Ванька дурак и Машка дура!

В самом начале улицы в одной семье жил местный глухонемой по прозвищу Ванька-дурак. Было ему около тридцати лет. Голова его всегда была гладко брита, а лицо казалось угрюмым. При этом он не был злым — просто глубоко одиноким. Его никто не любил и не жалел.
Носил Ваня русскую косоворотку, перехваченную толстой, грубой пеньковой верёвкой. Большущий потемневший крест из сплава олова и меди свешивался с шеи до самого живота. В те времена люди старались не выставлять напоказ нательные кресты — советская власть этого не поощряла, — а тут — явное свидетельство веры человека, боявшегося лишь Господа Бога. Вся его немного сутулая, коренастая фигура дышала необыкновенной силой.
По советским и религиозным праздникам, а иногда и просто по выходным отправлялся Иван на городской рынок за милостыней. Он усаживался у широких ворот на ящик из-под овощей и глядел сквозь толпу, обтекавшую его с обеих сторон. Ни на ком он не задерживал взгляда. Лицо его излучало спокойствие, добродушие и какую-то потаённую радость. Только здесь, среди людского потока, он не чувствовал себя брошенным и одиноким. Иногда Ваня становился на колени, крестился и кланялся, касаясь лбом земли. Он не мог ни говорить, ни слышать, но каким-то образом проникался праздничной энергией, исходившей от шагавших мимо горожан. В ответ на поданную копеечку Иван благодарно кланялся и размашисто крестился троеперстием. Люди жалели его и охотно бросали мелочь да помятые бумажные рубли в шапку, лежавшую на земле.

Весь Ванин заработок забирал хозяин дома, Михаил. Деньги эти им пропивались без остатка. Компанию Михаилу составляла жена, которая приходилась Ване какой-то дальней роднёй. Пьянки начинались, как правило, весело: супругов радовал приличный куш — порой до трёхсот рублей старыми, дореформенными бумажками! — сваливавшийся на них благодаря дурачку. Это была почти половина месячного оклада Михаила. Сам он, служа сержантом милиции, получал около семисот тридцати рублей, а его благоверная на автобазе — и того меньше.
В хозяйском застолье, стремительно набиравшем обороты, Ваня участия не принимал. Ему наливали в большую миску какой-нибудь похлёбки, давали полбулки ржаного хлеба, и он покорно уходил к себе. Его угол был отгорожен от комнаты ситцевой занавеской, а из обстановки там имелись лишь грубый деревянный топчан да икона на стене.
Хмелея от казённой водки, Михаил становился всё злее и ревнивее. До него и раньше доходили слухи, будто жёнушка не хранит ему верность. Шептались, что крутит она шашни с шофёрами пузатых автобусов ЗИС-155 на автобазе, где поздно вечером принимала выручку у кондукторов, — слаба была баба на передок. Да и милицейская служба надзирателем в местном КПЗ накладывала свой отпечаток, продолжая довлеть над ним даже дома.
Дело обычно заканчивалось тем, что озверевший муж принимался гонять бабу по дому и огороду. Он крушил лавки, ломал заборы, бил посуду и не затихал до тех пор, пока несчастная вместе с тремя детьми — двумя дочками и крошечным сыном — не сбегала к соседям. Как-то раз в припадке бешенства Михаил швырнул в жену дорогую тульскую гармонь, но промахнулся и угодил в семимесячного сынишку, стоявшего в кроватке. Металлический кованый уголок инструмента пробил младенцу череп и выбил глаз. Мальчика чудом спасли, но он на всю жизнь остался калекой, страдающим от жутких головных болей.
Ваньку при этом Михаил никогда не трогал — кто же станет калечить курицу, приносящую такие деньги?

Рано утром, когда заря только-только занималась, Ваня по-хозяйски вставал и вёл корову на пустырь. Там местный пастух собирал поселковых пеструх, чтобы угнать их в сочную степную траву.
Кроме Ваньки в посёлке водилась ещё одна знаменитость — Машка-дура. По утрам она тоже выгоняла свою скотину, но её бурёнушка никак не желала идти со всеми. Она то и дело сворачивала в чужие палисадники, жадно хватая крапиву, лебеду и полынь, буйно росшую вдоль плетней. В отличие от Вани, за которым корова шла словно на привязи, не смея даже покоситься на придорожную траву, Машка с озверелым лицом безжалостно колошматила свою упрямицу огромной хворостиной, пытаясь загнать её в стадо.
Вечером картина повторялась. За Ваней послушно и мирно шагала корова, а Машка, дико рыча и сверкая безумными глазами, нещадно дубасила свою кормилицу, пытаясь через деревянную калитку загнать во двор, к месту вечерней дойки. Клочья разлохмаченных волос торчали из-под грязного, сбившегося платка. Чужое платье, явно великое ей по размеру, мешком висело на тощей фигуре, точно на огородном чучеле. В том, что Машка круглая дура, ни у кого в посёлке сомнений не возникало.
Стоило ей, неуклюже раскорячившись, примоститься возле коровы и взяться за вымя, как из-за соседского забора доносился звонкий мальчишеский крик:
— Машка!
И продолжать «Дура!» уже не требовалось. Озверевшая бестия бросала подойник и сломя голову неслась к воротам. Озорники врассыпную бросались наутек и мгновенно прятались кто куда. Машка, тяжело дыша, оглядывала опустевший переулок и хмуро возвращалась к прерванному делу. Но стоило ей усесться, как из укрытий снова долетал дружный хор:
— Машка-а-а!
И полоумная опять кидалась на улицу. Впрочем, долго эта забава не продолжалась. У Машки была лютая старуха-мать. Хмуро вышагивая за калитку, она грозно кричала в пустоту переулка:
— Только попробуйте, чертенята, ещё раз крикнуть «Машка»! Отцы ваши быстро вам задницы надерут!
Связываться со строгими отцами, отдыхавшими после тяжёлой рабочей смены на заводе, пацанам не хотелось, и улица послушно затихала.

Как-то раз Васька, жмурясь на солнце, лениво протянул:
— Вот бы поженить Ваньку с Машкой, а?
— Да ты чё! — вылупил глаза Генка. — Она ж его прибьёт!
— А может, и не прибьёт, — подал голос маленький Юрчик. — Ваньку вон даже племенные быки боятся.
— Интересно, какие бы у них детишки получились? — мечтательно протянул Васька.
— Известно какие — дураки! — уверенно отрезал Генка. — И вообще, мне лучше знать.
Спорить с Генкой пацаны не стали: все помнили, что в делах с полоумной Машкой у него самый богатый и горький опыт. В прошлом году Генка имел несчастье её подразнить. Выдал-то всего ничего, обычную поселковую присказку:
Машка — дура,
В лес подула,
Сена ела,
Нам велела.
Мы не хочем, да едим,
Машку замуж отдадим!
И что влетело за эти стишки? Полная башка шишек да исцарапанная морда. Генка тогда и припустить со всех ног не успел, как разъярённая Машка настигла его и повалила в пыль.
— Машка-дура замуж ни за кого не пойдёт! — хмуро и веско добавил Генка, почёсывая старый шрам. — А иначе чего ей так беситься? У неё справка есть из дурдома, ей теперь всё можно — даже убить. И ничего ей за это не будет, закон такой.
А вот у Ваньки-дурака никакой справки не было.