Половодье

Поезд пришёл, когда уже вечерело, и низкое холодное солнце золотило лужи на перроне. Студент Алексей Петрович Лаптев, в лёгком городском пальто и мягкой шляпе, вышел из вагона третьего класса, держа в руке небольшой саквояж. Пахло талым снегом, сырой землёй и дымом паровоза. Сразу за станцией, там, где в прошлом году бежала быстрая речка Тверца, теперь лежало целое море — мутное, спокойное, подступившее к самым рельсам. Вода блестела холодно и празднично, и в ней отражались голые ещё ветлы да перила мостков, ушедших под воду по самые сваи.

Алексей сошёл с высокого перрона, ступая осторожно по скользким доскам. Два года он не был дома. Два года откладывал поездку — то экзамены, то безденежье, то дела, которые задним числом и не вспомнить. Он смотрел на разлив, смотрел на реку и молчал.

— Алексей Петрович, вы ли это? Вот не ждала!

Он обернулся. Перед ним стояла девушка в тёмном пальто и светлом платке, из-под которого выбивались русые, влажные от речного воздуха волосы. Алексей узнал её не сразу. Два года назад это была угловатая, застенчивая Лиза, дочка станционного смотрителя, вечно бегавшая босиком по пыльной дороге. Теперь перед ним стояла высокая, стройная девушка с тонкими чертами лица, и он снял шляпу чуть медленнее, чем нужно было для простого приветствия.

— Лиза? Боже мой, да разве узнать. Вы простите, я даже растерялся. Какими судьбами вы здесь?

— Я отцу вашему за мукой приехала, Петру Ильичу, — сказала она просто. — В половодье-то им, старикам, трудно. То хлеба привезти, то ещё чего. Вот я и взялась. Тихон, перевозчик наш, меня ещё утром доставил, а к вечеру обещался обратно забрать. Да вы не тревожьтесь, он вот-вот должен подплыть.

И словно в ответ на её слова, к шатким мосткам, тяжело взмахивая вёслами, подошла небольшая плоскодонка. В ней сидел старый угрюмый мужик Тихон.

— Егоровна, садись, поплывём скорей, темнеет! — крикнул он хрипло. — Второй-то кто с тобой? Никак барчук Лаптевых? Давно вас не видать было. Не, не возьму. Перегрузим лодку, перевернёмся. Вода студёная, костей не соберём.

— Тихон, а может, вернёшься за мной? — спросил Алексей. — Я заплачу. Мне бы только до дому добраться...

Тихон только крякнул и замотал головой, даже не взглянув на студента.

— Некогда мне, барин. У меня там переметы стоят, да и темнеет уж. Ишь чего удумал — гонять меня туда-сюда по студёной воде. Может, кого и пришлю, если кто из мужиков на берегу попадётся. А так — не обессудь.

Алексей поставил саквояж на мостки и сел на него. Переночевать на грязном полустанке, в двух верстах от родного дома, когда отец там, один...

— Не тревожьтесь, Алексей Петрович, — сказала Лиза, и в голосе её было столько доброй уверенности. — Отец ваш за вами сам приедет. У него лодка большая, крепкая. Он и не таких перевозил. Вы только ждите.

Она помолчала секунду дольше, чем нужно было для этой фразы, и добавила тише:

— Он каждый вечер выходил к разливу. С осени ещё. Смотрел, не покажется ли кто.

Она сказала это и, кажется, сама пожалела, что сказала — быстро отвернулась к лодке и протянула Тихону руку, чтобы он помог ей сесть.

— Придёт, — повторила она уже с мостков. — Вы не знаете, как он вас ждёт.

Она спрыгнула в шаткую лодку, та закачалась на свинцовой воде. Тихон, бормоча про непутёвую молодёжь, оттолкнулся от мостков. Алексей остался стоять на краю, глядя, как тёмный силуэт лодки тает в лиловом тумане, стлавшемся над водой. Лиза обернулась раз, другой, потом он видел лишь, как светлеет пятно платка в наступавшей тьме.

Он стоял долго, продрог в лёгком пальто, но уходить не хотелось. Пахло водой, и где-то далеко за разливом теплился, перемигиваясь с первыми звёздами, жёлтый огонёк. Там был дом. Алексей смотрел на огонёк, думая о том, сколько раз отец, должно быть, выходил к реке с осени.

Прошло, как показалось ему, не меньше часа, хотя, быть может, минут двадцать. Из тумана родился звук — мерные, сильные всплески вёсел. Не утлая лодчонка Тихона — звук был тяжелее, увереннее. Алексей всмотрелся в темноту.

Из мрака выплыла большая крепкая лодка. В ней сидел невысокий, чуть сгорбленный силуэт — человек грёб, широко и привычно закладывая вёсла, и лодка ходко шла против течения, будто эту дорогу уже проходили много раз и на ощупь, без света.

— Пётр Ильич, батюшка, сапоги-то замочите! — раздался звонкий голос Лизы. Она сидела на носу, укутанная в тулуп.

Лодка с лёгким стуком ткнулась носом в мостки. Человек бросил вёсла и шагнул к сыну, тяжело дыша — не столько от гребли, сколько так, как дышат, когда боятся заговорить первым. Алексей увидел отца: постаревшего, с мокрой от тумана бородой, в нелепой старой шапке.

Отец ничего не говорил. Он только смотрел слезящимися от ветра глазами, Алексей шагнул вперёд первым.

— Папа...

— Алёшка, — сказал отец глухо, будто виновато. — Как вырос-то, вот как вымахал. Садись. Поехали скорей домой.

Больше он ничего не сказал. Просто взялся за вёсла.

— Дай, я сам, пап, — сказал Алексей, отстраняя его руки. — Давно не грёб. А ты садись, отдохни.

Отец сел напротив, не сразу и как будто нехотя выпустив вёсла, и всю дорогу молчал, только раз или два поправил на плечах сына сползший край чужого тулупа, который Лиза сунула ему при посадке. Лиза сидела на носу, тихо напевая что-то без слов, и не оборачивалась.

Алексей грёб, чувствуя, как упругая вода бьётся о дерево. Разлив лежал вокруг, тёмный и ровный, и в нём, там, где раньше была быстрая, суетливая Тверца, теперь спокойно стояли отражения низких звёзд — река, вышедшая из берегов, впервые за вечер показалась ему не преградой, а просто водой, по которой можно грести в любую сторону, если знать дорогу. Отец знал дорогу. Он сидел молча, положив на колено сына тяжелую ладонь. Пальцы, когда-то крепко сжимавшие весло, теперь лежали абсолютно неподвижно.