Случай в роддоме

История случилась в 70-х годах в маленьком городке на Кавказских Минеральных Водах. Из-за близости курортов, где платили больше и давали жилье, молодежь в местную женскую консультацию не шла. Врачи приезжали, но быстро увольнялись, предпочитая санатории.
В итоге консультация осталась почти без персонала. Единственный гинеколог ушла в декрет на полставки, и по средам с четвергами прием вела заведующая роддомом Людмила Алексеевна Морозова. В свои сорок пять она обладала особым шармом: лицо в оспинках, взгляд, полный доброты и участия.  От нее исходила такая доброта и искреннее сочувствие, что женщины ловили каждое ее слово.
В тот день Людмила Алексеевна приняла уже немало пациенток и начала поглядывать на часы: шел пятый час. В кабинет робко вошла молодая девушка и замолчала.
— Что случилось? Беременна?
— Не знаю… наверное.

После короткого опроса Людмила Алексеевна провела осмотр.
— Пять-семь недель. Готовьтесь стать мамой!
— Мне нужно сделать аборт, — глухо ответила девушка.
— А нужно ли? Ты замужем?
— Нет. Но мне обязательно нужно. Я вас очень прошу, сделайте!
Врач вымыла руки, села за стол и, внимательно посмотрев на пациентку, участливо произнесла:
— Ну, рассказывай. Как же так вышло?
Она знала: истории таких девушек, при всей их индивидуальности, до боли банальны. Влюбилась, поверила обещаниям, осталась одна. А родить вне брака — позор, который не смыть всю жизнь. Вот и идут на крайность, а спохватившись поздно, оставляют детей в роддомах. Людмила Алексеевна всегда пыталась их переубедить, но пробудить материнский инстинкт удавалось редко.
— Как тебя зовут, деточка?
— Надежда Верникова.

Девушка вспыхнула, пятна яркого румянца залили лицо. Она не смела поднять глаз. История оказалась предсказуемой: приехала из другого города, устроилась на работу, влюбилась в курортника, а тот обманул.
— Вы не подумайте, я не сразу ему поверила, — поспешила оправдаться Надя. — Он ведь после отдыха еще раз приезжал ко мне!
— Откуда он?
— Из Сочи.
«Понятно…» — Людмила Алексеевна замолчала. Стоит ли снова уговаривать? В голове внезапно созрел дерзкий, опасный, но такой спасительный план. Утром на приеме была Наталья Пастухова — тридцатитрехлетняя женщина, которая годами билась за право стать матерью. Беременности постоянно срывались, а теперь и вовсе не наступали. Наталья жаловалась, что муж, прежде такой внимательный, стал холоден, и она до смерти боялась развода.

Кому-то Бог дает детей в избытке, а кого-то обделяет. Кто объяснит эту несправедливость? Людмила Алексеевна почувствовала, что пришло время вмешаться.
— Если ты боишься осуждения, есть другой выход, — Людмила Алексеевна понизила голос. — Роды сохранят твое здоровье. К тому же, аборт — это всегда риск остаться бесплодной. А так… тебе даже не придется писать отказную. Ребенка сразу заберет бездетная пара, а ты просто начнешь жизнь с чистого листа в другом городе.
Надежда замялась, обхватив себя руками:
— Но я же буду знать, что где-то растет мой ребенок. Я буду мучиться.
— Ну, так лучше убей его! Правильно! Убей и спи спокойно.  Нам так удобнее, правда? — резко отрезала Людмила. —  Мы не страдаем по тем, кого не видим в утробе, зато живой ребенок в приличной семье — это почему-то «страдание». Но ведь ты и его не увидишь!

Надя в волнении растирала холодными руками пылающие щеки. Она пыталась возражать, но аргументы заканчивались. В итоге решили взять паузу и вернуться к разговору в следующий раз.
Усталость как рукой сняло. Напротив, Людмила Алексеевна чувствовала странный прилив сил: мысль о том, что она может помочь другой женщине обрести долгожданное счастье, окрыляла. Ей не терпелось поделиться планом, но нужно было дождаться согласия Надежды.
Надежда приняла решение: она будет рожать. Путь был открыт.
Тем временем Наташа почти ежедневно приходила на процедуры. Сегодня лечение отменили. Они сели за стол в пустом кабинете — медсестры не было, и можно было говорить без опаски. Людмила впервые подумала, что работать без помощницы даже удобно. Наталья казалась женщиной умной и рассудительной, с ней можно было иметь дело.

Доктор начала издалека, осторожно прощупывая почву. Она не называла имен, но постепенно раскрывала суть плана: имитация беременности с самого начала. Все должно быть обставлено так тонко, чтобы ни мать, ни муж не заподозрили подвоха. Две беременности будут «протекать» параллельно, а в финале долгожданный ребенок перейдет в семью Пастуховых.
Наташа ухватилась за эту идею как за спасительную соломинку. Муж наотрез отказывался обсуждать усыновление: «Нужен только свой, родной!» Сначала Владимир тяжело переживал их общие потери, даже плакал, но со временем стал всё холоднее. Наташу пугало это отчуждение, но что она могла поделать?
— А как это будет выглядеть? — с тревогой спросила она.
Людмила Алексеевна мягко улыбнулась:
— Он же у тебя лётчик? Постоянно в командировках, так?

Наташа кивнула. Господи, неужели это возможно? Неужели мечта наконец сбудется?
— Первое время будешь приходить в консультацию только в мои смены. Заведём карту, сдашь все анализы, как положено. Сейчас поставим срок пять-семь недель. Придётся и «на сохранении» полежать — не можешь же ты родить так просто и легко, — врач лукаво прищурилась. Она сама себе удивлялась: чем подробнее она расписывала план, тем сильнее ей хотелось довести эту авантюру до конца.
Наталья вышла из кабинета окрылённая. С сегодняшнего дня она «беременна», и точка. Она гнала от себя дурные мысли, молясь лишь об одном: чтобы та, другая женщина, не передумала отдавать ребёнка. Потянулись томительные дни ожидания. Пастухов, статный черноволосый мужчина, принял новость о беременности сдержанно. «Даже равнодушен, — мелькнула в голове жуткая мысль. — Лишь бы не опоздать, лишь бы не нашёл другую».
На ранних сроках Наташа дважды ложилась в больницу «на сохранение». Дома старалась пить побольше воды, а спала на боку, чтобы расслабленный живот казался чуть больше.

Дальше стало сложнее. Володя, воспрянув духом, окружил её заботой и нежностью. Поглаживая жену по животу, он с надеждой спрашивал:
— Бог сжалился над нами. Как думаешь, кто будет: сынок или дочка?
Наташа осторожно убирала его руку, ссылаясь на врачебные запреты: мол, от прикосновений матка приходит в тонус, велик риск выкидыша. Нужно потерпеть, быть осторожнее. Она не могла нарадоваться на мужа — теперь всё точно будет хорошо.
В то же время её не покидало изумление поступком врача. Никто не просил Людмилу Алексеевну об этом, да и в голову бы никому не пришло просить о таком рискованном, противоправном деле. Что движет этой женщиной? Она даже не намекала на деньги, а предлагать самой было как-то неловко. Неужели ею движет лишь бескорыстная любовь к людям?
Наталья поинтересовалась, часто ли ей приходится сталкиваться с подобными ситуациями. Врач печально вздохнула:
— Детей бросают часто, по три-четыре случая в год. Обычно матери пишут отказные, и малыши отправляются в Дом малютки, хотя иногда удается сразу найти приемных родителей. А аборты… ненавижу их. Лучше десять родов принять за день, чем один раз делать эту гадость.

— Почему вы решили мне помочь? — спросила Наталья.
— Ты же сама говорила, что твой муж не приемлет чужих детей. Вот я и подумала: почему бы не дать ему родного? — она усмехнулась. — А если серьезно, мне всегда жаль женщин. Мы за всё в ответе: за детей, за семью, а мужчинам подавай всё в идеале.
Последние месяцы Наталья провела в роддоме «на сохранении», выбираясь домой лишь тогда, когда Владимир уезжал в командировки. К счастью, стояла глубокая осень: под свободным пальто легко было скрыть отсутствие округлившегося живота. Знакомые при встрече постоянно расспрашивали о самочувствии, поэтому дома она задерживалась ненадолго, стараясь поскорее вернуться в отделение. Но и там приходилось играть роль: ни персонал, ни другие роженицы не должны были знать правду. Наталья упорно «отлеживалась» в палате, коротая время за книгами и журналами. Тайну хранили трое: Людмила Алексеевна, Наталья и Надежда — каждая из своих соображений.
Надежда должна была регулярно сдавать анализы и проходить обследования, но порой на нее накатывала такая апатия, что не хотелось даже вставать с кровати. Сначала изматывал токсикоз — казалось, этим страданиям не будет конца. На работе коллеги начали что-то подозревать, донимали вопросами. «Ну и пусть, — тоскливо думала она, — уеду, и никто никогда не узнает».

Иногда ей хотелось возненавидеть Морозову, но та, словно чувствуя её состояние, заходила по вечерам в квартиру, временно предоставленную санаторием. Приносила конфеты, обнимала, осторожно успокаивала, просила потерпеть ради собственного здоровья. Со временем стало легче, но живот начал заметно расти. Впрочем, беременность протекала без осложнений. Прошло семь месяцев. Надежде стало тяжело ходить, и возник вопрос об оформлении декретного отпуска. Но это не входило в планы врача: она настояла, чтобы девушка уволилась и до родов оставалась под присмотром в отделении.
Роддом располагался в старом двухэтажном деревянном здании, где, по слухам, когда-то жила семья богатого барина. Неровные стены, выкрашенные облупившейся бежевой краской, казались еще более неуютными на фоне высоких побеленных потолков. На первом этаже разместились родильный зал, приемная и две палаты: для рожениц и для тех, кто лежал на сохранении. Второй этаж занимали палаты для новорожденных и служебные кабинеты.

Женщины лежали на разных этажах, не подозревая о близости друг друга. Но тянуть дальше было нельзя: риск провала становился слишком велик. Морозова решилась на крайние меры и посвятила в тайну старую акушерку Татьяну Прокопьевну. План был рискованным: одновременно стимулировать роды у одной и имитировать их у другой.
В ближайшее ночное дежурство Наталью перевели в приемную, где она должна была изображать мучительные схватки. Надежде же ввели препараты, вызывающие родовую деятельность. Она даже не догадывалась, что за стеной находится женщина, которая ждет не дождется, чтобы забрать ее ребенка навсегда. Санитарки в ту ночь не было, а молодая детская медсестра была занята на втором этаже и не спускалась вниз.
К пяти часам утра Надежда благополучно родила девочку. Ребенка ей не показали, лишь сообщили пол: врач опасалась, что мать передумает и захочет оставить дочь себе. А Наталью, которую уже успели обнадежить, подводить было нельзя.
В это время Наташа, по инструкции, старалась не кричать, а лишь мучительно стонать. Иногда мимо проходили беременные и с жалостью заглядывали в приемную. Как только Надежду перевели из родильного зала в палату, ее место тут же заняла Наталья. Татьяна Прокопьевна быстро подложила к ее ногам окровавленные пеленки, положила на лоб мокрое полотенце — все было готово для «родов».
— Тужься, милая, тужься! — подбадривала акушерка. — Еще немного, еще чуть-чуть! Ну, отдохни… А теперь давай снова, ну же!

Людмила Алексеевна дежурила у закрытой двери, следя, чтобы никто не вошел. Вскоре раздался громкий, голосистый крик младенца. Ребенка, завернутого в потемневшие от бесконечных стерилизаций пеленки, положили на соседний стол.
— У тебя дочка, Наташа! — радостно объявила Татьяна Прокопьевна, вытирая со лба пот и смахивая невольные слезы.
Гинеколог тихо вошла в родильный зал, молча взглянула на счастливую мать и так же бесшумно вышла. Сев за стол, она сняла накрахмаленную белую шапочку и закрыла ею лицо. Силы покинули её, уступив место тяжелой, давящей пустоте. Она долго сидела неподвижно, и никто не решался потревожить доктора.
Утром пришла детская медсестра. Ей сообщили, что у Верниковой родился мертвый ребенок (куда они обычно девались, никто не спрашивал), а у Пастуховой — здоровая девочка. Ей велели забрать младенца наверх, в палату.
Мечта Наташи сбылась. Казалось бы, чего еще желать? Но одно беспокойство сменилось другим. Во-первых, родная мать могла передумать — и тогда всё, крах. Во-вторых, Наташу снедало любопытство: какой вырастет её дочь? Вдруг она некрасивая или чем-то неприятна? Хотелось знать о ней всё: кто она, чем живет, умна ли? И, наконец, кто отец ребенка?

Тем временем из командировки вернулся Пастухов. Узнав о рождении дочери, он был вне себя от счастья. Он примчался в больницу с огромным букетом роз и золотым колечком. Цветы в палату не пропустили, но колечко счастливая мама тут же надела на палец. Вместе с подарком ей передали записку, написанную торопливым почерком: «Любимая, прости, что перестал надеяться на чудо! Ура, я — отец! Спасибо тебе огромное за доченьку, за твою боль, за терпение, за то, что верила в наше будущее. Теперь всё будет хорошо, обещаю! Целую, мое солнышко».
Наташа в ответ написала ему записку с просьбой принести для доктора дорогой подарок — ведь та «так намучилась с ней».
Наташа больше не могла ждать. Общая тайна сблизила её с врачом, и она решилась попросить Людмилу Алексеевну показать ей родную мать девочки. В палатах лежало много женщин, и вычислить среди них ту самую было невозможно.
— Сейчас я её вызову, — ответила доктор. — Мне всё равно нужно с ней побеседовать. Не волнуйся, Наташа, всё обойдётся. Сядь в сторонке и молчи, в разговор не вмешивайся.

Тем временем Надежда лежала в палате, не зная, что стало с её ребёнком: здесь ли он ещё или его уже увезли. Сердце разрывалось от тоски. Она проклинала себя за слабость и малодушие: нельзя было поддаваться на уговоры врача, нужно было настоять на аборте. А может, ещё не поздно забрать доченьку, плюнуть на всё и жить только ради неё? Ведь таких, как она, замуж берут редко… Погружённая в сомнения, Надя не слышала разговоров соседок и на вопросы отвечала лишь молчанием.
Она не сразу поняла, что санитарка зовёт именно её:
— Морозова, на выход!
С трудом поднявшись, Надя медленно побрела по коридору. Она толкнула белую дверь, встретилась взглядом с врачом и в ту же секунду осознала роковую ошибку. Уехав отсюда, она навсегда потеряет связь с ребёнком. Она никогда не узнает, как сложится его судьба, нужна ли ему помощь и жив ли он вообще. Подбородок Нади мелко задрожал, лицо исказилось, и из широко открытых глаз хлынули слёзы.
— Прошу вас, верните мне ребёнка… — она судорожно вцепилась в локоть врача. — Пожалуйста, не отворачивайтесь, умоляю! Я никогда себе этого не прощу. Покажите мне доченьку, она моя! Я никому её не отдам!

Людмила Алексеевна вздрогнула. Что она натворила? Какую непоправимую ошибку совершила! Врач взволнованно сняла белую шапочку, её лицо потемнело от нахлынувшего стыда. Ей было неловко даже утешать эту несчастную женщину, ведь всё произошло именно по её вине. Они молча прошли к столу и сели друг напротив друга. Надя продолжала рыдать, вытирая слёзы салфеткой, которую подала ей доктор.
Пришлось долго убеждать её, что с ребёнком всё будет хорошо. Что приёмные родители — люди добропорядочные и окружат его заботой. Что малыша уже забрали и увезли. Настаивала: никому не рассказывать о случившемся, уехать, как и договаривались, и начать жизнь с чистого листа.
Надежда, поглощённая своим горем, даже не заметила присутствия посторонней.
А Наталья, напротив, была ошеломлена. Она ожидала увидеть здесь беспечную «кукушку», но страдания Нади поразили её до глубины души. Ей стало невыносимо жаль эту молодую девушку, и в то же время внутри шевельнулся страх за себя. Даже Людмила Алексеевна, обычно невозмутимая, заметно нервничала. А вдруг всё повернётся вспять?
При этом Наташа не сводила с Нади глаз, буквально изучая её. Даже заплаканная, та была хороша: русые волосы — точь-в-точь как у неё, тонкий носик, пухлые губы, хрупкая, как тростиночка, фигура. «Какой же глупец её бросил?» — пронеслось в голове у Натальи.

— Надя, я не хотела, но всё же нужно написать отказ, — Людмила Алексеевна нервно закусила губу. — Давай оформим всё как полагается, и ты будешь свободна.
Настрадавшаяся Надежда, немного придя в себя, послушно написала всё, что продиктовала врач. Лишь закончив, она заметила на себе пристальный, почти просверливающий взгляд Натальи. Девушка удивилась, почему такой разговор ведётся при посторонних, но промолчала.
Вскоре она покинула больницу. Спустя время заведующая уничтожила все документы: карточку беременной и историю родов, которые велись безупречно до последней минуты. Мало ли чем всё могло обернуться.
К выписке Володя снова пришёл с цветами и огромной хрустальной вазой. Такой шедевр в местных магазинах было не найти — он специально заказывал его товарищам из Ленинграда.
В день выписки «мамаша» шла к выходу рядом с медсестрой, которая несла свёрток с ребёнком. Наталья попросила Морозову подойти, чтобы попрощаться, и прошептала:
— Огромное спасибо, Людмила Алексеевна!
Та лишь грустно усмехнулась:
— Живи счастливо, Наташа. И забудь обо всём.
Ликующий супруг торжественно вручил подарок, поцеловал жену и, путаясь в словах, принялся благодарить обеих женщин. Он осторожно взял дочку на руки, и его глаза светились таким счастьем, что он продолжал оглядываться и благодарить врача даже уходя.
Людмила Алексеевна вернулась в кабинет, развернула вазу и ахнула: работа была поистине изящной. В кабинет тихо вошла Татьяна Прокопьевна.
— Ах, какая чудная вещь! Напоминает кубок, какими награждают за победы в соревнованиях. Пастуховы?

— Они, — коротко ответила Людмила Алексеевна.
— А что же вы без настроения? Всё ведь прошло наилучшим образом!
Заведующая тяжело вздохнула:
— Вроде бы всё хорошо, все довольны, а покоя нет. Возможно, если бы я была настойчивее с самого начала, Надя забрала бы дочку с собой. Ох, грех мне…
— И потом эта дочка могла стать помехой в её жизни, всякое бывает, — возразила Татьяна Прокопьевна. — У Пастуховых точно все будут счастливы! Отбросьте сомнения, не жалейте о поступке. Пусть эта ваза станет кубком победы над равнодушием!
Она помолчала и добавила:
— А сейчас пойдёмте вниз, там новенькая поступает, нужен ваш осмотр.
Они спустились по лестнице, возвращаясь к своему обычному рабочему дню.