в мусор».
Не будем говорить о подвале — это больной вопрос, хотя принцип решения его проблемы у меня, конечно, тот же: я вываливаю всё с той или иной полки, шкафчика или тумбочки и начинаю аккуратно укладывать его содержимое обратно, но более компактно.
В этом я, видно, постоянно совершенствуюсь, потому что каждый раз удается впихнуть туда еще что–то. Честно сознаюсь: иногда я что–то перекладываю в другое место.
Изредка при этом находится, что–то в самом деле уже негодное или не нужное, тогда это откладывается отдельно и иногда действительно выбрасывается к тем самым чертям собачьим, о чём с гордостью сообщается на радость Нине.
В общем–то, так же образом я «навожу порядок» и в моем лептопе, хотя за это меня никто не хвалит, потому что это никому не известно.
Чистка, в основном, касается моего, «литературного архива», который я, наученный горьким опытом, постоянно дублирую на всякий случай на флешки, а потом путаюсь в них. Просматривая папки автобиографических записей, я обратил внимание на то, что в одном из воспоминаний написал  довольно подробно о почти четырех годах учёбы в Целиноградском мединституте, в другом — о  Душанбе, где более года жил и работал в Институте гастроэнтерологии.
Вспомнил о людях, с которыми там познакомился, подружился, а с некоторыми дружу и сейчас.
Написал я и довольно обширные «Воспоминания о моем Тбилиси», где вдоль реки Куры пересек весь город из конца в конец, рассказывая о местах, с которыми меня что–то связывало. Там есть даже насколько стихов, впервые написанных на грузинском языке, с переводом на русский и наоборот.
И выяснилось, что нет ничего подобного в отношении города, без которого невозможно представить мою жизнь.
Хотя его большая роль в ней подтверждается тем, что, в связи с какими–то отдельными событиями, рассказываю о нём в полутора десятках воспоминаний из разных периодов моей биографии.
Я говорю о Туапсе, точнее, о том, что меня связывает не только с той или иной частью города, — отдельными зданиями, углом улицы, сквером, — но и с его людьми.
Я решил, что это, конечно, несправедливо, и задумал собрать разрозненные по разным сборникам воспоминания в одном месте, выстроив их, например, в хронологическом порядке, хотя уже с самого начала было понятно, что вряд ли удастся соблюсти этот принцип всегда.
Ясно было и то, что за те десять лет, что я «взялся за перо», указанные воспоминания уже были опубликованы как в интернете, в т.ч. на Прозе.ру, так и в уже изданных сборниках, и что у родственников, друзей и близкого круга моих читателей прочтённое еще не стёрлось из памяти.
Подспудно возник более острый вопрос: а будет ли это интересно для стороннего читателя?
Мало ли куда ступала моя нога за то время, которое я прожил в этом небольшом приморском городке, начиная с дошкольного возраста, а потом и будучи четыре года учеником его 1–й школы! За время ежегодных приездов туда во время каникул (и школьных, и институтских), а потом — и отпусков. А затем уже с семьёй…
 Вполне вероятно, что кто–то не дочитает до конца написанное, так как ему будет непонятно, — о чём таком особенном я вспоминаю? — А ведь ни о чём «таком».
Почему кого–то еще должно заинтересовать то, что так врезалось мне в память и вызвало во мне какие–то ассоциации? — В общем–то, и это непонятно — почему?
Но на самом деле, это ведь значительные отрезки моей жизни, в которых было всё: восторг от знакомства с чем–то новым, необычным, с новыми людьми; дружба, расставание, надежды, разочарование...
И боль.
Сердечная боль как в прямом, так и в переносном смысле. Как в детстве, так и в зрелом возрасте.
В общем, это была полноценная жизнь со всеми ее нюансами, хотя и прожитая «в разбивку».
Это — моя жизнь.
Это — взгляд на город в динамике его и моей жизни.
Это — моё отношение к людям, с которыми в нём встречался, и они по той  или иной причине врезались мне в память.
Это — моя память о человеке, с которым в первую очередь связано у меня само комплексное понятие «Туапсе», — о моем папе, «Петровиче», как я называл его последние годы.
Человеке, прожившем в этом городе, заботясь о здоровье его горожан, 45 лет из своей 73–летней жизни, и оставившем после себя построенную им больницу.   
Я тоже уйду, унеся с собой мою память, но, слава богу, есть еще мои дети — тоже носители личных, пусть преимущественно детских, подростковых воспоминаний об этом городе и об их дедушке.
Но, вероятно, единственной ниточкой, которая (как хочется на это надеяться!), будет всё же связывать моих более дальних потомков с этим городом, могут оказаться эти собранные воедино и дополненные записи.
Вот, собственно говоря, для них–то, невзирая на все сомнения, и написаны нижеследующие
«Воспоминания  о  моём  Туапсе».
Небольшая предыстория
В Туапсе из Тбилиси (откуда же ещё?!) надо было ехать на пассажирском поезде № 89/90 Ростов–Тбилиси–Ростов, потому что, если ехать на московском 13/14, то он останавливался на разъезде «Туапсе–Сортировочная».
Ростовский, конечно, тоже останавливался вначале здесь, но тут паровоз перецепляли к хвостовому вагону, после чего поезд переходил на обратную ветку, ведущую к железнодорожному вокзалу в центре города.
Причем, диспетчер каждый раз предупреждал по связи встречающих объявлением: «Номерация вагонов с хвоста поезда»  после чего всё равно кто–то бросался в противоположный конец платформы.
(При этом ни у кого не возникало сомнений в том, что раз есть признанное грамотным слово «номер», то и  произносить, и писать «номерация» надо через «о».
Но,  увы!, оказалось, что не всё логичное верно).
«Горвокзал» — было  общее название и здания, и места, так как здесь же располагался автовокзал, откуда отходили автобусы в соседние посёлки, районный центр Ново–Михайловку и подальше — в Шаумян, Армавир, Майкоп, Сочи…
Здесь возникают естественные вопросы: кто такие «мы» и что нас, сугубо сухопутных людей, понесло из Грузии в этот российский приморский город, когда у нас хватает своих мест на побережье, куда можно поехать.
«Мы» — это, в первую очередь, мой папа, потому что именно его, Георгия Петровича Ходжашвили, после окончания Тбилгосмединститута в 1952 г., распределили хирургом в Батумское пароходство, откуда  направили в Больницу порта г.Туапсе, входившую в то время в его систему.
Планировалось, что как только папа устроится и получит жильё, мы с мамой к нему переедем, поэтому, когда придёт срок, меня отдадут не в грузинскую, а в русскую школу, чтобы не терять год. Вот и всё!
Итак, перед вами мои первые впечатления от Туапсе, куда я с бабушкой, которую называл «беби», приехали летом 1953–го года, когда мне было шесть лет.
Часть   I
Глава 1
Здесь я опускаю подробности первой моей поездки на поезде с настоящим паровозом(!); о том, как интересно наблюдать за ним и его дымящей трубой, когда дорога делает повороты; о том, как, выглянув в приоткрытое летом окно, с замиранием сердца ждешь, когда тебя проглотит набегающая огромная пасть тоннеля, в котором уже исчезли и паровоз, и передние вагоны; о том, как трудно оттирается и отмывается с лица и рубашки сажа от паровозного дыма, когда тебя всё же оттаскивают от окна и закрывают его; и, конечно, о первой встрече с морем, с его далью и ширью, мощью ударов волн о берег.
Не будем подробно о незабываемом!

Папа встретил нас и повел к грузовику с большим деревянным фургоном вместо кузова, на котором с боков были нарисованы красные кресты.
(Оказывается, он выпросил на работе единственную больничную машину, чтобы отвезти нас к себе домой).
Мы с беби поместились в кабине водителя, а папа залез в фургон. Ехали не так уж долго, и было видно еще много пустырей и строящихся зданий. После одного из поворотов дороги машина стала подниматься по крутой извилистой улице пока не взобралась на вершину горки.
Остановились мы возле небольшого одноэтажного белого домика с крыльцом. Папа указал нам на окошко, которое располагалось как раз над лестницей.
Оказалось, что его поселили в здании женской консультации на улице Полетаева, выделив закуточек из перегороженного коридора. В нём едва размещалась больничная железная кровать, маленький столик и нечто вроде шкафчика, куда надо было вместить весь нехитрый скарб. Для себя папа купил раскладушку, на которой спал, частично залезая под столик.
(Собственно говоря, и потом, когда у него будет отдельная квартира, он, как только к нему приезжали в гости родственники, переходил спать на раскладушку на кухоньке).
Так мы и провели всё лето.
Беби готовила на керосинке там же в «комнате», я же с детьми играл на лужайке перед домом. Почему–то запомнилось, что всегда на ней было много гусей, которых я боялся, потому что в Тбилиси живыми не видел их вообще.
Часто, перебежав улицу, мы убегали на поляну на вершине горки, где ползали по руинам разбомбленной немцами церкви. Отсюда открывался очень красивый вид на море, корабли на рейде, часть порта…
Пацаны сказали, что во время войны порт был базой всего флота, поэтому немцы его много бомбили и хотели торпедами взорвать мол. И показали на каменную стену с проходом посередине, окружающую порт с моря.
(Пацан, танкер, рейд, мол, смерч — сколько новых слов узнал я сразу!)
Почему–то в то время несколько раз мы наблюдали сверху за смерчами в море.
Пару раз, как мне помнится, после штормов волны выбросили на берег мины, одна из которых взорвалась за рыбзаводом. А ещё одну военный корабль пограничников подорвал, расстреляв в море неподалёку от рейда, где обычно стояли танкеры–нефтевозы, ждущие погрузки.
Каждый день мы с беби (а было ей тогда всего лишь 50 лет!) спускались в город по длинной лестнице, в которой было, думаю, с полторы сотни ступеней, к началу центральной городской улицы имени Карла Маркса. Здесь был большой пустырь, вокруг которого стояло несколько сохранившихся  и построенных после войны домов.
Отсюда начиналась тенистая аллея, тянущаяся вдоль середины улицы. Под сохранившимися ее деревьями, в тени и прохладе, на скамейках, стоящих по обе ее стороны, сидели мамы с детьми, старики, отдыхающие...
С торцовой стороны улицы стояла почти избушка — маленький одноэтажный домик ресторана «Чайка».
Запомнился уютный зальчик, столов на шесть–семь, с небольшой эстрадой в глубине и красивой ёлкой в левом от входа углу.
(Значит, я застал его и позже, во время своих зимних каникул, когда приезжал к папе уже «самостоятельно». Так как я, по слухам, был спокойным ребёнком, меня сажали в Тбилиси в купе и просили кого–нибудь из пассажиров и проводника присмотреть за мной, а папа встречал).
Говорят, что у него были просто «волшебные руки».
Он довольно быстро заслужил авторитет хорошего хирурга и его уже стали узнавать на улице. Кроме того, папа неплохо пел и прекрасно играл на слух на пианино, так что, думаю, он не пропустил бы возможность сыграть на ресторанном рояле. Как бы там ни было, когда мы с ним заглядывали в «Чайку», работники ресторана ему всегда были рады, просили сыграть что–нибудь «для души», а мне жарили картошку или оладьи, даже если их не было в меню.
Через два–три года снесли и ресторанчик «Чайку», и останки старого Дворца моряков и стали строить новое большое здание с кинотеатром, библиотекой и  всякими кружками. В отдельном крыле Дворца был и закрытый Клуб для иностранных моряков, куда обычные люди не могли попасть без спецпропуска «компетентного органа» (не помню, как он тогда назывался).
Вообще–то, надо сказать, что портовый город жил по особому режиму: например, на берегу моря нельзя было находиться после определенного часа, вдоль берега по суше патрулировали пограничники с собаками, а со стороны моря — пограничные катера. Кроме того, с мола на входе в порт и с горы Кадош мощными прожекторами «прощупывали» видимую часть побережья, поверхность моря, корабли на рейде, территорию порта... — всё, куда дотягивались лучи.
Что касается города, то по нему ходили морские и армейские патрули — по три человека.
Милиция, в свою очередь, следила еще и за тем, чтобы никто из обычных лиц не «вступал в контакт» с иностранными моряками! А их было довольно много, так как Туапсе уже тогда был крупным международным торговым портом, куда постоянно заходили иностранные нефтеналивные суда–танкеры.
Позже, сменив военные патрули, к наблюдению за порядком присоединятся еще и члены «Добровольной Народной Дружины» (ДНД), куда, в помощь милиции, со всех учреждений и предприятий по графику, особенно, в выходные и праздничные дни, выделяли сотрудников.
(Честно сказать, через пару десятков лет, я и сам несколько раз дежурил в ДНД, за что мне дополнительно к отпуску давали по три дня за каждое дежурство, а это, признайтесь, очень даже ценно, когда в семье дети). 

Итак, мы спустились по лестнице с Церковной горки к улице Карла Маркса, прошли мимо ресторана «Чайка» и повернули направо, в сторону моря.
Слева идёт высокий забор СЭС. (Позже я узнал, что это сокращенно Санитарно–Эпидемиологическая Станция).
Знакомые мальчишки объяснили мне, что за забором сидят злые люди для всех работников порта. Когда они выходят, то очень строго следят, чтобы у всех были чистые руки перед едой и никто не пачкал на работе. Что ж, мне, сыну хирурга, которого отец научил мыть руки так, что до сих пор делаю это, будто иду на операцию, такое объяснение было понятно.
Правда, чуть позже, когда я познакомился с будущим главным врачом СЭС, дядей Эдиком Мазманяном, и его детьми (они были помладше меня), я понял, что он совсем и не бабайка, а почти такой же, как и мой папа. Одно мне было очень обидно: он ходил в очень красивой офицерской морской форме, а у папы в больнице у всех её отменили! 
Пройдут годы, и я, к тому времени студент старших курсов мединститута, три летних сезона буду исполнять
обязанности врача портового пионерлагеря.
Вот когда мне пришлось самому непосредственно познакомиться с деятельностью СЭС!
Эти «злыдни», среди которых особой строгостью выделялась врач Чёрная (!), иногда возглавляемые лично Эдуардом Павловичем, раза два в неделю приезжали в лагерь и проводили комплексную проверку всего и вся!
И должен с гордостью сказать, что папе ни разу не пришлось за меня краснеть не только перед ними, но и перед проверяющими из Новороссийского пароходства.

Итак, мы с беби проходим мимо СЭС и пересекаем по протоптанной дорожке большой пустырь, спускаемся в неглубокий овраг, переходим осторожно по уложенным на дно большим камням речушку с неприличным названием и поднимаемся к железнодорожному пути.
По нему часто маневрировали длинные грузовые составы, перегоняя туда–сюда вагоны или платформы и иногда, как назло, надолго застывая на месте. Если их начало или конец были далеко, то нетерпеливые люди или перелезали на другую сторону пути, карабкаясь по высоким и неудобным лестницам вагонов, или протискивались под ними. Но это было очень опасно, так как состав мог дернуться с места в любую секунду.
Мы с беби, конечно, или обходили поезд, или  ждали, когда переход освободится и можно будет  спуститься по крутой насыпи к Ближнему пляжу!
О, этот свободный участок берега порта!
Слева он был ограничен пристанями, где стояли разные портовые буксиры и катера. За ними располагались нефтеналивные пристани, куда швартовались огромные танкеры. Я до сих пор помню потрясение, которое испытал, увидев так близко большие корабли!
Пляж разделялся пополам выступающими в море сваями скелета разрушенного пирса, к которому когда–то приставали пассажирские и прогулочные суда.
Берег пляжа был покрыт преимущественно галькой и обкатанными, плоскими камнями, но ближе к воде он был песчаный. Вход в воду — пологий метра два, потом не очень резко, но значительно для меня, углублялся, так что я барахтался в этой прибрежной зоне.
Но и здесь было интересно — ловил маленьких крабов, искал и находил ракушки.
Иногда проплывали стайки маленьких рыбок, а как–то раз я увидел какие–то вертикально плавающие крючочки, — оказывается, это были морские коньки!
Вот какая была чистая вода — раз они водились!
Правда, иногда близость с кораблями приводила к тому, что вдруг откуда–то приплывали мазутные пятна, и, хотя все купались осторожно и пытались как-то их отогнать, не обходилось без оттирания керосином, придя домой.
Однажды папа, который пропадал на работе, всё же выбрался к нам, и мы вместе покатались на глиссере!
Мы сперва медленно подплыли ко входу в порт, получили разрешающую отмашку пограничника у будки маяка на молу, а как только немного отплыли подальше, стали быстро набирать скорость.
Уже через минуту мы неслись по морю на бешеной скорости, задрав носовую часть глиссера и подпрыгивая на волнах, делая крутые повороты так, что при этом за нами вырастал широкий хвост брызг. Как у павлина!
На обратном пути, когда уже сбросили скорость, мне даже разрешили держаться за руль и немного его крутить.
Восторг от всего был, конечно, неописуем!
(Потом–то я понял, что матрос, учитывая возраст и важность пассажиров, конечно, совсем даже не лихачил. 
Но всё равно — я–то летел над водой!)

В общем, я вдоволь барахтался себе в воде у берега, учился кидать плоские камни так, чтобы они  подпрыгивали на воде, строил запруды, башни и тоннели из песка, или закапывался в него. Ну и, конечно же, съедал всё, что беби старалась незаметно подсунуть.
(«Слава богу! Ребёнок начал что–то есть!»).
Я так был увлечен своими делами, что совсем не обращал внимания на бебину оперированную ногу.
Дело в том, что, когда я был еще совсем маленьким, беби, сходя на остановке с трамвая, упала и нога попала под тронувшийся было вагон.
Хорошо, что это случилось неподалёку от Института травматологии, где пришлось отрезать четыре «малых» пальца, оставив большой и сделав пластику стопы.
И вот этой оперированной стопы я почему–то боялся.
(Теперь вам должно быть понятнее, почему беби была всегда особенно осторожна и терпелива на переходе железнодорожного пути, – обжегшись на трамвае, она дула на поезд).
 Очередное небольшое историческое отступление, точнее — заглядывание в будущее: о событии, которое вскоре произойдет на этой же акватории порта.
Когда мой дядя Павлик (Пако) женился на Биане, они приехали к папе в Туапсе. Конечно, папе хотелось показать молодой невестке все прелести приморского города и он  предварительно договорился с нашим соседом, у которого   была большая рыбацкая шлюпка, чтобы тот нас покатал.
В порту была лодочная  станция, где можно было взять напрокат лодку и на веслах походить по акватории, но  разве можно сравнить хождение в порту на лодке с веслами с хождением под парусом в открытом море! Да еще для таких сугубо сухопутных горожан, как мы!
Папа не смог из–за операции пойти с нами и мы сели в баркас дяди Вовы, который, на зависть пляжникам, начал веслами выгребать к выходу из порта.
Погода была хорошая, дул легкий ветерок. Получив  разрешающий знак на выход из порта, дядя Вова решил поставить парус. Но то ли внезапный порыв ветра, то ли мы ему помешали, но парус как–то дернулся, лодка стукнулась о мол, перевернулась и мы оказались в воде.
Ясное дело, никто из нас плавать не умел, но, слава  Богу!, не пошли сразу камнем ко дну.
Дядя Вова успел напялить на меня мой плавательный круг и начал спасать молодых, которые, барахтаясь в воде, всё пытались подтолкнуть друг другу единственное весло, до которого им удалось дотянуться. Тут, на наше счастье, подоспела какая–то прогулочная лодка, нас всех (а вместе с Бианой и моего будущего двоюродного брата Петю, о существовании которого не догадывались), благополучно вытащили из воды и отвели на берег. А так как больница была близко от пляжа, то папа еще даже не успел начать операцию, а только мылся, когда мы пришли в нее.
А мыть руки перед операцией — это целый ритуал:   долго моют руки мылом и щеткой, мажут спиртом и  йодом... С тех пор и я так же тщательно мою каждый палец в отдельности и насухо вытираю руки.
Но не будем отвлекаться!

Глава 2
Накупавшись и съев всё принесенное, мы с беби уходим с пляжа, взбираемся на откос, форсируем сперва железнодорожный путь, потом овраг с речкой и пересекаем знакомый нам пустырь, но уже по другой протоптанной дороге, которая выводит нас к началу улицы Горького, как раз к палисаднику у торца двухэтажного здания Больницы порта, где работает хирургом мой папа и сын беби.
Мы, обычно, не заходим к нему потому, что он или «сидит на приёме», то есть в кабинете на первом этаже и смотрит больных, или же находится наверху, где больные лежат в палатах, а папа делает им операции.
Но пока несколько слов о только что пересечённом пустыре, который у нас, детей, назывался «поляна».
Здесь мы несколько лет играли в футбол, прятки и разные игры, или просто с воплями прыгали сверху на огромную кучу соломы, которую кто–то сбросил в овраг.
Надо сказать, что поляна наша была весьма изрыта сохранившимися с войны воронками от бомб и снарядов, и местами заросла кустами, так что было где прятаться.
К слову, это место приглянулось не только нам, но, как видно, и взрослым дяденькам, потому что здесь военкоматом часто проводились учения и смотры по оказанию первой медицинской помощи в «боевых» условиях. Естественно, коллектив больницы порта принимал в этих мероприятиях активное участие, а так как папа был хирургом, то основная нагрузка и ответственность ложилась на него. (На фото папа сидит посередине во втором ряду).
Но, как видно, он справлялся с этим хорошо, раз на стене кабинета главного врача я позже увидел Почётные грамоты, полученные в те годы.
Можно сказать, что и я внёс в это дело свою лепту, так как из–за маленького роста и веса часто участвовал в смотрах, изображая раненого. Мне накладывали шину, волоком тащили из воронки до «безопасного» места и на носилках бегом доставляли в медпункт.
И я не помню, чтобы хоть раз уронили.
Пройдут годы... Ближний пляж укрепят бетоном и возведут здание Морвокзала. На месте скелета пирса, со свай которого мы рискованно ныряли за раковинами рапанов, построят пассажирскую пристань. А на месте поляны разобьют красивый бульвар с мемориалом.

На левой же стороне этой улицы, противоположной больничной, кончается забор СЭС и стоит жилой дом, где обитает семья Мазманянов. Рядом — два  двухэтажных здания старой постройки, расположенные под прямым углом друг к другу, оставляя вход во двор.
В том, который образует угол на пересечении с улицей, ведущей к Дальнему пляжу (забыл тогдашнее ее название, но после полёта Гагарина она станет носить его имя), папе позже дадут комнатку в коммуналке.
Единственное, чем она мне запомнилась, так это печью, которую папа топил углем.
По воспоминаниям мамы, когда я родился, мы вместе с папой жили в её доме, где грелись и готовили пищу на печке. Папа, демобилизовавшийся после войны из армии, учился тогда в мединституте.
В ту зиму ему как отцу новорожденного ребёнка дали много угля. Оказывается, он так растапливал им железную печь, что та раскалялась докрасна, и в комнате становилось настолько жарко и душно, что приходилось открывать окна. Беби сердилась на него из–за этого: мол, уголь дали не для того, чтобы обогревать город. Так что, как видим, кочегарский опыт у папы был!
Он иногда будет брать меня с собой на ночные дежурства, и я буду спать на больничной кушетке в маленькой «автоклавной», где стояли большие блестящие аппараты для стерилизации операционного материала и инструментария. Мне очень нравились эти дежурства еще и потому, что повара, узнав, что я тоже «дежурю», всегда присылали что–нибудь вкусненькое или пекли пирожки с капустой, которые я очень любил и люблю до сих пор.
Надо сказать, что, по всеобщему мнению, едок я был всегда очень плохой, и раз уж ел то, что они давали, значит, готовили повара прекрасно. До сих пор помню вкус борща, котлет с макаронами, больничного компота из сухофруктов и застывшей плёнки на поверхности вишнёвого киселя.

Вернёмся на улицу перед больницей.
Эти два дома и сараи, стоящие вдоль задней стены забора СЭС, образовывали внутренний двор, который со стороны параллельной улицы Карла Маркса был ещё открыт. Здесь начиналось какое–то строительство.
На этом месте через полтора года порт построил трёхэтажный дом, в крайнем подъезде которого, ближе к морю, папе дали, наконец, двухкомнатную квартиру на первом этаже. Она была сказочной: со всеми удобствами, раздельными ванной и туалетом, широкой передней с коридором, куда справа открывались двери большой кухни и двух комнат, прямо была дверь в ванную с дровяной колонкой для нагрева воды, а слева — двери вместительного чулана и туалета. Отопление тогда было центральное, из кочегарки во дворе. Под нами был сухой и теплый подвал с сараями для жильцов, а в угловой комнате был даже люк в подпол.
Готовили пищу на керосинке или керогазе. (Через несколько лет во дворе установят ёмкости для жидкого газа, который проведут в квартиры, но до этого счастья мы с мамой не дожили, переехав в Тбилиси в 1962 году).

Еще ничего не подозревая о том, что нас будет связывать с этим местом в недалёком будущем, мы с беби проходим мимо папиной больницы, пересекаем улицу и оказываемся на углу открытого базара, который здесь все называют рынком. Чтобы дойти до входа в него, надо было пройти мимо ряда рыбаков, стоящих с корзинами, полными только что выловленной рыбы.
В Тбилиси, на Плехановской, располагался большой рыбный магазин, куда я с удовольствием заходил бы чаще,
потому что в нём был большой бассейн с живыми рыбами, а наблюдать за ними, конечно же (!), очень интересно.
Но в этом просторном помещении всегда стоял такой сильный запах от бочек с селёдкой или килькой, что меня начинало мутить. Может быть, это было еще и следствием неудачной попытки поить меня рыбьим жиром — не знаю, но я так и дожил до начавших редеть седин, что ни разу не пробовал селёдку ни в каком виде.
А кильку ел только жареную, как это делала Биана, большая любительница рыбы, приехавшая ко мне в Туапсе через 45 лет после описываемого сейчас времени. Она даже делала из нее очень вкусные «шпроты».

Итак, мы с беби идём мимо этого рыбного многообразия и у меня разбегаются глаза. Это потом я стал различать кефаль, бычки, барабульку и прочее.
Многие рыбаки держали в руках еще и странных плоских рыб, у которых оба глаза были на одной стороне. Так я познакомился с камбалой, причем, в то время её было много.
Я видел их самого разного размера — начиная с таких, что можно было целиком зажарить на “моей” маленькой сковородке для яичницы, до таких огромных, что были выше меня ростом.
 Насколько я помню рынок того времени, он был не многообразен, по крайней мере, в сравнении с тбилисскими базарами. На большинстве прилавков были картошка, капуста и та же рыба. Нам особенно недоставало зелени, к которой мы привыкли: на туапсинском рынке кроме петрушки и укропа, пожалуй, другой и не было.
Первое время мы привозили «нашу» зелень с собой, но как долго ее могло хватить?!
Поэтому, когда работникам больницы выделили на вышеупомянутой поляне маленькие участки земли, по «сотке», бабушка прислала папе из Тбилиси зёрна киндзы, цицмати, регана, тархуна и др. Папа, на волне первого энтузиазма, посеял всё с помощью соседей и сотрудников, но из–за своей занятости не мог уделять посевам нужного внимания. Однажды,  прополов свои участки и перейдя на папин, эти знакомые принесли ему какие–то неизвестные им травы и спросили, — что с ними делать? Выпалывать или нет? И слава богу, что пришли! Оказалось, вся наша любимая зелень выросла.
Папа, конечно, дал всем попробовать её на вкус и объяснил как и с чем есть, так что вскоре и на других участках появилась непривычная для туапсинцев зелень.
Правда, это продолжалось всего пару лет, а потом участки отобрали и занялись обустройством пустыря.

Прикупив что–нибудь на рынке (немного, так как предстоял нелегкий подъем на горку), мы продолжим движение по этой улице, где справа были ларьки и будочки мастеровых, а также парикмахерская с мастером–армянином,  который, как и тбилисский, сажал меня на доску, положенную на ручки кресла, чтобы как–то поднять до уровня зеркала.
По левой же стороне улицы тянулись два одинаковых пятиэтажных дома, в один из которых я через шесть лет буду часто приходить к однокласснику Вите Кацапову.
Только к тому времени осуществился мой перевод в Туапсе, задуманный еще во время папиного направления сюда.
В классе я особенно подружился с Витей и Сашей Русановым. Может быть, еще и потому, что с обоими одновременно учился в музыкальной школе: Русан и я на скрипке, а Кацап на фортепиано. (На фото наша тройка).
Отец Витьки, фронтовик, чудесно играл на трофейном аккордеоне. Мы с ним каждую осень ходили за каштанами в лес у кирпичного завода.
(К слову, позже окажется, что в тех местах жил Адам, охотник, которого однажды помял медведь и которому папа буквально по кусочкам собрал кости и позвоночник, да так удачно, что на свадьбе его ребенка, родившегося позже, был посажёным отцом. У Адама была пасека и он иногда угощал нас своим янтарным жидким каштановым мёдом, чуть горьковатый вкус которого я тоже помню до сих пор).
Да, так вот Кацап как–то показал мне нарисованную карту придуманного им острова с обозначением гор, рек, озёр и так далее, дав каждому название.
Идея мне очень понравилась: вскоре и у меня было моё островное «государство». У нас были города, порты, армия, флот, мы даже «выпускали» (рисовали) собственную денежную единицу — «бур» (дальше фантазия не завела).
Русан в эти игры не играл — он интересовался техникой и астрономией.

Дойдя до пересечения с перпендикулярной улицей Мира, которая начиналась с расположенного справа здания горвокзала, мы поворачивали налево и, иногда, по ступенькам закруглённого угла дома, заходили в  гастроном или, пройдя мимо, в находящийся рядом книжно–канцелярский магазин. (Кстати, пока я учился в Тбилиси, мы всегда здесь закупали более качественные «московские» или «ленинградские» дневник и тетради, чтобы потом не искать и не стоять там в очередях).
На противоположном углу перекрёстка точно такие же закругленные ступеньки вели в помещение Центральной городской аптеки, где иногда покупали (чаще всего для дяди, Пако) лекарства, дефицитные в Тбилиси.
Так мы поднимались на центральный, тогда, городской перекрёсток: улиц Мира и Карла Маркса, на правом углу которого стоял относительно недавно построенный красивый дом с магазином промтоваров на первом этаже.
В этот дом я тоже попаду как–то раз к однокласснице Тане Афанасьевой. Она была самая высокая девочка, и на общем построении на уроке физкультуры возвышалась сразу за мной, так как я был самый низкий мальчик.
Отец ее был, кажется, капитаном дальнего плавания и дом был уставлен и увешан красивыми раковинами, масками и прочими диковинами, а у нее всегда были «жвачки» — жевательные резинки, да еще и разного вкуса!
Это была мечта каждого чуть подросшего ребенка того времени. Дети бегали за тем, у кого была жвачка, и, даже если тот её уже жевал, просили «сорок», то есть хоть чуточку, если не насовсем, то хотя бы пожевать и вернуть.
Вообще–то, в те строгие времена жевать жвачку в открытую, тем более — в общественных местах, было не принято. Могли начать выяснять откуда она у вас взялась, не «вступали ли в контакт» с иностранцами, а в школе могли исключить из пионеров или комсомола.
В общем, неприятностей было не избежать.
Но это не пугало «фарцовщиков» — как презрительно называли особо отчаянных молодых людей и даже школьников, которые на улице подходили или подбегали к иностранным морякам, стараясь как можно скорее купить или обменять у них всё, что возможно.
Тогда–то я и услышал впервые от пацанов во дворе такие наиболее ходовые при этих рискованных «контактах» английские слова как «чевин гум» (жевательная резинка), «хау мач?» (сколько?) и «чейндж» (обмен).
Единственным легальным источником всего «такого»: жвачек, шариковых ручек (тем более — многоцветных, или с женской фигурой в купальнике, обнажающейся (!) при переворачивании ручки),  фотокалендарей, полиэтиленовых пакетов, не говоря уже о галстуках, пиджаках, джинсах и прочее, считалось наличие родственника–моряка дальнего плавания.

Если мы с беби возвращались домой, то на этом самом  перекрёстке поворачивали налево, заходили в большой «Продуктовый» (он так и назывался) магазин, или шли по этой стороне мимо обувного магазина до начинающейся стройки того самого дома, в котором папа получит уже описанную мной выше отдельную двухкомнатную квартиру.
Раз уж мы, сделав эдакий круг по двум центральным кварталам, вновь оказались на этом месте, скажу, что хотя у нас вместе с квартирой появился уже и свой адрес, — ул. Карла Маркса, дом 4/2, квартира 18, — мы все равно всегда писали папе прямо на работу: Туапсе, Больница порта.
Да! Описывая эту квартиру, я забыл упомянуть, что выключатели в ней были кнопочные и располагались для меня высоковато, поэтому, когда надо было зажечь или выключить свет, я сперва подставлял стул, а когда немного подрос, делал это в прыжке, хлопая ладонью по кнопке.
Мне это нравилось.
Окна нашей квартиры, расположенной на первом этаже, выходили на центральную улицу и летом были всегда открыты.
Уходя куда–нибудь, ключ оставляли на подоконнике среднего окна, которое просто прикрывали снаружи.
(На фото беби и Пако у этого окна)
Если ты хотел увидеть кого–нибудь из жителей этого небольшого города, то надо было лишь устроиться подле этого наблюдательного пункта и высматривать его среди прогуливающихся, потому что вечерами все выходили на улицу.
У молодёжи это называлось «прошвырнуться».
Маршрут был один — от площади на пересечении ул. К.Маркса с ул.Победы до горпарка и обратно. Люди гуляли или сидели в сквере, протянувшемся вдоль всего этого пути, или в садике летнего кинотеатра «Победа».
Иногда папа с кем–нибудь выносили на улицу стулья, садились под окнами и играли в нарды. И не было случая, чтобы кто–то из папиных знакомых, пациентов или учениц сестринских курсов, где он преподавал, проходили мимо, не поздоровавшись.

Возвращаясь домой на Полетаева, мы с бабушкой  поднимались по лестнице на горку, присаживаясь отдохнуть на простые деревянные лавки, установленные на двух, не то трёх площадках. Это было удобнее, чем идти в обход по очень крутой дороге без тротуара, на которой негде было сесть и передохнуть.
А что же было на противоположной стороне улицы Карла Маркса до ее пересечения с улицей Мира? 
Сперва был просто обширный пустырь (его вначале заасфальтировали, а позже здесь разбили сквер с большим фонтаном «Каменный цветок»), потом первым строением было административное здание, где располагались, кажется, городские партийные власти, а может, и не только они.
К слову, в нём во время митинга было объявлено об установлении Советской власти в Туапсе.
Потом шли какие–то хибарки и строился жилой дом.
На его первом этаже будет Центральный книжный магазин, где я долго буду частым посетителем, и, благодаря папиным знакомствам, даже смогу приобрести кое–что из дефицитной литературы, например, медицинской, или же  для подросших детей только что вышедшую первую книгу о Гарри Поттере (я проглотил её за ночь чтения в поезде).
 
Если здесь перейти улицу Мира, то на углу стоял старый дом Центральной почты с телеграфом и узлом телефонной связи. Почему–то помнится, что надо было подняться туда по скрипучей деревянной лестнице, а сам дом был покрашен не то в синий, не то в зелёный цвет.
Где–то посередине этой стороны улицы влево отходит очень крутой подъём улицы Тельмана. Зимой, в снег, это была любимая, но и опасная горка, так как  скатившиеся с нее вылетали на проезжую часть дороги.
И ещё скажу, что на этом углу впоследствии возведут новый кинотеатр «Россия».
По противоположной же стороне улицы Карла Маркса в то время шла большая стройка — возводились корпуса длинных пятиэтажных жилых домов. Они были уже почти завершены, когда на крыше одного из них вдруг обрушилась возведённая башенка.
Вскоре эти дома заселили, а на первых их этажах расположились различные магазины и парикмахерская, куда перешли и мастера из будки у рынка, после чего я стану ходить уже сюда всё к тому же мастеру, даже тогда, когда буду приезжать студентом.
Здесь же открылся новый ресторан «Туапсе», ставший  главным в городе, после чего и снесли нашу «Чайку».
К слову, в этом ресторане долгое время шеф–поваром кондитерского цеха работал дядя Тараси, грузин (фамилию которого я, к сожалению, уже забыл), вырастивший плеяду кондитеров. За свои заслуги он был награжден крупным орденом, кажется, Трудового Красного Знамени.
На этой улице, разделяющей новостройки, жила моя однокашница Лиза Страхилевич.
Она мне сейчас рассказала, что среди пациентов ее отца–терапевта, работавшего в той же больнице порта (я помню его как очень опытного врача и редкого диагноста), были племянница писателя Александра Куприна и первая жена писателя Михаила Булгакова, жившие в Туапсе.
Именно Татьяне Николаевне  Кисельгоф (урождённой Лаппа), спасшей М.Б. от тяжелой морфинной зависимости и согревавшей для писателя воду, чтобы отогреть пальцы, закоченевшие от холода в сырой полуподвальной квартире, русская литература должна быть благодарна не только за писавшийся в таких тяжёлых бытовых условиях первый роман «Белая гвардия», а за то, что он вообще стал писателем.
Так мы с вами дошли до пересечения центральной городской улицы Карла Маркса с улицей Победы.
Тут широкая площадь, «перекрёсток пяти дорог», и главными достопримечательностями в то время, на ней были, безусловно, кинотеатр «Родина» и городской историко–краеведческий музей. Он располагался на первом этаже небольшого здания рядом с кинотеатром.

Собственно говоря, на этом месте можно закончить моё ранне–детское «путешествие» по городу вместе с беби, так как дальше мы никуда не забирались, да и в кинотеатр «через весь город» ходили редко.
Поэтому дальнейшие воспоминания будут связаны уже с более поздними периодами моей жизни, хотя и не исключаю, что опять могут быть перескоки во времени.

Часть  II
Глава 1
Раз уж мы остановились на этом продолжении улицы К.Маркса у «Родины», то начну с того, что позже на первом этаже здания кинотеатра откроют зал детского кинотеатра, где будут показывать и художественные фильмы для детей, и сборники мультфильмов. Это была наша радость, так как картины часто менялись, иногда даже посеансно. Детский билет тогда стоил, кажется, 10 копеек.
Если же продолжить путь, взбираясь на горку, то мы придем к школе № 5 — «закадычной» сопернице моей школы № 1 во всех спортивных соревнованиях, смотрах художественной самодеятельности, сборе металлолома или макулатуры... В общем, во всём.
Но мы руководствовались девизом школы и почти всегда его оправдывали: «Первая должна быть первой!»

В центре площади сперва разобьют круглую клумбу,
с которой однажды ночью, когда мы с мамой уезжали на зимние каникулы в Тбилиси, она срезала целый букет красивых роз для знакомых. Это в декабре–то!
В 1964 г. здесь поставят памятник Ленину и площадь станет носить его имя.
Справа от угла площади отходит улица Победы.
Здесь, в полуподвале большого углового дома,  была детская библиотека им. Гайдара, где вскоре у меня будет своя «Карточка читателя».
А в конце улицы, идущей мимо полуразрушенных и старых построек вниз, к железной дороге, позже возведут здание нового вокзала, после чего старый Горвокзал станет чисто автобусным.

Прямо от площади, по правой стороне, отходит ул. Софьи Перовской. На первом же ее углу стоит здание, в котором была столовая. В нее я через 7 лет пару раз зайду, чтобы пообедать по талону (7 руб. 50 коп.), полученному мамой за сдачу крови. (Этот период после развода был очень тяжёлым для нее. Пока ей удалось прописаться и найти работу, она сдала столько своей крови дефицитной группы, что ей присвоили звание Почётного донора СССР).
Немного дальше, с другого края дома, в комнате коммунальной квартиры будет жить семья наших друзей — хирурга Како (Акакия) Бейтришвили и стоматолога тёти Назико, приехавших позже нас тоже по распределению после окончания мединститута.
Потом и они получат квартиру в том же доме на К. Маркса, но на втором этаже другого подъезда. У них была  дочь Лали, на два года младше меня, а позже, уже в Туапсе, родился и сын, Гия. Мы с ними сразу подружились, и можно вспомнить много историй, в том числе и смешных, связанных с шутками папы и дяди Како.
Чуть дальше жила тоже  грузинская семья Аджиевых–Джейранашвили. Они были старожилами — дядя Иосиф уже несколько лет работал инженером на железной дороге, а тётя Женя заведовала той городской стоматологической поликлиникой, где начала свою самостоятельную работу Назико. Будучи долгое время председателем профсоюза медработников, Женя очень поддерживала папу во всём, а когда он заболел, — достала путёвку в нужный санаторий.
Неподалёку жила и другая семья старожилов города:  рентгенолога Иосифа Вачнадзе и Нины — его жены–акушерки, которые пару раз выезжали на два–три года на работу в Алжир, так что с их детьми я встречался реже.
В те годы это было довольно редкой возможностью своим трудом легально заработать более приличную сумму,
хотя государство не только платило своим специалистам, гроши по сравнению с их коллегами–иностранцами, но и валюту, заработанную ими, предварительно обменивало по безбожному курсу на «боны», по которым можно было приобрести что–то дефицитное, но лишь в специальных магазинах «Берёзка» или «Альбатрос».
К слову, последний располагался на параллельной улице рядом с больницей. В нём, когда я поступил в мединститут, папа, через знакомых моряков, купил мне за 12 бонов (кажется, это было около 120 рублей — месячная зарплата врача!) рижский транзисторный приёмник «ВЭФ–Спидола–12». В отличие от обычных, предназначенных для  внутреннего рынка, им можно было ловить станции на более коротких волнах. Правда, и на них многие станции глушились помехами.
 Со всеми этими и другими земляками мы были очень дружны. Даже разъехавшись по городам, мы сохранили и пронесли эти почти родственные отношения до сих пор, хотя и дядя Како, и мои родители, как и старшие Аджиевы и Вачнадзе, уже покинули нас.
Царствие им небесное и вечный покой!
Наверное, они многое вспоминают на том свете.
О том, как часто собирались вместе просто так, не говоря уже о праздниках или днях рождения.
Как шутили, пели, устраивали детские «концерты» (тем более, что в каждой семье, кроме нашей, было по мальчику и девочке).
Как Назико, с которой мы и сейчас изредка говорим и видимся по телефону (дай бог ей здоровья!), умудрялась, за неимением настоящего, «накрывать стол» на деревянном чемодане и устраивать пир, пожарив яичницу с колбасой...

Далее улица Софьи Перовской идет через «перевал», который, в моем представлении, разделял город на две части, — центральную, где мы с вами уже покрутились, и «дальнюю», раскинувшуюся в долине за перевалом, где были городские районы Грознефть и Сортировка.
(К слову, на Сортировке, снимая комнату в частном доме, и жила долгие годы семья Кисельгоф, нашедшая последнее пристанище на городском кладбище).
В те места меня даже во взрослые годы заносило редко, разве что в семью папиной однополчанки Нины Громовой, в частный домик ее дяди — Володи — на склоне горы, почти у самого выезда из города.
Надо было присутствовать на фейерверке веселья, когда она приезжал к нему с Украины.
Везде: на деревьях сада, на дощатом туалете во дворе (причём, с обеих сторон двери), на собачьей будке и так далее, были развешены различные шуточные инструкции, Правила поведения,  призывы и приказы, написанные дядей Володей иногда и в стихотворной форме.
Папа получал в этой семье такое домашнее тепло, что очень любил приезжать к старикам, и всячески помогал им при необходимости. А когда они через несколько лет ушли из жизни, он помог их внуку, Сергею, и его жене Лиде с пропиской в этом доме и трудоустройством, что в то время, да еще и в приморском городе, было делом очень трудным. Серёжа оказался моим одногодкой. Мы подружились, и я тоже любил их навещать в том старом домике.

Чтобы завершить экскурсию (тут я по–врачебному автоматически сперва начал писать слово «обход») по центральной части Туапсе, давайте вернёмся к крутому подъему улицы им. Тельмана, где на углу возведут новый кинотеатр «Россия».
И заодно вспомним о моем школьном друге Саше Русанове, который больше увлекался техническими делами.
Так вот, его мама работала в кинотеатре главным бухгалтером, поэтому, имея свободный доступ туда, Сашка начал сперва помогать киномеханикам, а когда освоил эту не такую уж сложную для него технику, то стал работать уже самостоятельно.
Помню, как он рассказывал нам с Витей в лицах новый фильм «Пёс Барбос и необычный кросс», причём так живо, что когда провёл нас смотреть кино из проекторской, мы — ей  богу! — хохотали меньше, чем от его рассказа.
 Теперь же по Тельмана поднимемся к 1–й школе, носившей в моё время имя Антона Макаренко, писателя, педагога и перевоспитателя «трудной» молодёжи в 1920 –1934 гг. Правда, в 1964 году ее переименуют и назовут именем писателя Николая Островского.
Интересно для нас то, что, оказывается, принимая мои документы при переезде, в школьной канцелярии сперва хотели повторно определить меня  в 5–й класс. Это вызвало недоумение бабушки, которая настояла на том, чтобы папа добился официального обоснования почему ее отличника– внука фактически оставляют на второй год.
Как видно, таких оснований не нашли, и я пошёл учиться в 6–г класс, где вскоре познакомился и подружился с вышеуказанными Сашей и Витей.
Правда, до этого могло и не дойти, так как в первый же день занятий я оказался в кабинете грозного завуча школы Натальи Фёдоровны за то, что на одной из  перемен научил одноклассников занятию, которым мы увлекались в Тбилиси, — изготовлению из деревянной перьевой ручки того, с чем позже познакомились как с «дартсом», и, естественно, технике его метания в школьную доску.
Итак, никаких трудностей с адаптацией в классе у меня не было. Они были лишь у некоторых соучеников, пока они не привыкли правильно произносить моё имя.
А вообще–то, как только меня в Туапсе не называли! Один раз пришлось даже подраться с братьями Пика.
Это было во время тренировки в секции водного поло.
Дразнясь, они очень противно «гекали» и всяко коверкали моё имя. Причём, зачинщиком был зачастую младший брат, который прятался сразу за спину старшего.
Однажды я не стерпел и сцепился с обоими, хотя драчуном никогда не был. Тренер нас быстренько разнял, но младший, гадёныш, исподтишка успел при этом укусить меня в мизинец так, что ноготь сразу почернел.

О школьных годах можно долго вспоминать, но сейчас расскажу о том, что на входе в школу часто стояли  дежурные, проверявшие не забыл ли кто–то дневник или физкультурную форму, чистые ли руки, пострижены ли ногти, не грязная ли обувь. Могли «завернуть» домой и за то, что пришел не в школьной форме. Уже не говорю о старшеклассницах — никаких вольностей с причёсками, украшениями, маникюром, помадой или тушью для губ или ресниц, укорочением платьев–юбок, разрезов и вырезов на них. Ни–ни!
Следили за тем, конечно, чтобы и у мальчишек были «нормальной» длины волосы и причёски, а штанины не были слишком заужены («дудочками») или, наоборот, расширены («морским клёшем»). И никаких джинсов!
В коридоре первого этажа у лестницы, ведущей наверх, висели две доски так, что пройти мимо, не обратив внимания, было невозможно. На них по понедельникам менялись записи, знание которых строго проверялось на уроках русского языка.
На одной доске писали в столбик «трудные» слова и их проверочные, разные синонимы–антонимы–омонимы и так далее. На другой — примеры предложений на трудные правила правописания, исключения из них и тому подобное. Приводились часто типовые примеры как писать автобиографию, заявление, объяснительную или докладную записку. (К слову, многое из этого пригодилось в жизни).
Ну и, конечно же (!), учебная неделя начиналась с пятиминутной политинформации на первом же уроке — кто–то из учеников рассказывал о важных событиях в мире и стране, произошедших за предыдущую неделю.
Однажды я забыл подготовиться и придумал, что в Грузии археологи откопали что–то уникальное (сейчас не помню что).
Вот так–то!
По каким–то ассоциациям вдруг вспомнились события  весны 1962 года, когда учился в 9–ом классе. Тогда была очень напряженная обстановка вокруг Острова Свободы — Кубы, которую поддерживал СССР, что позже чуть не привело к ядерной войне с Америкой. Интересно было бы послушать сейчас наши тогдашние политинформации.

Были ещё и великие победы в народном хозяйстве, создавшие предпосылки к началу успешного строительства Коммунизма в стране, который должен был быть построен окончательно к 1980 году, и в котором мы, тогдашние школьники (естественно, внося свой вклад в исторический процесс строительства нового общества хорошей учебой, сбором макулатуры и металлолома, а также помощью при уборке всякого урожая), должны были счастливо жить.
Для того, чтобы вклад этот был более весомым, в школах было введено производственное обучение, и у нас два дня в неделю не было уроков (!), так как по средам и четвергам (что нам нравилось особенно) мы ходили в гараж морского порта и городской пожарной команды, где меня научили клеить поврежденные камеры и менять колеса у  больших машин (разбортовка их монтировками и кувалдой была связана с большими физическими усилиями, которые были выше моих возможностей).
К слову, эти навыки пригодились потом, когда у меня появился «Запорожец», а потом и велосипед.
Конечно, всё, о чем я писал выше, кроме остального прочего, было важно и оказывало на нас влияние, но все же мои теперешние ассоциации связаны с другим событием,  с вышедшим тогда на экран цветным фильмом «Человек–амфибия» по научно–фантастическому роману А. Беляева. Трудно представить, какой фурор вызвал тогда фильм!
Особое впечатление производили кадры, на которых Ихтиандр в серебристом костюме спасает хоть и воздушно–хрупкую, но все же утонувшую героиню Гуттиэре, которую играла совсем еще юная Анастасия Вертинская, красиво лежащую в желтом купальнике среди водорослей.
Дело дошло до того, что дирекция школы (а она была чрезвычайно строгой!) организовала коллективный поход всей школой в кинотеатр «Россия»!
Это мероприятие имело для нас, старшеклассников, продолжение: мы писали сочинение о своих впечатлениях.
Естественно, задание мы выполнили, но, думаю, вряд ли кто написал, с каким удовольствием, многозначительно ухмыляясь (как бы пряча фигу в кармане),  распевали:
«Нам бы,  нам бы, нам бы, нам бы  всем на дно!
  Там бы, там бы, там бы, там бы  пить  вино!..»
А девчонки, так те вообще разошлись, — кроме этого куплета они с удовольствием пели совсем другой, который, пожалуй, им нравился больше:
«Эй, моряк! Ты слишком долго плавал!
  Я тебя успела позабыть!
  Мне теперь морской по нраву дьявол —
  его  хочу любить!..»
И хотя песня, как видите, была  довольно смелой для того пуританского времени, она звучала отовсюду.
Почти так же часто, как «Джамайка» в исполнении Робертино Лоретти, или «Оранжевая песня» Ирмы Сохадзе.

Я думаю, вам уже достаточно о некоторых школьных порядках, поэтому, выйдя из её здания, пройдем до угла короткой улицы Тельмана, перейдем начинающуюся здесь улицу Коммунистическую, ведущую направо, в гору, и подойдем к стоящему на углу зданию музыкальной школы, в которой я продолжил учебу по классу скрипки.
Тогда я не понимал, как мне повезло, что попал к чудесному (как я поздно осознал) человеку — Валентину  Ивановичу Гердзюсу, «настоящему скрипачу», как их изображают: высокому, худому и сутулящемуся. Это был прибалт со светлыми прямыми волосами, которые падали ему на лоб. Не прерывая игры на скрипке, он отбрасывал их характерным движением головы, или неуловимым жестом руки со смычком.
Однажды, уже поздним вечером проходя мимо здания музыкалки, я услышал мелодию “Интродукции и рондо–каприччиозо” Сен–Санса. В том, что это играл именно он, у меня никаких сомнений не было (да простит меня вторая преподавательница по скрипке!)
И даже сейчас, когда слушаю это любимейшее моё скрипичное произведение, я вижу в глубине классной комнаты его сутулую фигуру, ниспадающие волосы и, как мне кажется, закрытые глаза на бледном лице.
Но даже Валентин Иванович не смог добиться ни от меня, ни от Саши Русанова, чтобы мы, лентяи, занимались хотя бы по 15 минут в день.
Мы умудрялись прямо с листа играть на уроке то, что должны были несколько дней разбирать дома. Думаю, если бы мы приложили чуть больше усилий, то, вероятно, в таких руках из нас мог выйти толк.
Впрочем, скрипка всё же сыграла очень важную роль в моей биографии, когда буду поступать в Целиноградский мединститут, но об этом написано в своём месте.
(См. «Целиноград. Главпочтамт. До востребования»).
Если по Коммунистической мы поднимемся вверх, то на пересечении с улицей Красной армии справа увидим пятиэтажный дом, на третьем этаже которого папе в 1968 году дадут однокомнатную квартиру, куда вновь станут приезжать все наши.
(Дело в том, что после ухода папы из дома и развода с мамой, он женился на женщине, которую у нас не приняли, и все шесть лет, пока он не развёлся и с ней, никто к нему не приезжал).
Поэтому получение папой однокомнатной квартиры на улице Красной армии было радостью не только для него, но и для всех родственников и друзей.
С этой квартирой и у меня тоже связано несколько смешных и приятных воспоминаний, но, главное, сюда я привозил мою Нину (в сопровождении двух её подружек–дуэний), чтобы познакомить с папой, так как собирался сделать ей предложение.
Трагикомичная история о том, как мы вчетвером не на жизнь, а на смерть боролись с камбалой, чтобы ее сперва разделать, а потом и нормально пожарить, займёт много места, поэтому опустим ее. (См. «Одри или Беата?»)
Намекну лишь, что папа хотел доставить таким гостьям удовольствие жареным филе камбалы и попросил знакомых рыбаков поймать её, но его самого неожиданно вызвали на работу и он, ничтоже сумняшеся в способностях девушек, доверил им приготовление блюда.
Важно лишь то, что, невзирая на случившийся казус, папа одобрил мой выбор. Правда, вот уже 54 года после того случая я не ел жареного филе камбалы.

Глава 2
Давайте теперь вернёмся к углу у музыкальной школы и спустимся немного вниз к тому месту, где заканчивается улица Мира и плавно начинается, как вы думаете, какая?
Конечно же, улица Ленина!
Не обойдём вниманием и стоящее на левой стороне здание городской милиции, где мне в своё время поменяют паспорт, у которого истекал срок действия.
По правой же стороне мы обогнём дом, где жила    моя одноклассница Лариска Вайсбрейт, которую Сашка с Витькой дёргали за косу и дразнили «Рыжей».
Собственно, она и была рыжей, обильно веснушчатой, с зелёными глазами и настолько светлыми бровями и ресницами, что казалось — их  вообще нет.
Она была жутко кокетливая, небольшого роста, худая,  поэтому, наверное, ее и выбрали на роль Маши в школьном спектакле «Маша и Медведь», где наш физрук, Виталий Алексеевич  Хазанашвили, таскал ее в плетёном коробе по сцене Дворца моряков на празднике Дня нашей школы.
Если немного пройти по этой улице, то слева, в глубине двора, куда надо было спуститься по откосу, стоял дом, в котором жил Сашка Русанов, он же Русан. (К слову, вместе с сестрой, Олей, которую тоже дразнил «рыжей», хотя, по сравнению с Лариской, она была лишь рыжеватая).
Во дворе стоял сарай, в котором он, собрав нечто вроде телескопа, устроил «обсерваторию».
Здесь Сашка показывал нам звёзды, хотя то немногое, что удалось запомнить, видно и невооруженным взглядом: созвездия Большой Медведицы, Ориона и Кассиопеи, планету Венеру; научил как находить Полярную звезду, а также Альдебаран из созвездия Тельца (само это созвездие, к моему стыду, я целиком так и не научился выделять). 
Впрочем, даже этих скудных знаний мне вполне хватало во время свиданий с девушками в звёздные ночи.
(До женитьбы на Нине, разумеется!)

Напротив спуска к дому Саши, на взгорке, жил его друг детства Саша–грек. Однажды я увидел, что из калитки их дома выкатывается Элефтер Христофорович — мой учитель по географии из Тбилиси, которого прозвали «шар в кубе», потому что он сам был приземистый, толстый, с большой почти лысой круглой головой, и когда он тащил в класс большой глобус, — это была еще та картина!
Оказалось, что он родственник Саши–грека.
И непроизвольно получилась наглядная демонстрация того, как огромен мир, которому он нас учил, и как, в сущности, он тесен!
Если пойдём по улице Ленина дальше, то дойдём до развилки, где прямо перед собой увидим старое здание Городской бани, которая, как мне кажется, в то время была единственной в городе. Можно сказать, что отмечаем ее ещё и потому, что за все годы, прожитые в Туапсе, никто из нашей семьи в ней не бывал.
Около бани всегда стояла цистерна–прицеп с пивом или квасом, возле которой крутились любители.
Здесь влево вверх уходит улица Кирова, которая, извиваясь по склону горы, взбирается до пересечения с окончанием уже родной нам улицы Полетаева. Отсюда, огибая гору, она, став Новороссийской,  спускается в район города, который называется Паук, пересекает его и, выйдя за тогдашнюю границу города, продолжается в шоссе, ведущее (к слову, мимо села Агой с пионерлагерем, о котором скажу позже), в Новороссийск, Краснодар и далее .
Мы еще посетим тот район, сейчас же останемся у бани по эту сторону горы и обратим своё внимание на  деревянную будку, стоящую на ее склоне слева, к которой и сверху и снизу ведут хорошо утоптанные дорожки.
Это — одно из самых востребованных в своё время мест в городе, куда со всей окрестности с раннего утра до позднего вечера стекался народ с разного вида и величины ёмкостями, привычно выстраиваясь в очередь за КЕРОСИНОМ.
Я не был исключением — тоже покупал его здесь, то спускаясь по Майскому переулку от ул. Полетаева, пока мы жили на Церковной Горке, то поднимаясь по нижней дорожке, пока жили на Карла Маркса.
Если же продолжить путь дальше, обойдя  баню и цистерну справа, то мы скоро окажемся у здания Городской больницы.
Папа, когда только–только начинал самостоятельно оперировать, познакомившись с опытным заведующим хирургическим отделением этой больницы, часто приходил к Н.М. Матвееву (которого за глаза называли «Борода» за широкую окладистую бороду), и многому у него учился. 
Здесь же я лечился у чудесного врача–терапевта и человека Валентина Ивановича Коваленко.
А за время пребывания в больнице постиг тонкости игры в домино (не только в «телефон», но и, что важнее и ценнее, в высшую разновидность «костяшек» — «морского козла»). Причём, так, что заслужил авторитет у бывалых моряков, часто звавших меня в партнёры, а это дорогого стоит.
Почти через год, когда мама уже будет работать здесь операционной сестрой, папу попросят провести сложную операцию.
Это была не только первая встреча моих родителей после развода, но и первый случай их совместной работы, да еще и такой ответственной, когда важно полное взаимопонимание без слов.
Ведь опытная операционная сестра, зная возможный ход операции, должна уметь в любой нештатной ситуации предвидеть какой инструмент или материал может срочно понадобиться хирургу, заранее подготовить его и вовремя подать.
Но всё прошло очень хорошо и, завершив операцию, папа поблагодарил всех помощников.

Пройдя по грунтовой дороге мимо больничных строений, мы приблизились к «Варваринке» (по нашему — к «Варварухе»), где у основания горы, поросшей лесом, на «школьном» участке земли нас пытались научить сажать и различать всякие растения.
 Когда мне ребята в первый раз предложили сбежать с  урока в лес, для чего всего–то и надо было что пролезть сквозь забор, слегка отодвинув доску, я сперва заколебался. Ведь до этого я не сбегал с уроков.
Но сейчас я учился в другом городе, новой школе, с новыми одноклассниками, короче — началась новая жизнь! — и я, впервые в жизни, вступил ногою в НАСТОЯЩИЙ  ЛЕС!
Как вы поняли, я не Тургенев и не Пришвин, и не мастак описывать красоты природы, но сама необычность ситуации, это совместное карабканье по крутому склону горы, цепляясь в особо трудных местах за ветки, или даже корни деревьев и кустов, название которых я даже  не знал, этот совершенно другой, лесной воздух и солнечный луч, пробивающийся сквозь ветви, производили на меня сильное  впечатление.
Наконец, мы выбрались на поляну, и ребята начали собирать «ажину», колючие кусты которой переплелись с «фундуком». Конечно, я и до этого ел как ежевику, так и маленькие орехи, но здесь это имело совсем другой вкус!
Я сказал ребятам, что люблю ежевичное варенье, и что такие орешки у нас называют «тхили» и они пытались с придыханием произнести первую букву.
А когда я сказал, что большие, целые «грецкие» орехи, у нас называют «какали» (в отличие от очищенных, которые — «нигози»), они чуть ли не повалились на землю от смеха, хотя я ничего смешного в этом не видел.
То ли из–за возникшей небольшой неловкости, то ли из–за того, что я так ловко лазил вместе с ними и не хныкал от царапин и заноз, пацаны, очевидно, решили, что мне всё же можно доверять. Пошушукавшись немного, они достали бумагу, спички и начали собирать сухие листья и мох.
Я набрал сухие ветки для костра и очень удивился, когда пацаны начали крошить собранное, накладывать на обрывки бумаги и скручивать в папироски. Так я освоил на практике как сделать самокрутку «козью ножку».
И вообще, что такое — самому курить.
Во рту был какой–то приятный кисловатый привкус, и знатоки объяснили, что это от листьев клена.
У мха был какой–то другой, непередаваемый привкус и запах. В тот день я узнал много чего нового.
Хорошо, что папа был на работе, не видел меня и не унюхал все запахи, когда я добрался до дома!
Так что, по совету ребят, я успел замочить насквозь пропахшую одежду в стирку и даже пообедать, заедая всё изрядной луковицей.
Конечно, потом мы с ними ещё не раз «мотались на Варваруху», где собирались вырыть землянку. Но земля там оказалась такая каменистая, что от этой затеи пришлось сразу отказаться. Зато устроили «штаб» на ветвях дуба, на котором было достаточно мха и сухих листьев. Пацаны,  зная, что мой папа — врач, спокойно относились к тому, что я не увлекался курением.
Не знаю как другим ребятам, но мне в школьные годы пойти и купить сигареты в каком–нибудь городском магазине или киоске было невозможно.
Мне казалось (и, как выяснилось однажды, не зря), что все продавцы меня знают, и факт покупки дойдет до родителей. Естественно, что мне этого больше не хотелось.
Как–то, взяв рогатки, мы, кажется, в том же составе нашей «тройки» (Витя, Саша и я) и приблудной собаки Альмы, бродили по Варварухе, надеясь поохотиться на перепёлок, якобы задержавшихся там во время перелёта. Их, к сожалению, нигде не было видно, зато нас окликнул какой–то грибник, обнаруживший неразорвавшийся снаряд, оставшийся после войны. Мы не особенно удивились этой находке и с радостью согласились сторожить место, пока он сходит за сапёрами из военчасти, располагавшейся неподалёку.
Наивные, мы надеялись, что если не во всесоюзной «Пионерке» (как это часто бывало), то уж в районной–то газете «Туапсинская правда» напишут про то, как помогли обезвредить «эхо войны».
К нашему глубокому разочарованию, ни про нас, ни даже про обнаруженный снаряд не появилось ни строчки в газетах, ни слова не прозвучало и по местному радио.

Выберемся из этого (в то время) городского тупика и вернёмся к нашему дому на ул. Карла Маркса, корпуса  которого полностью замкнули пространство между домами со стороны центральной и боковой улиц.
При этом образовался довольно большой (по крайней мере, для детворы) закрытый двор, где мы летом пропадали целыми днями, если только не сбегали на уже знакомую вам полянку.
Администрация порта, которому принадлежали эти дома, построила в центре двора детскую площадку с большой песочницей и лодкой–качалкой, окружив ее клумбами, между которыми стояли два стола с лавками, быстро облюбованные любителями домино, а остальную территорию заасфальтировала.
Я говорил, что перед домом раньше был большой пустырь, который сперва просто заасфальтировали. Как–то раз в город приехал цирк с аттракционом «Мотоциклы на вертикальной стене» и начал возводить там шатёр.
Мы, дети всех близлежащих улиц, с нетерпением ждали его открытия. И вот, в один прекрасный день, все услышали страшный треск и рёв мотоциклов, раздавшийся из шатра. И с тех пор почти два месяца жители не только близлежащих домов не знали покоя!
С первых утренних прогревов, отлаживания моторов  и тренировок, до позднего вечера после нескольких сеансов представления (слово «шоу» мы тогда тоже не знали), на площади раздавался или рёв и треск мотоциклетных двигателей (очевидно, для большего эффекта они были без глушителей), или, на всю мощность больших динамиков, играла музыка. Мы все уже возненавидели эти постоянно повторяющиеся песни.
Несколько раз, когда были особо урожайные годы, на эту площадь грузовиками привозили и сгружали прямо на землю арбузы. Продавали их буквально за копейки, но более старшие и смелые мальчишки таскали их, благо, оград у этих куч не было. «Храбро добытое» лакомство  раскалывалось на столе во дворе и дружно, без всяких там ножей и вилок, поедалось детворой.
И никакие сторожа нас не гоняли!
Помню, что в тот период мы, собираясь где–нибудь, любили хрустеть простыми и дешёвыми кукурузными хлопьями или появившимися в продаже «Хрустящими хлебцами», а нашими сладостями были зачастую ириски «Гематогена» из той самой аптеки на Мира, или мы разламывали и грызли брикеты сухого вишнёвого киселя. Если у кого–то появлялись конфеты, то девочки собирали красивые фантики, играя или обмениваясь ими. К слову, у теперешних кукурузных хлопьев совершенно не тот вкус.
В нашем дворе, кроме всех обычных в то время детских игр, мы играли в «банку на место!».
Не останавливаясь на некоторых нюансах, скажу, что в ней надо было выбить камнем–битой жестяную банку из «кона», пробежать к своей бите, захватить ее и вернуться за «коновую» черту так, чтобы водящий, поставивший банку на место, не «засалил», зацепив своей стопой твою.
Представляете, какие вопли и грохот от ударов камней о банки стоял во дворе!
И, опять–таки, ведь никто нас не прогонял!
Помню, что где–то в то время появились в продаже болгарские конфитюры (клубничный и сливовый). Они нам нравились не только своим вкусным содержимым, но и из–за больших жестяных банок упаковки. И еще помню, что после каникул я всегда увозил несколько плоских, крепких бит, отобранных на пляже, так как в Тбилиси таких камней не было, и играли во дворе у Метревели на ул. К. Цеткин, чем придётся. (Это с крыши их бани мы смотрели кино).
Ещё я привёз из Тбилиси игру в пуговичный футбол, и уже вскоре местами бордюры клумб и асфальт двора были исчерчены от обтачиваемых на них пуговиц, которые таскали из дома.
Вскоре нам во дворе поставили и настоящий стол для настольного тенниса. За ним, в жёсткой конкуренции (так как из других дворов приходили мальчишки, среди которых были и постарше), я и научился играть в эту игру.
Дело осложнялось еще и тем, что, из–за маленького роста, стол был мне высок и я не дотягивался до «мёртвой» для меня зоны около сетки, поэтому противники старались поймать меня на этом. Приходилось выкручиваться за счет ловкости и прыгучести, осваивать «хитрые» подачи.
Они мне очень пригодились позже, когда появились доступные ракетки–«сэндвичи» с каучуковой прокладкой, и стало возможным сильнее закручивать мячи.
В общем–то, эти подачи и до сих пор являются моим грозным оружием, когда предоставляется возможность поиграть в теннис.

Я говорил, что наши друзья–врачи Бейтришвили тоже получили в нашем доме квартиру, но на втором этаже и выходила она на сторону двора. Пару раз, когда кто–то из них забывал ключи от квартиры, я, цепляясь за неровности оштукатуренной стены, по водосточной трубе забирался на их балкон и изнутри открывал им дверь.
Это у меня получалось довольно ловко, но (то ли к сожалению, то ли к счастью) не пригодилось в дальнейшей холостяцкой весёлой студенческой жизни, а Нинин балкон был фактически на уровне четвёртого этажа, да и хилые трубы располагались не так близко от него.
И еще. Так как я рос во врачебной, хирургической семье и, зачастую, в больничной обстановке, я не мог не мечтать стать хирургом.
Наверное, мне было лет десять, когда, вооруженный атласом по биологии, используя  стерильные инструменты и материал, которыми меня снабдили в больнице, по всем правилам асептики и антисептики, предварительно гуманно усыпив эфиром специально пойманную ребятами лягушку, я на столе этого двора произвел для них показательное её препарирование.
Позже, уже в старших классах, во время студенчества, папа ставил меня на операции сперва «крючкодержателем», а потом доверял накладывать зажимы на сосуды и зашивать кожу.
Приблизительно в том же возрасте, когда я увлекался тем, что срисовывал из книг разные парусники и запоминал название их рангоута, в порт зашла баркетина «Альфа» — учебное судно Батумского мореходного училища.
Папа помог разрешить возникшие у них медицинские  проблемы, а капитан, в знак благодарности, предложил ему повести меня на корабль.
Представляете?! На настоящий парусный корабль!
С мачтами, бом–брам–реями, шкотами, кливерами,   
кают–компанией, камбузом и прочая?!
 Ну, конечно, на мачты меня не пустили, но остальное, кажется, я всё облазил и потрогал. Даже покрутил штурвал, бил в рынду к обеду и вместе с командой, но рядом с капитаном, ел борщ, макароны по–флотски и пил компот.
Впечатление было, конечно, потрясающим!
Пожалуй, не менее впечатляющим было посещение с папой судоремонтного завода.
Папин знакомый врач с корабля «Шахты» повел нас на судно, стоящее в сухом доке на ремонте.
Это было очень необычно — дотронуться рукой до подводной части корабля, шероховатого и царапающего руку от наросших в разных водах ракушек.
Дух захватило, когда встал под его огромный винт. А якорь? По форме он был совсем не такой, каким мы его всегда рисовали, но ведь это был настоящий якорь, полежавший на грунте самых разных морей–океанов!
Я стоял у этой махины, целиком вытащенной из воды, как букашка перед слоном.

Ну, раз уж мы заговорила на эту тему, то давайте
выйдем из нашего двора и перейдем во Дворец Моряков.
Точнее, пройдем в его библиотеку к заведующей Нине Валериановне Шаровой — уникальной по тем временам личности, — которая часто выручала как милицию, так и больницу в качестве переводчика, так как могла общаться с иностранцами с помощью не только основных европейских языков. Она была уже в возрасте, одинокой, поэтому все дни проводила на работе, и, дружа с бабушкой и папой, часто захаживала к нам по дороге или в перерыв. Ее расположение к нашей семье распространялось и на меня, так как я очень много читал.
Поэтому у меня был свободный доступ ко всем книгам библиотеки. Вот в этот период я и увлекся не только морской тематикой и парусниками, но и шахматами, срисовывая в соответствующие две толстые тетради картинки и схемы кораблей и шахматные позиции.
Одно время я даже ходил в морской кружок, где изучал флажную семафорную азбуку. Занятия проходили на открытом воздухе, на Дальнем пляже, практически за городом, куда приходилось ходить пешком.
Так как это было дождливое и ветреное зимнее время, то я часто простуживался, поэтому до вязания морских узлов, чему   хотелось научиться в первую очередь, так и не доучился.
Где–то в тот же период, в начале марта, наш класс взяли в поход в какое–то адыгейское село. Почему туда и почему именно в такое слякотное время, — не помню.
Мне запомнилось лишь ощущение пронизывающего холода и сырости. Резиновых сапог, как и непромокаемого плаща, у меня не было, поэтому все три дня я проходил       в сырой обуви и одежде: просушить их у единственной небольшой железной печки, вокруг которой всем классом пытался хоть немного отогреться, было  невозможно.
Вот как раз вскоре после того похода я и оказался в больнице, откуда выписался с уже огромным и бесценным доминошным опытом и диагнозом «ревмокардит».
(Он еще напомнит о себе через семь лет холодной зимой в Целинограде, где учился в мединституте, но, слава богу, обошлось без осложнений и последствий).

Глава 3
Выйдя из библиотеки на высокую площадку перед входом в Клуб моряков и окинув взглядом «поляну» и раскинувшийся впереди порт, справа от себя мы увидим глухую стену сцены и экрана летнего кинотеатра «Победа», расположенного в Ленинском сквере.
Так как детьми мы часто допоздна играли на поляне (а в футбол удобнее было играть на выровненной площадке у кинотеатра), то ясно, почему, даже не видя фильмы, на слух знали их содержание наизусть. Мы могли долго цитировать диалоги и разыгрывать на свой лад целые сцены.
Я же легко запоминал еще и музыку, песни, поэтому, прослушав там впервые австрийский музыкальный фильм «Золотая симфония» и спев дома весёлое «Дон–диги, дан–диги» и тягучее «Фернааандо», уже на другой вечер вместе со старшими смотрел фильм. То же было с американской «Великолепной семёркой», «Звуками музыки» и другими.

Если, не заходя в сквер, мы не продолжим идти улицей имени Октябрьской революции к её пересечению с улицей Горького, а остановимся на углу короткой улочки, поднимающейся круто вверх, то справа увидим большое коричневое здание, в разных подъездах которого жили мои одноклассники Боря Тимченко и Эля Борисова.
Боря, как, впрочем, и многие наши ребята, увлекался кроме спорта еще и народными танцами, лихо отплясывая на концертах и смотрах самодеятельности.
Эля тоже была спортивной девочкой (хорошо бегала, играла в волейбол и плавала), но не помню, чтобы она танцевала в кружке. Она была такая стройная и тонкая, что ей, думаю, больше подошли бы бальные танцы. Как–то Саша Русанов проговорился, что ходит на склон Церковной горки и оттуда наблюдает за окнами Эли.
Не знаю, сколь долго это продолжалось, потому что мы с Витей сопровождали его туда всего пару раз. Правду говоря, несмотря на зоркий глаз, я ни разу не разглядел даже колыхания занавесок на Элиных окнах.
К слову, по поводу «зоркого глаза»: у нас были еще и «индейские» имена — Витя был «Голубая стрела», Сашка — «Чёрная Молния», а я — «Оцеола — Вождь семинолов» (знали бы туземцы!)
Пройдя это здание и поднявшись по переулку вверх, мы упрёмся в ворота горпарка, а зайдя на его территорию, слева увидим павильон с тиром. Долгое время я не мог дотянуться до барьера и мне подставляли табурет.
О том, чтобы самому попасть из тяжёлого для меня ружья в столь маленький кружочек, чтобы выиграть приз, приходилось мечтать.
Но ничего, я подрасту и ещё отыграюсь, когда приеду однажды с моими детьми–младшеклассниками во время их весенних каникул. Кстати, мы тогда обедали в соседнем с парком кафе «Нептун», где любопытства ради заказали незнакомое греческое блюдо со звучавшим на грузинский лад названием «цацики». На вид и вкус это оказался такой же соус из кисло–молочного продукта, как наше мацони с чесноком, куда у нас добавляют не свежие огурцы, а мяту.

За тиром шла ограда того самого мощного магнита, который притягивал городскую молодёжь (и из Грознефти с Сортировкой), шедшую сюда валом, как рыба на нерест.
Там была ТАНЦПЛОЩАДКА!
О, какие страсти бушевали на ней нередко! Мы туда не заходили, но приходилось видеть бегущих из парка посетителей, и продолжавших драться местных и приезжих
парней, или моряков и солдат–пограничников, которые дрались бляхами ремней. (См.  «Гиппократ»).
Теперь выйдем из парка, спустимся здесь по лестнице и зайдём в небольшой и очень уютный Ленинский сквер,    в противоположном от кинотеатра конце которого был маленький круглый бассейн. В середине его на каменной скале стоял невысокий маяк, периодически подававший световые сигналы. Почти как настоящий, который совсем неподалёку мигал по вечерам на молу у входа в порт.
Около изящной башни маяка — ступеньки лестницы, спускающейся к воде, где цепью была «пришвартована» маленькая каменная лодка. Это было очень необычно для меня и выглядело еще красивее, когда фонтан включали и струи воды били по кругу из стенок бассейна.
Выйдя из сквера, мы увидим слева забор стадиона «Водник», где проходили бескомпромиссные ватерпольные и футбольные сражения. Особо принципиальными были встречи между командами СРЗ и ТМЗ — двух крупных заводов: судоремонтного и машиностроительного. Помню, что любимцем публики был вратарь футбольной команды судоремонтников, которого прозвали «Белка», потому что при невысоком росте он был очень прыгуч и бесстрашен.  Сильны были и футболисты Порта. А в  «Локомотиве» одно время вратарём играл машинист электровоза Фарвиз Роква.
Высокий, компанейский мегрел с голубыми глазами, он пользовался успехом у девушек, но вскоре к нему переехала его молодая жена со многими вытекающими последствиями, из–за чего маме не раз приходилось мирить молодожёнов.
На этом стадионе в официальном соревновании по футболу среди дворовых команд принимал участие и я. (На фото крайний слева). Правда, как видите, у меня не было не то что бутс, а даже ботинок, поэтому играл в сандалиях–плетёнках. Увы!
Сюда же я несколько месяцев (где–то, кажется, в седьмом классе) приходил в секцию водного поло, где научился правильно ловить и бросать как девой, так и правой рукой большой и тяжеловатый ватерпольный мяч.
Здесь же, под транслируемые радиоузлом стадиона популярные песни «Мой Вася!..», «Ландыши», «Поезда»  и другие,  я тренировался в плавании.
Кстати, тут и произошёл тот мой инцидент с братьями Пика, о чём я рассказал выше.
Каждый год, в последнее воскресенье июля, в День военно–морского флота, на стадионе устраивался большой спортивный праздник. Соревновались как в «сухопутных» (лёгкая атлетика, футбол и пр.), так и в водных (плавание, прыжки в воду, водное поло) видах спорта. Наибольшее оживление вызывали «комические прыжки» с вышки, в которых мог принять участие любой желающий.

Рядом со входом на стадион располагаются ворота въезда в порт. Тут же в пристройке расположен и пост таможенников, куда я как–то заглядывал к Серёже Громову во время его дежурства.
Помню, что когда папу в 1950–х послали в Одессу для прохождения ординатуры, мы — папа, мама и я — впервые поднялись здесь, на пристани, на пассажирский корабль!
Это было не только наше первое плавание по морю, но и единственная на моей памяти совместная поездка.

На противоположной от стадиона и порта стороне улицы Горького тянется  здание Управления Порта.
Когда папа лежал со вторым инфарктом сердца, я приходил сюда за разрешением на обмен его квартиры на горе, по ул. Войкова, на квартиру, расположенную ниже.
К слову, и руководство, и сотрудники жилищного отдела отнеслись к моей просьбе с пониманием и всячески содействовали осуществлению обмена, за что я им очень благодарен.
(В последующем, тот самый «танцор» Боря Тимченко, будет работать здесь заместителем начальника порта по экономическим вопросам).
Тут же, на углу, расположены Служба Пожарной охраны и гараж, в котором на уроках труда, где–то в 8–9–м классах, я научился ставить домкрат, менять колёса у грузовиков, демонтировать и монтировать покрышки, что очень пригодилось, когда у меня появился «Запорожец».

Если довольно долго идти дальше по этой, огибающей город снизу, улице вдоль высоких заборов, ограждающих территорию сперва порта, а потом и рыбзавода, то мы окажемся у входа на сам завод.
Он, между прочим, выпускал очень качественную продукцию, и мы несколько раз увозили в Тбилиси из его магазинчика рыбу разной копчености или консервы.
Здесь, откуда начинается жилой район, называемый Пауком, улица Горького продолжается улицей уже  Фрунзе, пронизывающей весь центр района вдоль речки Паук.
Город, особенно, в 60–70–е годы, стал активно расти     в эту сторону. На месте частных домиков и заросших кустарником холмов, появились пятиэтажные «хрущёвки», кинотеатр, почта, школа…
В одной из этих пятиэтажек жила Лидия Михайловна Кузнецова. Когда папа начал работать хирургом, она была уже опытным оперирующим гинекологом и (особенно, на   первых порах) очень во многом помогала ему на операциях.
Сюда, на ул. Войкова, на горку, на пятый этаж  в доме без лифта, папа обменял свою однокомнатную квартиру на двухкомнатную, где, наконец–то, у него появилась спальня с нормальной деревянной кроватью.
Правда, спал он на ней лишь до тех пор, пока не приезжали моя бабушка с Пако, или дедушкина сестра — Тамара Гвердцители. Тогда папа переходил на диван в проходной комнате, или даже на раскладушку на кухне.
Опять–таки, к слову.
Зайдя в его квартиру, никто бы не сказал, что в ней живет не только известный в городе хирург, но и главный врач большого медицинского объединения.
Единственной «приличной» мебелью была немецкая «Хельга», которую бабушка заставила его купить вместо старого платяного шкафа, развалившегося при переезде.
Вся остальная мебель была разрозненной армавирско–краснодарской. И никаких люстр и хрусталя.
Как–то раз к нему в отпуск на недельку вырвался его школьный друг Серго Мегрелишвили, один из крупных архитекторов Грузии. Я тоже оказался в это время у папы и с удовольствием и интересом слушал их воспоминания, наблюдал, как они сражаются в нарды, привычно положив доску на колени.
Играли они так азартно, что однажды вечером Серго чуть не упал с окончательно расшатавшегося под ним стула. В сердцах он рассердился на папу, а на другой день поутру взял меня с собой на поиски «нормальных» стульев.
Из двух магазинов только в одном были стулья, но всего два, да и то с какой–то дурацкой обивкой. Пришлось обратиться к заведующему с просьбой о помощи. По его рекомендации мы поехали на центральный склад, где нашли вполне подходящие стулья, загрузили их в такси, привезли домой и, боясь гнева папы, стали ждать его прихода на обед.
(Серго приготовил что–то «своё» — он оказался ещё и мясных блюд мастером).
Папа, конечно, сперва очень рассердился на нас за самодеятельность, хотел дать Серго деньги, но тогда уже тот обиделся, сказав, что это подарок.
Вот так в доме появились «приличные» стулья.

 Папе очень нравился вид с балкончика на город внизу, но, когда с ним случился тяжёлый второй инфаркт, мне стало ясно, что подниматься пешком на горку, да еще и на пятый этаж, он уже не сможет.
Поэтому, несмотря на его отрицательную реакцию во время «разведочной» беседы, проведенной мной с ним по поводу обмена квартиры, я, заручившись поддержкой беби,  всё же затеял это дело.
За те почти полтора месяца, что я пробыл с папой, пока его лечили общими усилиями (пригодился и мой опыт работы в инфарктном отделении института терапии, где я работал), с помощью уже знакомого Эдуарда Мазманяна, при поддержке администраций порта и города, удалось осуществить тройной обмен квартир.
В результате, после завершения реабилитационного курса лечения в профильном санатории на Ривьере в Сочи (куда мы перевезли его на больничной машине прямо из палаты), папа вселился уже прямо в новую двухкомнатную квартиру на третьем этаже дома с лифтом, стоящего внизу, на ровном месте, всего в ста метрах от остановки автобуса!
Просто мечта!
Саму перевозку, расстановку мебели и обустройство новой квартиры осуществила папина третья жена, Нелли, приехавшая к тому времени из Ленинграда.
В этой, а также в ее ленинградской квартире, они прожили еще много лет.
Правда, говорят, папа сперва бурчал на меня за то, что я пошел против его воли, но, думаю, он это сделал больше для порядка, так как было очевидно, что мы этим продлили ему жизнь.
Работая главным врачом Больницы,  построенной еще  в 1924 году (в папин год рождения!), со стационаром лишь на 25 коек, папа мечтал построить современную, новую больницу. После нескольких лет «пробивания» разрешения и проведения строительства,  в начале 1980–х годов новая пятиэтажная, многопрофильная, современно оборудованная больница была построена и приняла первых пациентов.
Папа снимал на свою ручную 8–мм камеру все основные этапы строительства.
Жаль, что некому восстновить и оцифровать эти пятидесятилетней давности плёнки!
Поработав еще пару лет в новом помещении и наладив работу коллектива, разросшегося за счет расширения старых и открытия новых специализированных отделений, кабинетов и лабораторий, папа передал пост в надёжные руки моего одногодки, молодого хирурга Жени Сердюка и вышел на пенсию.
Он давно говорил, что не будет тянуть с этим делом, тем более, что сердце стало его подводить.
Ему хотелось проводить больше времени на воздухе, на крошечном участке на склонах холма по дороге к новой больнице. У прежних хозяев на более пологом месте перед микроскопической дощатой хибаркой с одной комнатой в 5–6 квадратных метров, был разбит огород да посажено дерево инжира. Вдоль бокового забора вился виноград, а на террасах крутого склона росли молодые деревца фундука.
Самому папе что–то сажать или сеять в огороде, а потом поливать и пропалывать, было и некогда, пока он работал, и физически трудно, так что, в общем–то, серьёзно участком заниматься долгое время было некому.
Мои дети вспоминают, что он любил развести во дворе костер из сухих обрезанных веток винограда и жарить на их углях шашлыки, уверяя, что жар от углей лозы ровный, а дым придаёт мясу особый вкус.
Конечно, никто с ним не спорил, да и как спорить с набитым ртом?!

На Пауке жила еще одна близкая нам семья — педиатра Галины Мануковны и ее мужа, дяди Анания.
Он тоже оказался заядлым нардистом. Их игра была настоящим психологическим спектаклем: по выражению лиц можно было, не глядя на доску, оценить положение или понять какие выпали камни у игроков.
С их дочкой Анжелой и ее мужем Карпом я до сих пор поддерживаю тесные отношения.

Ну и как же, рассказывая о Туапсе, не упомянуть парой слов пионерлагерь им. В. Дубинина в селе Агой?!
Но сперва, по дороге туда, заглянем на Киселёву скалу. В хорошую погоду к ней добраться удобней, конечно, по морю. Отвесная и практически плоская стена скалы высотой в 46 и шириной в 60 метров опускается прямо к морю. Около берега располагаются подводные каменные рифы, местами выглядывающие на поверхность.
А во время сильного волнения, не говоря уже о штормах, захватывающе смотреть как мощно бьют волны о скалу и как высоко взлетают после удара!
Иногда даже значительно выше «Киселюхи»!
Между прочим, я ни разу не видел, и не помню, чтобы кто–нибудь хвастался, что залезал на нее по этой стене, или прыгал с нее в море.
В хорошую погоду в прозрачной воде видны стайки рыб, снующих меж камней. Тут, изготовив самодельные гарпуны и ружья для подводной охоты, охотились за ними Саша Русанов и ещё один наш школьный товарищ, Юра Карманов. У меня ружья не было, да и, в отличие от выросших на море ребят, плавал и нырял хуже, так что я сделал лишь пару коротких и безуспешных попыток загарпунить хоть что–то, хотя и у них охота не задалась. Но зато целый день мы провели на свежем воздухе.   

Теперь проедем по сильно извитому тогда шоссе (говорят, кое–где его спрямили мостами и тоннелями) в село Агой, где в лесу на крутом берегу моря расположен пионерлагерь им. Володи Дубинина.
Лагерь, как и больница, принадлежал порту, поэтому медицинское его обслуживание обеспечивала она.
Когда я достиг соответствующего возраста, папа несколько раз брал для меня путёвку и я проводил в лагере месяц–другой. Когда же я приехал к Туапсе после третьего курса института, он устроил меня туда уже фельдшером, что подтверждается первой записью в Трудовой книжке.
Сейчас приятно перебирать в памяти то чудное время, проведенное со студентами (в подавляющем большинстве девушками) из Армавирского педагогического института, проходящими практику в качестве вожатых и воспитателей  отрядов, и старшекурсниками Туапсинского кулинарного техникума, которые практиковались как повара.
(Между прочим, это учебное заведение пользовалось у школьников очень большим успехом. Его выпускники не только работали на городских предприятиях, но и плавали морскими поварами–коками на кораблях, в том числе и на судах дальнего плавания. Две мои одноклассницы после этого техникума долго носились по волнам).
Тогда я ещё неплохо пел, аккомпанируя на гитаре.
Да и, вы же знаете, в астрономии разбирался неплохо.
Эх, молодость, молодость!..
Пройдет еще около пяти лет, и папа привезет сюда уже мою жену Нину с маленькими Гоги и Леной.
А через год уже Нина будет работать врачом лагеря, а дети несколько лет будут отдыхать здесь летом и петь его гимн: «Лагерь “Володя Дубинин” у Черного моря стоит!..»
Как–то раз папа взял Нину и малышей на концерт  гастролирующих известных певцов. В программе был, в основном, классический репертуар, но, кроме различных классических арий, дуэтов из опер и романсов, исполнялись и популярные песни, в том числе итальянские, ну и, конечно, «О sole mio!». Когда после концерта папа спросил детей: что больше всего им понравилось и запомнилось, они в два голоса воскликнули «Фасоля»!
Недалеко от Туапсе, около Шепси, есть пансионат «Буревестник». Чтобы не петлять по шоссе, до него быстрее можно домчаться электричкой, правда, и от ее остановки придется долго подниматься к корпусам по крутой лестнице.
До второго инфаркта эта лестница была не таким уж большим неудобством для папы, поэтому он, начиная где–то с 1970–х гг., приезжал сюда в отпуск в сентябре. Здесь, на поляне в лесу, он справил своё 50–летие, на которое позвал и своих школьных друзей Аркадия и Кукури. Серго, с которым мы уже знакомы, не смог приехать.
Несмотря на экзотичность обстановки, было очень много народа, в том числе из других городов.
Тамадой, конечно, был Кукури.
Всё прошло просто великолепно, а друзьям так здесь понравилось, что с тех пор они каждый год в это время приезжали сюда.
Им выделяли отдельный деревянный домик на краю пансионата, на поляне перед которой они прекрасно проводили время, пели, играли в нарды, волейбол.
Иногда вечерами папа играл на пианино в большом зале столовой, где собирались все отдыхающие.
И вообще, большие шутники и умники, они были любимцами публики и администрации пансионата, которая всегда была рада их приезду и заранее резервировала для них этот домик.
Я тоже несколько раз приезжал на папин день рождения и был вместе с ними.
(На фото: слева направо сидят Аркадий и Серго, а стоят Кукури и папа. Здесь им по 60 лет).
Однажды, когда дети были уже «среднеклассниками», мы с ними (Нине тогда не удалось взять отпуск) во время летних каникул совершили вояж по Прибалтике, побывав по 3–4 дня в Риге, Таллине и Вильнюсе (с Тракаи).
Возвращаясь, мы сошли в Туапсе и папа устроил нас в «Буревестник». Помню, что нам повезло, — и погода, и море были хорошими, и мы провели там чудесное время.
А лестница — она для нас тогда была совсем не крутая и не длинная.

Часть III,  Заключительная
Вот уже более двух недель никак не могу заставить себя приступить к написанию заключительной части.
Всё время что–то сокращаю, что–то добавляю, что–то переставляю… Но никак не могу настроиться.
Даже не представляю какой она будет, хотя в ней придется писать о том, о чём вспоминать больней всего.
И тогда я решил сразу же начать именно с этого.
Утром 19 декабря 1997 г. нам позвонила из Туапсе Нелли и сквозь слёзы сообщила, что папу из–за сильной боли в сердце ночью срочно увезли в больницу, где он скончался от повторного тяжёлого инфаркта.
В то время железнодорожного сообщения между Грузией и Россией уже не было, но самолёты, хоть и редко, еще летали, и я немедленно вылетел в Сочи.
С папой я успел попрощаться в морге.
До сих пор, вспоминая это, я ощущаю на губах мраморный холод его лба.
Выражение его лица было спокойным, что, каким–то образом, подействовало на меня успокаивающе.
Выполнить папину договорённость с Сердюком о том, чтобы в подобном случае цинковый гроб с его телом доставили на машине в Тбилиси, было невозможно из–за снежных обвалов и многодневных пробок на перевалах.
В сочинском аэропорту выяснилось, что сменили  борт, а без грузового отсека гроб вывезти не удастся.
Поэтому решено было вернуться в Туапсе и там похоронить папу. Как не отметить, что в поездке нас с Нелли сопровождал мой Русан!

Через несколько месяцев, когда это станет уже возможным, Евгений Сердюк от имени сотрудников Больницы порта скажет несколько тёплых      слов на могиле при открытии поставленного ими мраморного надгробья. А могила расположена на прекрасном месте — на небольшой площадке вершины горки, по левой стороне основной дороги кладбища. (См.цветное фото 6)

Я бесконечно благодарен всем как упомянутым, так и многочисленным не упомянутым здесь людям, которые близко к сердцу приняли горе нашей семьи.
Я знаю, что многие из них тоже покинули наш мир, царствие им небесное!
Дай бог здоровья, благополучия и радости в окружении родных и близких людей тем, кто живы, кто хранят память о Георгии Петровиче!
Кто, как Анжела с Карпом, или Наташа Громова, посещая могилы своих родителей, не проходят мимо его могилы, не положив и не неё цветок.
Я очень благодарен моему двоюродному брату Пете, который почти каждый год вывозит своих внуков в Туапсе, за то внимание, которое уделяет памяти своего дяди.
И особая признательность Нелли и её сыну Диме за, безусловно продлившие папину жизнь, не всегда лёгкие годы, проведённые вместе с ним. За то, что, несмотря на возраст, состояние здоровья, занятость, они находят силы, время и средства, чтобы вот уже более четверти века ухаживать за его могилой, сменить и украсить  надгробье.
(Кстати, это фото 7 могилы прислала Анжела).
К глубокому сожалению, отношения между Грузией и Россией осложнились после распада Союза так, что последний раз мне удалось побывать в Туапсе, кажется, в 2001 г. Несмотря ни на что, я всё ж надеюсь, что когда–нибудь опять «прошвырнусь» по аллее ул. Карла Маркса, посижу на лавочке в нашем дворе. Вряд ли я встречу кого–то знакомого.
«Иных уж нет, а те далече». (Как прав мудрый Саади!)
Обязательно подойду к дому на Новороссийской, откуда папу в последний раз повезли в его больницу.
(«Я тебя породил, я в тебе и умру».
Интересно, приходила ли ему такая мысль?!)
Конечно же, зайду и в нее. К слову, после смерти папы, по предложению Жени Сердюка, я проработал в этом папином детище год рентгенологом.
Вероятнее всего, что после стольких лет и частых кадровых пертурбаций в больнице и поликлинике, вряд ли встречу кого-нибудь, кто помнит Георгия Петровича.
И, разумеется, выполню главное — обязательно  поднимусь на его могилу, посижу на лавочке.
Ещё раз успокою хоть себя тем, что это не простое совпадение, а Святой Николай–заступник, покровитель моряков, решил именно в свой день — 19 декабря — взять папу на небо за то, что тот всю жизнь бескорыстно служил здоровью не только подопечных Святого, но и членов их семей.
Попрошу у папы прощения за мои ошибки.
Попрошу передать всем нашим, что я их помню…
Попрошу у всех ушедших родных заступничества за тех, кого оставили на этой земле: наших детей и внуков...
И за будущие наши поколения, которые должны, думаю, знать, что в городе Туапсе похоронен их предок, которым они могут гордиться.

Ведь, собственно говоря, для них–то, невзирая на все сомнения, и были с 04 января по 09 февраля 2025 года написаны эти, только что прочтённые вами,
«Воспоминания  о  моём  Туапсе».