10. Хочешь, я Тебя Поцелую?

 Гале Ливадовой я сунул руку под попу, в то время, как автобус, проехавший тридцатый поворот, собирался сделать ещё тридцать – а меня мутило, хотелось холодного воздуха, и неподвижности.
Я держался, как мог, пионер тринадцатилетний.
        За окном были: то горы с блестящими камнями, то море с пенистыми барашками – шёл южный берег Крыма – ЮБК (по первым буквам) называлась наша экскурсия.
Ехали мы из Гурзуфа в Севастополь, в музей моря.
Галя Ливадова сидела со мной рядом, она мало улыбалась, и сейчас не участвовала в общем игровом гвалте, затеянном нашими двумя пионервожатыми.
Она смотрела в окно – спокойная, к своему возрасту уже с женскими формами, девочка.
Она ничего не подозревала, и я, потерявший голову от этих бесчисленных мотаний, вдруг начал подсовывать пальцы под её бёдро, обтянутое тонким трико.
Меж сиденьем и ягодицей я хотел забиться.
Ливадова, ни слова не говоря, выдернула мою руку и бросила её, безвольную, мне на колени – в то время как шофёр кидал руль своими чёртовыми рукоятями то влево то вправо по мере извива нависающей над пропастью дороги; в то время как наш класс горланил артековскую песню:
Все мы любим лагерь этот
Над сверкающей волной.
С добрым утром, добрым светом,
Наш Артек, Артек родной!
В то время как южная крымская весна развивалась медленно и неостановимо, цвёл миндаль и пахло лавровым листом.

        В седьмом классе я ездил в пионерлагерь «Фруктовый».
Он располагался в живописных оврагах.
Я был в 1 отряде.
Множество дев я увидел рядом с собой.
Почему дев? Да, потому что все они были с титями.
Видно, продавали путёвки взрослым девахам.
Ох, как я одну хватанул за висячую шкатулку.
Всё не решался. А всё хотелось.
И вот когда у колонки дева нагнулась алым ротиком к водяной струе – и произошло повисание ещё большее – я не выдержал и произвёл цап.
Цап! Цап! Один раз только.
Ясноглазая испуганно-смеющаяся тётка – девка убежала.
Шарахнулась опрометью.
Через день-другой маленький робот – шалун удерживал своими крагами другую куклу из 1 отряда.
Он урчал и приговаривал: когда ты мне дашь?
На стене была надпись: питьевая вода.
       
       Древний географ Страбон:
       Каждое исследование о богах включает в себя старые притчи и мифы, в которых древние зашифровали свои знания.
Эти знания они оберегали, окутывали тайнами, и всегда примешивали к реальности вымыслы.
Как Пифагор, так и Платон и Иисус имели двоякое учение, и двоякого ученика. Существам первобытного мира давались очень странные имена, такие как: двери, жилища, виноградная лоза, живая вода, вторая смерть, большой свет, первый человек, большой возница.
В Талмуде сказано: жители Иерусалима спрашивали друг друга: что ты сегодня ел?
С хлебом из просеянной муки или из непросеянной?
С вином на широких подушках или на узких?
В Талмуде под хлебом, мукой и прочем понимается распутство.

        На перемене здоровый лоб Меттер вбежал в класс и с криком «А! Морозова!» – накрыл куполом ладони купол груди Люды Упрощенковой.
Потом говорил, что у неё «как каша». Стоял перед нами, картинно облокотившимся о подоконник  и подводил итог.
        Любили мы – мужающие школьники – героинь из фильмов, смотрели пристально на телесные траектории советских артисток, их именами называли одноклассниц.

        Осень.
        У нас физкультура на школьном дворе.
Трико, кеды.
В воздухе холодная лучистость.
Бег 60 метров.
Я уже пробежал и возвращаюсь к старту.
Бежит Оля Егорова.
Раскраснелась.
Спереди бултыхание мешков.
       С соседнего двора, через снесённый забор, смотрят три хулиганистых подростка.
Один кричит:
– Жирная сиська.
Все слышат. Не замечают.

Извекова однажды сказала:
– Хочешь, я тебя поцелую? – и потащила в ближайший подъезд, малолетка – малолетку.
 Горячий расплав губ – и что-то сверху донизу, вспыхнув, раскололо.
В этом подъезде мы и начали встречаться, у окна на третьем этаже.
Однажды я услышал:
– Возьми мои груди.
Десятиклассница встала ко мне спиной.
Что оставалось делать?
– Бери. Я хочу, чтоб ты делал со мной как мужчина.
Я взял. У меня вспотели линии на ладонях – я как будто держал дары.
        В окне виднелась  труба с десятиэтажный дом. Хотелось с неё прыгнуть.
Я однажды залез на самый верх. И посмотрел внутрь.

У молодых девчонок грудь, как камень, гальник, глыбун.
Лера Тишина – спортивноногая тонкоталиевая девушка, занимающаяся художественной гимнастикой 3 раза в неделю, стоит  передо мной в парадном.
Золотая снарядная коса, длинные шпагастые пальцы.
Ни к чему я не смею прикоснуться.
Через много лет на улице в меня чуть не врезается высокая рыжая огромнозеленоглазая женщина.
Я тихо говорю:
– Ты голливудская кинозвезда.
Вечером я смотрю на фотографию.
На моей безудержной панковской полке три певуньи.
Лера посередине.
Грудь крута и призывно-недоступна.
Белая полоска фартука крепко обхватывает спортивную тренированную талию.

Выпускной вечер был памятен танцами под ВИА в спортзале.
Дуванов играл на соло-гитаре, девушка с распущенными волосами пела.
Потом пошли гулять длинным рядом – девушки с причёсками в белых платьях, а мы в костюмах с галстуками (у меня  жабо) – по центральной улице.
        И пришли в Кремль.
        И начался дождь.
        А у нас гитара.
        А дождь гитаре – не помеха.
        И вот под сводами Успенского собора, где камень хранит звук и распространяет его, мы пели:
Говори ты ей – люблю я,
Отвечай ему – люблю я.
И дела свои сверяйте
Лишь по двум словам.
Между вами – мир – чудесно.
Как сейчас понимаю, это было прощание всех со всеми.
Некоторых я не видел больше.
Лера Тишина, Вика Золотницкая и Лида Басова остались для меня в том Кремле – тёплым дождливым рассветом июньским – они близко  к нам с Лёшкой стояли, и я играл в последний раз эту песню.

Я в гараже помогаю отцу ремонтировать «Победу».
Ворота распахнуты.
Поднимаю голову – проходит с двумя полными вёдрами воды Таисия Петрова.
По стенам плывёт свет, отражающийся от кружков воды.
Я бросаю инструменты.
Какая девушка!
Мы выросли в одном дворе.
Она в детстве говорила не «дурак», а «пиду- пирак».
Слово делила на слоги и к каждому прибавляла «пи», играла в эту игру, бегала между нами и щебетала.
Часто я садился с гитарой напротив её окон.
Тая очень обиделась, когда пидупирак на первом свидании взял её за млечную железу – подобную месяцу.
Ещё она боялась, что упадёт забор, когда мы проходили мимо дома старика, продающего опарыш.
У старика было лицо, как натоптыш.

Мы простояли с ними всю ночь в подъезде, в тёмном углу, под лестницей.
А сцапали они нас – десятиклашек на «огоньке» в Облдрамтеатре – и повели себя провожать.
У меня была такая высокая, с крашеными волосами.
У Лёшки пониже и потолще.
Высокая крашеная и пониже и потолще поставили нас рядом с собой – производить действия.
Моя, помню, ежесекундно ждала от меня, но секунды проходили – а я только в темноте делал вид, что вот-вот начну.
Руки её были на моих плечах, она была в лёгком пальто, я держал её за талию, прислонив к стене.
Рядом с нами баловались – хихикали.
Лёшка со своей что-то совершали; может быть, поцелуи, может быть, лёгкое раздевание и приникание к горячему телу.
Хорошая прогулка была из Облдрамтеатра по ночному предновогоднему городу – медленная, часовая.
Я так ничего и не предпринял.
Мне было легко это сделать; потому что сердце моё было разбито, расколочено Извековой – у меня и сердца-то не было.
На этом «огоньке», кстати, я её видел – прошла мимо победоносная кобра, взглянув на меня вредно – царски.
Малолетки  нецелованные,  горрощинские  курилки- лимитчицы, и кавказская змея.
«Не ставьте памятник в Эрзории».