Сцена Витте в Париже поднимает ставки

Париж, роскошный номер-люкс в первоклассном отеле, сентябрь 1903 года

СЕРГЕЙ ЮЛЬЕВИЧ ВИТТЕ (54 года) — массивный, угрюмый, в дорожном сюртуке — сидит в кресле. На столе перед ним лежит визитная карточка. Витте крутит её в пальцах, вчитываясь, затем понимающе усмехается.

ВИТТЕ (читает визитную карточку)

Журналист Иван Мануйлов... А, так это тот самый Ванечка, о котором мне князь Вово Мещерский все уши прожужжал? Посмотрим на этого … репортера.

(Витте кивает коридорному в дверях. Тот впускает посетителя. Входит ИВАН МАНАСЕВИЧ-МАНУЙЛОВ (30 лет). Он одет франтом, с порога исходит почтением).

ВИТТЕ (сухо)

Вы кто такой? По карточке вижу — газетчик. Я интервью не даю.

МАНУЙЛОВ (прижимая руку к сердцу, отвешивает изящный поклон)

Помилуйте, Ваше Высокопревосходительство! Хоть для внешнего мира я и числюсь журналистом…, область моих скромных трудов лежит в несколько иных сферах… Вы можете справиться обо мне у нашего общего знакомого – князя Владимира Петровича Мещерского. Я пришел засвидетельствовать своё нижайшее почтение и преданность, Ваше Высокопревосходительство.

ВИТТЕ

Да я уже понял, что вы тот самый Ванечка... Слышал. Вы ведь теперь тут вместо Рачковского заведуете тайной резидентурой Департамента полиции?

МАНУЙЛОВ
(притворно ужасается, оглядывается, понизив голос)

Если называть вещи своими именами, именно так, Ваше Высокопревосходительство! Я здесь по делу чрезвычайной деликатности. Хочу принести глубочайшие извинения.

ВИТТЕ

За что же?

МАНУЙЛОВ

Если вы заметили за собой «хвост» от самого вокзала... Умоляю, не подумайте на меня! Эти филёры — не мои. Эти соглядатаи — Плевенские. Вы привезли их за собой от самого Петербурга.

ВИТТЕ  (наконец понимает, чего Мануйлову от него надо, и мгновенно просчитывает ситуацию)

Соглядатаи, говорите? От самого Петербурга? Но позвольте узнать, вам-то откуда это стало известно об этих соглядатаях? Очевидно, вы тоже следили за мной?

МАНУЙЛОВ

От вас ничего не скроешь, Ваше Высокопревосходительство. Проследил. Исключительно, чтобы убедиться в благополучном прибытии Вашего Высокопревосходительства на, некоторым образом, вверенную моему попечению территорию… Но разрешите вас заверить ещё раз: те филёры, которые ходят за вами по Парижу не мои, а министерские. Надо сказать, у меня своих филёров здесь вообще нет. Ну привези я пяток из Петербурга, на какие деньги я бы их содержал, какой бы мне от них был толк – без языка, без знания города и местных порядков? Просто при необходимости французская Сюртэ Женераль даёт мне своих.

ВИТТЕ

Министр Плеве тратит казенные деньги на то, чтобы выслеживать меня в Париже. Что ж, вернувшись в Петербург от всей души поблагодарю его за такую дотошную заботу… о моей безопасности!  А вы, Ванечка, я вижу, малый не промах. Я слышал о вас от Владимира Петровича…Князь Мещерский много рассказывал мне о ваших… талантах.

МАНУЙЛОВ (расплываясь в счастливой улыбке)

Ваша похвала для меня — высшая награда, Ваше Высокопревосходительство! Смею заверить, моя резидентура к вашим услугам двадцать четыре часа в сутки. Любое поручение, любая деликатная надобность в Париже... Только шепните. На моей визитной карточке указан номер телефона. В Париже им все давно пользуются, это в Петербурге до сих пор предпочитают гонять курьеров с записками. Звоните в любое время, даже если меня не будет рядом с аппаратом, мне передадут. А сейчас — не смею более занимать драгоценное время Вашего Высокопревосходительства.

(Мануйлов пятится к дверям, лучась почтением, аккуратно прикрывает за собой створку)

ВИТТЕ (смотрит на закрывшуюся дверь)

Прыткий пройдоха... Но буду иметь в виду. Может оказаться полезным.





ЯВЛЕНИЕ 2

Париж, роскошный номер-люкс, сентябрь 1903 года. Чуть позже.

ВИТТЕ (читает карточку)

Директор Департамента полиции Министерства Внутренних дел Российской Империи, действительный статский советник Лопухин.  Что ж, приму. Посмотрим, какую пользу можно извлечь из этого разговора…

(усмехается)

Оказывается, я пользуюсь громадной популярностью в полицейских кругах. 
Остаётся только явиться шефу жандармов фон Валю со всем своим корпусом жандармов, а за ним, глядишь, и сам министр Плеве из Петербурга прикатит.

 (Входит АЛЕКСЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ ЛОПУХИН (39 лет)
 
ЛОПУХИН

Ваше Высокопревосходительство, разрешите засвидетельствовать вам моё нижайшее почтение и преданность.

ВИТТЕ

Алексей Александрович! Какими судьбами?
 
ЛОПУХИН 

 Я нахожусь в Париже с официальной и весьма щекотливой миссией. Французское правительство в последнее время выразило решительный протест против нашей полицейской активности во Франции. Но к счастью, всё не так безнадёжно. На аудиенциях, которые мне дали здесь весьма высокопоставленные лица, мне конфиденциально посоветовали не обращать особого внимания на парламентскую и газетную шумиху.

 Третьего дня я имел с аудиенцию наедине у самого президента Республики Эмиля Лубэ.  И знаете, что сказал господин Лубэ? Он пожал мне руку и прямо заявил: «Дорогой союзник, на публику мы можем говорить что угодно, но знайте — мы обеспечим полную, абсолютную и решительную поддержку всем операциям вашей Охраны во Франции. Мы не можем допустить активность противников существующего строя в России, ведущую к ослаблению нашего главного союзника в Европе.

ВИТТЕ

Рад за успехи вашего ведомства. Хотя я удивлён вашим визитом. После моего перемещения на пост председателя Комитета министров многие позабыли ко мне дорогу.

 
ЛОПУХИН (его аристократическая выдержка на миг уступает место искреннему недоумению)

Прямо здесь, в Париже, меня настигли два совершенно сенсационных известия из Петербурга. Газеты сообщили о вашей отставке с должности министра финансов и о назначении председателем Комитета министров.   И в этот же самый день я узнаю вторую новость: мой подчиненный, Сергей Васильевич Зубатов, минуя меня, министром Плеве был с треском уволен и выслан из Петербурга.

 Ошеломленный, я бросился к министру юстиции Муравьеву — Николай Валерианович ведь тоже сейчас здесь, в Париже.  Муравьев развёл руками. Сказал, что хотя всё это произошло ещё в его бытность в Петербурге, для него эти события — такая же загадка, как и для меня. Но Николай Валерианович добавил одну фразу: «Несомненна только какая-то загадочная связь между этими двумя событиями». И направил меня к вам, заметив, что вы тоже в Париже и, возможно, прольете свет на случившееся.

ВИТТЕ (резко вскакивает с кресла; его лицо искажено обидой и злостью, он начинает мерить номер шагами, мгновенно теряя сановный лоск)


Связь?! Да спрашивайте вы у своего драгоценного шефа — Вячеслава Константиновича! Это он оболгал меня перед государем, это его подлые интриги привели к моему падению!

Это он планомерно, неуклонно добивался моей отставки — любой ценой. И всё потому, что был свято уверен: это я дважды помешал ему занять кресло главы МВД. Я ведь знал, что его курс приведёт страну к катастрофе, а Плеве злопамятен и невероятно мстителен. Он всюду спит и видит заговоры! И вот результат: меня, архитектора возрождения России, государь сажает в это… это декоративное, бездеятельное кресло председателя Комитета министров! Издевательство! Почётная ссылка!


Плеве выжил меня из министерства, потому что я один имел смелость говорить государю правду в глаза о безумной, гибельной авантюре на Дальнем Востоке. Он прекрасно понимал: пока я остаюсь у руля финансов, я буду костью в горле для его клики. Я буду до конца стоять против этой грядущей войны и против самой его «гениальной» идеи спасти Россию от революции с помощью маленькой победоносной войны! Против еврейских погромов, против поголовных порок бунтующих мужиков, против всех его полицейских вожделений!

И теперь, когда меня отправили на почётный, но ничего не значащий пост, мне остаётся, сложа руки наблюдать, как всё идёт к катастрофе – сначала военной, потом политической.

Что же касается вашего подчинённого Зубатова, то здесь вы должны требовать объяснений у своего министра, а не у меня! Насколько я понимаю, формальным поводом послужили визиты Сергея Васильевича ко мне за разъяснениями по поводу легальных рабочих организаций. Плеве же усмотрел в этих визитах прямую измену ведомству — то есть лично себе! Он попросту свалил на систему Зубатова вину за недавние забастовки, для которых усилиями Охранного отделения создался легальный трамплин. Ваш шеф посчитал, что Зубатов слишком заигрался в большую политику.

ЛОПУХИН (смотрит на него с искренним удивлением)

Сергей Юльевич, вы действительно считаете, что Зубатова уволили из-за рабочих организаций? Да ведь вся эта «зубатовщина», все эти союзы от первого до последнего создавались с личного ведома и полнейшего одобрения самого Плеве! Существуют официальные, собственноручные резолюции Вячеслава Константиновича на зубатовских докладах. Он сам утвердил каждое его предложение!

ВИТТЕ

 Что же в таком случае ваш Зубатов не предъявил эти резолюции в своё оправдание?

ЛОПУХИН (сухо усмехается)

 Помилуйте, а кто бы ему их дал? Эти документы надёжно заперты в сейфах Департамента полиции, и Зубатову они теперь, разумеется, совершенно недоступны.

ВИТТЕ (нагнетая пафос, откровенно лжёт)

Очевидно, из него просто сделали козла отпущения… Его падение — это результат дикой, ослепляющей ревности вашего министра! Зубатов совершил лишь одно «преступление» — он посмел прийти ко мне.  Я его принял.

Он мне начал подробно рассказывать о состоянии России по его секретным сведениям охранных отделений, говорил, что «вся Россия бурлит», что «удержать революцию полицейскими мерами невозможно», что «политика Плеве заключается в том, чтобы вгонять болезнь внутрь и что это ни к чему не приведет, кроме самого дурного исхода».

И что же я? Да я проявил вершины, титанические вершины корректности и лояльности к коллеге по кабинету! Я ответил, что должен был бы о визите Зубатова и его речах сообщить Плеве, но, жалея Зубатова, этого не сделаю, а буду считать наше свидание как бы не бывшим. Я указал ему на дверь! А Плеве всё равно состряпал донос! И меня вышвырнули – на чердак!

ЛОПУХИН (в сторону)

Посмотрим, что мне в Петербурге на этот счёт скажет сам Плеве.


ВИТТЕ (окончательно расходится, теряя всякий контроль; он заводит руки за спину и начинает шагать по комнате, его голос дрожит от клокочущей злобы)

Наш обожаемый монарх просто неспособен терпеть рядом с собой масштабных, мыслящих людей! Государь не терпит иных кроме тех, которых он считает глупее себя, и вообще не терпит имеющих свои суждения, отличные от мнений дворцовой камарильи. Вся трагедия нашей несчастной России в том, что на самом верху сидит человек лживый и мелочный! На нашего государя полагаться нельзя, он органически неправдив и коварен. Вот покойный Александр III был человек простой, но он был истинный Царь! Он дал России тринадцать лет покоя и сделался великим только потому, что имел царский характер. А здесь? Коварство, молчаливая неправда, абсолютное неумение сказать твёрдое «да» или «нет» и затем исполнить обещанное! Невозможность стоять на своих ногах, жить своим разумом, своими чувствами, а главное, не отступать от того, что на сем свете признано благородными людьми считать честным.

Он не способен вести дело начистоту, а все стремится ходить окольными путями. И так как он не обладает талантами ни Меттерниха, ни Талейрана, то этими обходными путями он всегда доходит до одного - лужи. Лужи, в лучшем случае помоев, а в  худшем - крови. До  кровавого мальчуганства из за угла - ведь сидя у себя во дворце в  золотой тюрьме, ух, какие мы храбрые!


(Лопухин с изумлением смотрит на собеседника)

У него все эти громкие фразы, вся эта показная святость существуют исключительно для публики — для царских выходов, для торжественных приемов! А внутри души, там, на самом дне, лежит мелкое коварство, ребяческая хитрость и пугливая, заячья лживость! А в верхнем этаже … там сквозные ветерочки из дверей, которые в приличных домах принято плотно запирать!

И ладно бы мы одни это видели! В Париже я несколько раз виделся с главою дома Ротшильдов — бароном Альфонсом Ротшильдом, человеком большого государственного ума и отличного образования. Ему семьдесят лет, он многое в жизни видел, многое знает и весьма и весьма эрудирован.

Так вот, более всего он говорил о дурном, по его мнению, признаке при нашем дворе — о водворении странного мистицизма! Он несколько раз возвращался к этому разговору, указывая на то, что история показывает: предвестником крупных событий в странах, в особенности событий внутренних, всегда является водворение при дворах правителей странного мистицизма, конечно, всегда связанного с именами крупных шарлатанов. И когда я спросил его, почему он мне все это говорит, барон ответил, что делает это по поводу всяких разговоров, распространяемых во Франции о влиянии на августейшую чету этого... доктора Филиппа!

Понимаете, про какие события он говорит? Подобные Французской революции! Вот куда мы должны прийти с этим монархом!



 (Витте меняет тон, переходя от бешенства к ледяной сосредоточенности. Голос внезапно становится тихим. Он наклоняется к Лопухину, подходя почти вплотную)

ВИТТЕ

Но мы ведь с вами, Алексей Александрович, люди государственные. Мы должны мыслить... категориями высшей целесообразности. Посмотрим на ситуацию рассуждая совершенно э-э отвлечённо…

Ведь в нынешней обстановке, когда анархисты развязали террор против всего здания русской государственности, абсолютно нельзя быть ни в чём уверенным. Предположим, анархическое покушение против священной особы Помазанника, боже упаси, увенчалось успехом. Кому достанется престол? На трон взойдёт Великий Князь Михаил Александрович.  Как по уму, так и по образованию он представляется мне значительно ниже способностей своего старшего брата, но по характеру он совершенно пошел в своего отца. Он честный и благородный человек в высшем смысле этого слова.

(тяжёлая пауза. Лопухин слушает с каменным лицом, не выражая своего отношения к страшным намёкам собеседника)

 Кому, как не вам знать, как активны сейчас эти... социалисты-революционеры. Бомбисты. Сумасшедшие фанатики. Неуправляемая стихия. А ведь у директора департамента полиции, располагающего, как мне известно, агентурой в революционной среде, в сущности, находится в руках жизнь и смерть всякого, в том числе и лица, стоящего э-э… на самом верху!

ЛОПУХИН

Что вы мне предлагаете, Сергей Юльевич?

ВИТТЕ

Я? Помилуйте, да я ничего не предлагаю. В чисто абстрактном рассуждении, скажем, я мог бы повлиять на распределение министерских постов при новом государе. Например, поста министра внутренних дел… Для человека вашего ума и фамилии это было бы вполне естественным продолжением карьеры…

(Лопухин не отвечает. На его застывшем каменном лице не отражается ничего. Он медленно поднимается с кресла, застегивает пуговицу сюртука и делает едва заметный, подчеркнуто холодный полупоклон, ставя точку в опасной беседе)

ЛОПУХИН

Прошу меня извинить, Ваше Высокопревосходительство. Время позднее, а завтра у меня утренний поезд на Берлин. Позвольте откланяться. Желаю вам приятного отдыха в Париже.

(Лопухин разворачивается, твердым шагом выходит из номера и закрывает за собой дверь).

ЛОПУХИН (внутренний монолог / закадровый голос)

Вся жизнь Витте, как рассказывали его ближайшие сослуживцы, протекала от доклада до доклада у Николая Второго; каждая неделя после приема милостивого была наполнена для него счастьем, так же, как холодный прием повергал его на неделю в мрачное состояние. Только один ум отличал его самого от Николая II, — в отношении морали они были недалеки друг от друга. И потому речь Витте могла вызвать у меня только отвращение. Я ушел от него, и на этот раз на целые три года.