Памяти Кировца или опять про Собачий поселок

- Здорово!- дверь в мой старый дом резко распахнулась, на пороге стоял Рудик Бикмурзин, худощавый татарин неопределенного возраста, который жил на соседней улице, протянувшейся по заросшему оврагу вниз. Он был старше меня, мотал срок в молодости, как и многие мужики с Собачьего поселка, имевшие нелады с законом. Я с ним общался мало и поэтому был удивлен его столь внезапному появлению.
- Кировца убили, похороны сегодня уже!- с порога выпалил он.
- Как убили? Кто? Когда? Я завалил его вопросами, лихорадочно соображая, как поступить и какие действия предпринять.
- Когда похороны?
- Да сейчас прямо, только Сашка с утра был, племянник его сказал, жена его вальнула, он кровью и истек в квартире, вот сука. Она даже скорую не вызвала, спать ушла, он под утро и кончился.
- У тебя выпить есть чего? И татарин судорожно сглотнул. Я налил ему из початой бутылки осетинского левака, который прихватывал на обратном пути с вернисажа. Он, давясь, заглотил целый стакан и прохрипел:
- Погнали. Мы прыгнули в мой старый «Форд» и помчались в Доброе, где в панельной девятиэтажке на первом жила старая мать Сереги Кирова с его племянником, да и сам он там проживал, когда уходил от жены. Въехав во двор, мы не увидели никакой похоронной процессии, позвонили в квартиру. Соседи сверху крикнули, что час назад уже увезли.
- ****ь, опоздали!- раздосадованно выругался Рудик и закурил вонючую «Приму». Я отвез его на поселок, в дороге его уже изрядно развезло, я отдал ему остатки водки, и он нетвердой походкой отправился к себе восвояси. Я поставил машину и зашел в свою мастерскую, в которую превратил свой старый дом. На душе было неуютно и печально, заниматься какими-то делами мне совсем не хотелось, и я достал спрятанную в подполе целую поллитровку и налил себе целый стакан, как и недавно татарину. Осушив его в несколько глотков и закурив синий «Бонд», я задумался, глядя в окно. Там была обыкновенная жизнь, колыхалась листва на деревьях, проезжали, шумя, автомобили по улице, слышались голоса прохожих. А я сидел в каком-то оцепенении, выхватывая из памяти какие-то отрывки.
Постепенно тепло из желудка растеклось по всем моим конечностям, я расслабился, да и воспоминания как-то накатили, разбередили мое сознание, и я, налив еще половинку, осушил и ее.
Кировца я видел совсем недавно, он зашел ко мне немного в подпитии и попросил заклеить несколько колотых небольших ран на спине и боку, куда он не мог дотянуться.
- Откуда это? Кто это тебя?- спросил я встревоженно.
- Да Гульчетай моя ножичком балуется, так он называл свою жену-татарку.
- Как поругаемся, она сразу хватает кухонный нож и тыкать мне начинает, засмеялся он.
- Я уж ее воспитывал, воспитывал, и он показал свои тяжелые кулаки.
- А она никак не хочет исправляться.
- Смотри, заколет она тебя до конца, если за нож хватается, это уже нехорошо, опасная она, предупредил я его, а он лишь отмахнулся и пошел восвояси.
У него был старый финский дом по соседству с татарином Рудиком, полуразваленный, заросший, он там не жил, конечно, а ставил свою бежевую «шестерку» в гараже, да и когда запивал, оставался там ночевать.
Кировец был старше меня на шесть лет, поэтому в детстве и юности мы с ним не общались, я его видел, конечно, но я был еще совсем пацан, а он офицер-вертолетчик в голубой фуражке и ладной выглаженной форме, которая так была ему к лицу.
Вообще внешностью он отличался от местных мужиков, которых я видел каждый день, в нем что-то было такое не мужицкое, какое-то внутреннее благородство. Холеное крупное лицо с кудрявой густой русой шевелюрой, какая уверенность в себе.
 Он был довольно крупный мужчина, мясистый, упитанный, с мощными крупными кулаками. Но спортивным он не был, вся его сила была именно от природы, от хорошего питания, от образа жизни, не отягощенного физическими нагрузками.
Но вот моя юность прошла, я отслужил в армии и вел несколько лет довольно свободную, разгульную жизнь. Я был не женат, встречался с разными девушками и легко относился к своему существованию и ни о чем особо не задумывался.
Как-то в один из летних вечеров начала лихих девяностых годов, как их теперь называют, мы распивали с моим приятелем Затеем у меня во дворе, у него в это время был краткосрочный роман с моей соседкой напротив Ольгой Сорокиной, поэтому в подпитии он всегда стремился к ней, дабы насладиться романтическим слиянием с любвеобильной матерью-одиночкой.
 Я не стал останавливать его зов плоти и, закрыв за ним дверь, занялся своими делами, но вдруг через некоторое время я услышал с улицы какую-то возню, крики и мат.
Заинтригованный этими звуками, я выглянул из-за старой деревянной калитки и увидел, как Серега Киров бьет своим мощным кулаком Затея по физиономии. Рядом гогочет Санька Мальцев, бывший гимнаст и мой сосед снизу через огород, а также еще один поселковый мужичок, живший когда-то здесь, как и Кировец, и получивший квартиру от государства при выселении с поселка.
 Видимо, ностальгия по родным местам дала о себе знать, и они, прихватив горячительного, пришли сюда повспоминать молодость. А тут является отвергнутый Затей, которого, видимо, его зазноба не приняла ввиду сильного опьянения и отправила восвояси.
 И он, раздраженный этим невниманием, проходя мимо, чем-то надерзил нетрезвой троице. И вот так, слово за слово, они сцепились, и незадачливый ухажер отхватил от более крупного оппонента.
Я все это видел и позвал Затея к себе, где мы продолжили свои возлияния. Он представлял собой жалкое зрелище, Сорокина наложила вето на его любовные притязания, да в довесок еще Кировец разбил ему губу.
 Мне стало жалко его, да еще и пьянящий напиток бродил в моей молодой горячей крови, призывая к справедливому отмщению, Затей тоже горячо меня поддержал, и мы вышли искать обидчика.
 Скамейка напротив, где сидела троица, уже была пуста, мы пошли к Кировскому дому, но, проходя мимо соседа Саньки, услышали пьяный гомон и поняли, что обидчик там.
Я зашел, свистнул Саньку и сказал, чтобы он позвал Кировца, Санька пьяно засмеялся и закричал вглубь огорода, я в это время вышел на улицу, но вслед за мной выскочил тот третий и с матами кинулся на меня, я-то ждал Кировца, этот-то зачем мне?
 Я пытался оттолкнуть его, но он напирал и пытался достать меня кулаками, делать было нечего, и я отклонился от его удара и, обозначив левый джеб, обманув его, всадил ему правой в левую бровь, как учили в секции бокса, которую я посещал еще до армии.
«Не забыл еще», — удовлетворенно подумал я. После такого моего финта оппонент моментально рухнул в дорожную пыль, не поняв, что произошло, удивленно вскочил, но его повело назад, и он опять сел на пятую точку, бровь у него была свезена, кровь заливала глаз.
 Его воинственный пыл моментально угас, он сидел и, держась за бровь одной рукой, глупо смотрел перед собой и выл, все это действо произошло за несколько секунд, вышел Санька, а за ним Кировец, сосед смеялся и говорил: «Ну Вовка, как ты его», Кировец миролюбиво сопел и молчал, да и мне не хотелось уже продолжения.
 Мы с Затеем пошли в сторону моего дома, удовлетворенные свершившимся возмездием, а собутыльники, подняв незадачливого бойца, принявшего нокаутирующий удар, предназначавшийся не ему, увели его с улицы.
 После этого случая прошло несколько лет, на следующий год отошел в мир иной Санька, окончательно спившись, разморозив отопление и пропив большую часть имущества из дома своих родителей. Я же женился, купил авто и занимался также лаковыми шкатулками в своей мастерской.
И тут судьба свела меня опять с Серегой Кировым, он уже не был таким молодым и цветущим мужчиной.
 Обрюзг, погрузнел — видимо, сказалась неуемная тяга к горячительным напиткам. Из армии его комиссовали по состоянию здоровья, повредив спину в страшной аварии на въезде в город, в которой погибла его сестра с мужем. Я не знал, работал ли он вообще, но часто его видел в компании местных любителей горячительных напитков на поселке.
Мне он помогал с моим первым автомобилем, я был еще довольно неопытен, а он подсказывал, что и как, тем более у меня всегда водилась осетинская паленка довольно неплохого качества, которую я прихватывал с вернисажа, четыре ящика я отдавал с небольшой наценкой местному жителю толстому Саньке, который реализовывал ее на своей работе местным работягам.
 А пятый ящик мне оставался в качестве приза, я им угощал разных собутыльников, не экономя и не жалея обжигающего хмельного напитка. Кировец, прознав про мои запасы, заходил, чтобы помочь по машине, и в качестве награды я ему всегда презентовал вожделенную поллитровку.
 Иногда он бросал спиртное, и я его длительное время не видел, он устраивался куда-то на работу, сходился с женой и вел довольно благообразный образ жизни. Но через некоторое время опять появлялся на своей шестерке абсолютно пьяный, жил на поселке и выпрашивал у меня водку.
 Он никогда не гонял, вернее, трезвый он ездил как все, а если был в сильной стадии опьянения, то ехал еле-еле, никуда не торопясь. Водку он пил стаканами, не признавая маленьких стопочек, я сам наблюдал, как он, болея, заглотив два граненых стакана, осушив почти что целый пузырь водяры и закусив душистой антоновкой, которая во множестве росла в заброшенных садах Собачьего поселка, грузно опустился в свою шестерку и не торопясь поехал через весь город домой в Доброе.
 Меня он тоже учил: если пьяный садишься за руль, никогда не гони, реакция не та уже, поэтому, чтобы не попасть в аварию, езжай всегда тихо. Как-то у меня на моем старом «Форде» что-то случилось с глушителем, Серега был в запое и пришел просить очередную осетинскую поллитровку, зная, что я ему не откажу.
 Я и не отказал, но попросил посмотреть, что у меня там с глушителем. Он согласился помочь и, выпив стакан, залез под днище моего старого «Форда» и, попросив инструмент, занялся работой. Через некоторое время я вышел из дома проверить, что он сделал.
 Подойдя к машине, я увидел две ноги Кировца, торчавшие между колесами, и густой смачный храп, раздававшийся снизу. Вдвоем с подошедшим юным помощником Сережкой мы кое-как вытащили грузного Кировца из-под машины, он недовольно сопел и упирался.
 А потом встал и, шатаясь, ушел к себе в старый дом, а я завел авто и пытался тронуться, но резкий стук снизу не дал мне это сделать. Я залез вниз и с удивлением и смехом обнаружил прикрученный к кардану глушитель.
 Пришлось уже самому переодеваться и, ругая незадачливого механика, делать работу самому. Ну, трезвый он, конечно, помогал мне с машиной, договаривался со знакомым мастером Равилькой, чтобы мне подварили отгнившее крыло, помогал прокачивать тормоза, да много всего хорошего он сделал. Несколько раз я нанимал его для поездок на вернисаж, мы втроем с торговцами оплачивали ему дорогу, все-таки водитель он был опытный и серьезный, и поэтому доставлял нас туда и обратно в лучшем виде. Там я ему показал, где можно приобрести дешевую паленку, но Кировец, отведя взгляд, как-то с опаской отказался.
— Еле выходился, сейчас куплю — в штопор опять войду, не надо, — смеялся он своими золотыми коронками. Я же, купив у нерусских носастых торговцев и загрузив несколько ящиков к нему в багажник, хотел ему презентовать несколько бутылок, он, смеясь и как-то даже стесняясь, отказывался.
В запое он не был довольно долго и даже устроился на работу водителем автобуса, я его не видел целый год или больше, но водка — это же своеобразный наркотик, и если человек все же переступил черту, она будет ждать, и сколько бы он ни гордился тем, что поборол свой недуг, когда-нибудь она все равно возьмет свое за долгие дни воздержания.
 Так и случилось с Кировцем, да и не только с ним одним, я это наблюдал, на Собачьем поселке многие были такими, просто у них запой длился всю жизнь с редкими перерывами, когда не на что было купить вожделенного напитка, а если появлялись деньги, то сразу и относились на улицу Ватутинских бутлегеров, той же разбитной матери-одиночке Сорокиной или дальше вверх, практически в любом доме вам с радостью предложат вонючей сивухи за ваши кровные в два раза дешевле магазинной поллитровки. Но Серега брезговал этим непотребным пойлом, тем более за него надо платить, поэтому он шел ко мне.
Вслед ему предприимчивая самогонщица и сварливая Сорокина кричала своим скрипучим неприятным голоском, он, видимо, ей был должен за прошлые возлияния.
— Киров, на халяву и уксус сладкий, когда долг отдашь?
Он, не оглядываясь, бубнил:
- Ух, чума, бля, непромытая, ух, лахудра рваная, и, не оглядываясь, шел ко мне.
Лохматый, с помятым лицом и печальными глазами, он виновато просил выпить и, получив от меня вожделенную поллитровку, уходил восвояси. Так продолжалось несколько дней, пока он не осушил почти что весь ящик осетинской паленки. Мне было не жалко для него, и я понимал, что зависимость сильнее его и что он не может выйти из этого порочного круга. Я его уговаривал завязывать, но он смотрел непонимающе своими мутными печальными глазами и только просил водки, я же сказал, что водка закончилась, и, отдав ему бутылку, остальные спрятал в подвал от греха подальше. Он грустно ее взял и, выпив из горла в несколько жадных глотков половину, шатаясь пошел не в свой старый дом, а к матери в квартиру выхаживаться. Но, как оказалось, он до нее не дошел, об этом мне сообщил опять вездесущий татарин. Где-то в районе химзавода он повздорил с хулиганистыми подростками, и они его столкнули в подземный переход под дорогой, и он сейчас лежит в «Красном кресте» с серьезным оскольчатым переломом ноги. Я, взяв своего юного помощника Серегу Щипка вместе с бутылкой паленки, немедленно выехал в травму. Кировец лежал на вытяжке, кости были стянуты железными кольцами аппарата Елизарова, глаза у него были красные, волосы взлохмачены, и было видно, что похмелье ему доставляет страдание чуть ли не больше переломанной конечности. Увидев нас, он шевельнулся и сказал только одно слово:
- Принес? Я показал ему на карман, печальные глаза его просветлели, и на них появились слезы благодарности.
 Улучшив момент, когда медсестра вышла в коридор, а многочисленные переломанные бедолаги, лежавшие рядом, спали или заняты своими делами, схватил его за волосы и, подняв голову с серой непростиранной подушки, вставил ему горлышко в рот с сухими потрескавшимися губами.
 Он жадно приник к паленке, как ребенок к материнскому молоку, сделав несколько глотков и осушив половину, я отобрал у него волшебный напиток и, закрыв его пробкой, сунул ему под одеяло. Серега немного пожевал яблочко, которое я сунул ему вслед за напитком, через некоторое время глаза у него прояснились, и он рассказал, что с ним произошло и как он сюда попал, а потом задремал, и мы тихонько вышли из мрачной темной палаты от несчастных людей, волей случая оказавшись на больничных койках.
Вообще весь окружающий мир для меня был пропитан запахом спиртного с самого глубокого детства, и дело тут, в общем-то, даже не в Сереге Кирове, о ком я начал свой рассказ, тут были и другие персонажи, не менее интересные и пьющие не меньше здоровяка Кировца, хотя и имели комплекцию гораздо более скромную.
Но о них позже. Сейчас продолжу о своем советском детстве, дело в том, что Собачий поселок, где я родился и вырос, был со всех сторон окружен промышленными предприятиями.
 А где предприятия, там и, соответственно, работяги, там работавшие, усталые люди в рабочих спецовках, да и многие люди с поселка там трудились. Они после смены проходили по улицам, матерились, смеялись и иногда пьяные валились прямо на дорогу, если не было рядом друзей-собутыльников, которые могли под руки дотащить бедолагу до дому.
Я маленьким мальчиком бегу в школу за знаниями, а тут такое: идет мужик, шатаясь неуверенно из стороны в сторону, и падает в липкую жидкую грязь прямо около дороги, не в силах подняться, что-то мычит, и я разбираю только одни матерные слова.
 Мимо проходят рабочие, видимо, с другой организации, и, тыча в него пальцами, весело хохочут, я удивленно кручу головой и не понимаю, почему дядя не может идти.
 Потом-то, конечно, я стал понимать, почему так, да и вся родня по отцу, да и сам отец, молодой интеллигентный человек, крепкий кудрявый мужчина в шляпе и плаще, частенько прикладывался.
 Вспоминаю, как мне было стыдно за него, когда мы с ним вместе возвращались домой и он также мотался, да только не упал в грязь, я еще убежал от него быстрее к дому и жаловался бабусе, что папка пьяный.
 Да, всё это было сплошь и рядом, и я своим детским восприятием никак не мог понять, зачем пить из этих бутылок, чтобы потом, шатаясь, упасть в грязь и ругаться плохими словами.
 Стояли незабвенные брежневские времена, времена самого махрового застоя, как теперь его называют.
 Я подрос и решил сам поэкспериментировать и попробовать ту жидкость, от которой мужики шатаются и ругаются. И вот как-то, найдя в серванте у бабуси початую бутылку водки, налил себе чайную кружку, а в бутылку долил воды, чтобы никто из родных не заметил.
 Выпив залпом, я сморщился и быстрее запил сладким компотом, чтобы выпитое не выплеснулось назад, внутри зажгло, и я, чтобы никто не заметил из домашних, собрался и вышел на улицу.
 Пройдя по грязным поселковым улицам немного, меня опять начало подташнивать, тепло разлилось по всему телу, мысли дурашливо переплетались, стало весело и беззаботно, я шел, вспоминал того пьяного мужика в грязи и смеялся, как те проходящие работяги в спецовках.
Но скоро радость улетучилась, появилась какая-то тревога, страх, что я сделал что-то непотребное, плохое. Голова стала побаливать, и я, прогуляв пару часов, вернулся домой.
 Больше мне повторять этого не хотелось.

 Кировец появился через несколько месяцев, одетый в модную импортную дубленку и норковую шапку, шагая прихрамывая и опираясь на палку, он выглядел очень представительно.
 Вид у него был трезвый и серьезный, я уже собирался уходить и поэтому встретил его около дома.
 Он спросил: «Где Сварин? Денег должен!
Дело в том, что Серега Сварин, которого я научил производству заготовок для шкатулок, арендовал у Кировца его старый дом совместно с моим одноклассником Лехой Горкиным, который этим давно занимался. Поработав несколько месяцев вместе и научившись от Лехи всем секретам мастерства, Сварин запил и, вытащив станок учителя, на котором они вытачивали шкатулки, унес его на рынок и пропил.
 Леха, обидевшись на это, разорвал контракт и больше не появлялся в арендованном доме, а Сварин пустился во все тяжкие: воровал и пил не просыхая.
 Сейчас о нем не буду много рассказывать, он достоин отдельной главы в моих воспоминаниях.
И вот Кировец, поправившись и мечтая, что сейчас получит от Сварина деньги за несколько месяцев аренды, пришел ко мне, интересуясь, где он.
 Мне не хотелось его расстраивать, но я все же кивнул на кучу опилок около дома. «Да вон он, только денег у него нет, он еще с утра приходил просить, я ему не даю уже, но он где-то железки находит, ворует, сдает и самогон покупает». Кировец, опираясь на палку, озадаченно и не понимая, где Сварин, подошел к куче опилок, из нее торчала только одна Сваринская голова с сигаретой во рту.
Дело в том, что я боялся, что он замерзнет, стояла холодная мартовская стужа, а Сварин пришел, еле держась на ногах, и сел на пол в кухне моего старого дома. Оставить я его здесь, конечно, не мог, поэтому попросил своего молодого помощника закопать его в кучу опилок, чтобы он не замерз.
 Таким его и обнаружил Кировец, он спросил про деньги, Сварин что-то замычал, едва тлеющая сигарета выпала у него изо рта, Кировец наклонился, поднял ее и прикурил от нее, потом сунул ее опять Сварину в рот и раздосадованный отправился восвояси.
Денег от Сварина он так и не получил, он даже бил его несколько раз, но всё бесполезно.
 А потом я его не видел несколько месяцев, татарин говорил, что он работает на автобусе и не пьет, живет с женой и всё у них нормально. Но, как оказалось впоследствии, не совсем всё было у них нормально, а жена, по слухам от того же татарина, ненадолго его пережила, замерзнув где-то нетрезвой.Вот такая получилась история с не совсем хорошим окончанием, а виной всему я считаю неумеренное потребление, когда водка не приятное дополнение к веселому времяпровождению, а именно основная цель — довести себя до невменяемости и в итоге сгубить свою душу и тело в этом  аду!