Прошу прощения

«Прошу прощения, но померанский шпиц — мой», — подтвердил безошибочно узнаваемый голос Клода Кеннилуорта с, казалось бы, совершенно неуместным высокомерием.
«Что, черт возьми, со всеми происходит?» — прошептал мой муж.
Автобус резко затормозил, задел большой валун и с хрипом остановился у нашей входной двери.
Мой муж как можно быстрее схватил фонарь, который светил с порога, и, размахивая им, потребовал, чтобы смутные силуэты в автобусе вышли и представились.
Энн Уолтор спустилась первой. Такая же размытая, как тени, она слилась с фигурой в черном, растворилась в тени крыльца. На мгновение только поднятый фонарь осветил ее странное суровое лицо, а затем разбился вдребезги на гравийной дорожке у ног моего мужа. «Энн — Столтор!» — услышала я его возглас. Мой муж обычно не теряет самообладания ни в руках, ни на словах. В ярком свете фонарика, который кто-то сунул ему в руки, его лицо выглядело откровенно напуганным. «Энн Уолтор!» — поспешно подсказал я. На ничтожную долю секунды наши взгляды встретились. Надеюсь, моя улыбка была такой же быстрой. «Что с вами со всеми?» — спросила я.
Мой муж с экстравагантным энтузиазмом выскочил из автобуса, чтобы помочь остальным нашим гостям выйти. «Привет всем!» — он по очереди здоровался с каждым новым лицом, которое, слегка сутулясь, появлялось в свете его фонаря из двери автобуса.
Бедняга Роллинз, конечно же, выпал из автобуса.
Джордж Китс с особой тщательностью изобразил идеальный выход из автобуса: чемодан, шляпная коробка, английский плащ — все как образец. Даже выражение его лица абсолютно безупречно.
Клод Кеннилворт, крепко прижимавший к себе померанского шпица, шел за Китсом. Конечно, все это время было понятно, что рычит померанский шпиц, но по хмурой раздражительности юного Кеннилворта можно было подумать, что мальчик — чревовещатель, а шпиц — марионетка, а не щенок. «Ее зовут Пет», — довольно лаконично сообщил он моему мужу. «И спит она не в конуре, а в...!»
Немного бледнее, чем я ожидал, но невыразимо юная, прекрасная, трепещущая и в целом очаровательная, моя Майская девушка предстала перед моим взором — и в моих объятиях. Ее сердце билось, как у дикой птицы.
Наши жених и невеста, на лицах которых все еще читалось недоверие к свершившемуся чуду, завершили список. Не только тот факт, что их любовь была взаимной, придавал им такой вид. Но какое духовное изумление вызывала Любовь! Ничто другое в жизни не может сравниться с ней, не может быть ей подобно!
Это заставило моего мужа заметно ускорить темп своих шуток.
"Раз — два — три — четыре — пять — шесть — семь," — перечислял он. "Все хорошие гости приходят прямо с небес! Раз — два — три — четыре — пять — шесть — семь," — повторил он, словно для полной уверенности, "семь? Почему — почему, черт возьми…?" — внезапно прервался он.
С искренним недоумением я увидел, как он запрыгнул на заднюю ступеньку автобуса и посветил фонариком в самый дальний угол, где в тени смутно виднелась фигура восьмого пассажира.
Это был мужчина — молодой мужчина. При первом взгляде казалось, что он мертв. Но при втором взгляде становилось ясно, что он просто пьян. Безнадежно, беспомощно пьян, без шляпы, с разорванным воротником, с изможденным лицом, обвисшим, как сломанная вещь, на груди.
**********

"I beg your pardon, but the Pomeranian is mine," affirmed Claude Kennilworth's un-mistakable voice with what seemed like quite unnecessary hauteur.
"What the deuce is the matter with everybody?" whispered my Husband.
With a jerk and a bump the bus grazed a big boulder and landed us wheezily at our own front door.
As expeditiously as possible my Husband snatched up the lantern that gleamed from the doorstep and brandishing it on high, challenged the shadowy occupants of the bus to disembark and proclaim themselves.
Ann Woltor stepped down first. As vague as the shadows she merged from her black-garbed figure faded un-outlined into the shadow of the porch. For an instant only the uplifted lantern flashed across her strange stark face—and then went crashing down into a shiver of glass on the gravelly path at my Husband's feet. "Ann—Stoltor!" I heard him gasp. My Husband is not usually a fumbler either with hand or tongue. In the brightening flare of the flash-light that some one thrust into his hands his face showed frankly rattled. "Ann Woltor!" I prompted him hastily. For the infinitesimal fraction of a second our eyes met. I hope my smile was as quick. "What is the matter with everybody?" I said.
With extravagant exuberance my Husband jumped to help the rest of our guests alight. "Hi, there, Everybody!" he greeted each new face in turn as it emerged somewhat hump-shouldered and vague through the door of the bus into the flare of his lantern light.
Poor Rollins, of course, tumbled out.
Fastidiously, George Keets illustrated how a perfect exit from a bus should be made,—suitcase, hat-box, English ulster, everything a model of its kind. Even the constraint of his face, absolutely perfect.
With the Pomeranian clutched rather drastically under one arm, Claude Kennilworth followed Keets. All the time, of course, you knew that it was the Pomeranian who was growling, but from the frowning irritability of young Kennilworth's eyes one might almost have concluded that the boy was a ventriloquist and the Pom a puppet instead of a puppy. "Her name is 'Pet'," he announced somewhat succinctly to my Husband. "And she sleeps in no—kennel!"
A trifle paler than I had expected, but inexpressively young, lovely, palpitant, and altogether adorable, the May Girl sprang into my vision—and my arms. Her heart was beating like a wild bird's.
With the incredibility of their miracle still stamped almost embarrassingly on their faces, our Bride-and-Groom-of-a-Week completed the list. It wasn't just the material physical fact that Love was consummated, that gave them that look. But the spiritual amazement that Love was consummatable! No other "look" in life ever compasses it, ever duplicates it!
It made my Husband quite perceptibly quicken the tempo of his jocosity.
"One—two—three—four—five—six—seven," he enumerated. "All good guests come straight from Heaven! One—two—three— four—five—six—Seven—" he repeated as though to be perfectly sure, "seven? Why—Why, what the——?" he interrupted himself suddenly.
With frank bewilderment I saw him jump back to the rear step of the bus and flash his light into the farthest corner where the huddled form of an eighth person loomed weirdly from the shadows.
It was a man—a young man. And at first glimpse he was quite dead. But on second glimpse, merely drunk. Hopelessly,— helplessly,—sodden drunk, with his hat gone, his collar torn away, his haggard face sagging like some broken thing against his breast.