Маски

Пролог

  Он стоял перед зеркалом в гримерке и смотрел на лицо, которое уже тридцать лет не принадлежало ему. Красный нос, нарисованная улыбка, белила, подводка — все это стало второй кожей. Он уже не помнил, когда в последний раз видел свое настоящее лицо. Да и было ли оно вообще?

  За дверью гудел цирк. Тысячи голосов сливались в один сплошной гул, похожий на гудение огромного улья. Дети визжали, взрослые смеялись, кто-то хлопал в ладоши. Все они пришли смотреть на него. На Человека-Маску. На Клоуна.

  Он вздохнул и поправил парик. Рыжий, лохматый, нелепый. Как и вся его жизнь.

  Сын сказал ему это вчера. Стоял вот так же, в этой же гримерке, смотрел на отца горящими глазами и бросал слова, как камни.

— Ты лицемер! — кричал Андрей. — Ты бездушный подхалим! Ты улыбаешься им, этим людям, а внутри тебя пустота! Ты носишь маску даже дома, даже с нами! Скажи, папа, ты вообще умеешь быть настоящим? Или ты уже забыл, кто ты на самом деле?

  Он молчал тогда. Не потому что нечего было сказать. Просто слова застревали в горле, как комки ваты. Что он мог ответить сыну? Что он устал? Что маска стала единственным способом выжить? Что за тридцать лет он сам забыл, где заканчивается грим и начинается он?

  Он молчал. И Андрей ушел, хлопнув дверью.

  А теперь он стоял перед зеркалом и смотрел на чужое лицо. Завтрак давно остыл на столике. Грим был нанесен идеально — привычка, выработанная годами. Даже когда на душе кошки скребли, руки сами делали свое дело. Сначала белила, потом румяна, потом этот дурацкий красный нос.

  Он снял нос. Посмотрел на свое отражение.

  Под носом оказалось бледное, уставшее лицо человека, которому давно перевалило за пятьдесят. Глубокие морщины, мешки под глазами, седина в некрашеных волосах. Он не видел это лицо годами. Оно казалось чужим. Как будто под маской клоуна жил совершенно другой человек, и этот человек был ему незнаком.

— Кто ты? — спросил он у зеркала.

  Зеркало молчало.

  За дверью заиграла музыка. Это был сигнал. Через пять минут — выход.

  Он надел нос. Улыбнулся. Натренированная, профессиональная улыбка, которая ничего не значила. Улыбка, которая была частью маски.

  Сын сказал, что он лицемер. Может быть, он был прав.

  Но кто сказал, что быть лицемером — это плохо?

1

  Он любил это время. Час перед выходом, когда цирк еще не заполнился до отказа, когда воздух пахнет опилками и сладкой ватой, когда можно посидеть в тишине и подумать.

  Обычно он не думал. Не позволял себе. Мысли были опасны — они пробивали бреши в броне, которую он выстраивал годами. Но сегодня мысли лезли сами. Слова сына звенели в ушах.

  «Ты бездушный подхалим».

  Он усмехнулся. Подхалим. Забавное слово. Подхалим — тот, кто льстит, угождает, притворяется. Но разве весь мир не притворяется? Разве продавец в магазине улыбается потому, что ему весело? Разве начальник хвалит подчиненного от чистого сердца? Разве жена говорит мужу «я тебя люблю» только тогда, когда действительно любит?

  Все носят маски. Все до единого.

  Он встал и подошел к окну. За стеклом — серое утро. Город просыпался, спешил, бежал куда-то. Люди сновали по улицам, каждый со своей маской. Кто-то надевал маску делового человека, кто-то — маску заботливого родителя, кто-то — маску успешного и счастливого.

  А он был клоуном. И его маска была честнее всех остальных.

  Потому что все знали, что он ненастоящий. Никто не верил в его веселье. Но все равно смеялись. Это был договор, молчаливое соглашение между ним и зрителями: «Я притворяюсь веселым, а ты притворяешься, что веришь. И мы оба счастливы».

— Пап?

  Он вздрогнул. Голос был тихий, неуверенный. Он обернулся.

  В дверях стоял Андрей. Сын выглядел неважно — глаза красные, волосы взлохмачены, под глазами темные круги. Видно, не спал всю ночь, как и отец.

— Андрюша...

— Пап, я хочу извиниться.

  Он покачал головой:

— Не надо.

— Нет, надо. Я наговорил лишнего. Я не имел права...

— Андрей. — Он подошел к сыну и положил руку ему на плечо. — Ты имел право. Ты сказал то, что думал. Это дорогого стоит.

  Андрей поднял на него глаза:

— Но я был неправ. Ты не лицемер. Ты... ты просто делаешь свою работу.

  Он усмехнулся:

— Сынок, садись.

  Они сели на продавленный диван в углу гримерки. Несколько минут молчали. Где-то за стеной рабочие перетаскивали декорации, слышались голоса, смех, ругань.

  Он знал, что сейчас скажет. Он думал об этом всю ночь. Слова созрели, как плоды, и теперь готовы были сорваться с губ.

— Андрей, — начал он, — ты сказал, что я лицемер. Что я ношу маски. Что я не настоящий. Но скажи мне, что такое «настоящий»?

  Андрей молчал.

— Я задаю тебе вопрос, — продолжил он. — Что значит быть настоящим? Быть собой? А кто я, Андрей? Я — клоун. Это моя профессия. Это моя жизнь. Я делаю людей счастливыми, даже когда мне самому плохо. Это лицемерие?

— Пап, я не это имел в виду...

— Подожди. Дай мне сказать. — Он вздохнул и посмотрел на свои руки. Руки клоуна — мозолистые, с въевшимся гримом, который не отмывался до конца. — Все люди носят маски. Это одно из самых распространенных выражений всех веков. Но что, если я скажу тебе другое? Что когда я являю окружающим свою подлинную суть, они почитают это лицедейством; когда же я разыгрываю перед ними спектакль, люди считают, что я веду себя естественно. Где правда либо истина?

  Андрей смотрел на него, как будто видел его впервые.

— Понимаешь, — продолжил он, — я пытался быть настоящим. Однажды, давно, еще до твоего рождения, я вышел на арену без грима. Я просто стоял и говорил с людьми. Рассказывал им, что мне грустно, что я устал, что внутри у меня пустота. И знаешь, что они сделали?

— Что?

— Они засмеялись. Они подумали, что это часть представления. Что я разыгрываю грустного клоуна. Им понравилось. Они аплодировали. А я стоял и плакал, а они думали, что это тоже часть спектакля. — Он горько усмехнулся. — С тех пор я понял: людям не нужна правда. Им нужен спектакль. Им нужна маска. Так что я даю им то, что они хотят.

  Он замолчал. Тишина в гримерке стала плотной, почти осязаемой.

— Но, пап... — Андрей нахмурился. — Если все носят маски, то где правда? Где истина? Истина — это когда ты снимаешь маску и показываешь, кто ты есть на самом деле. Разве не так?

  Он посмотрел на сына долгим взглядом.

— А что, если истина тоже носит маску? Что, если правда — это просто еще одна маска, которую мы надеваем, когда хотим казаться честными?

  Андрей открыл рот, но ничего не сказал.

— Или истина и правда тоже носят маски? — продолжал он, и голос его звучал странно — как будто он говорил не с сыном, а с самим собой. — А носят ли тогда маски другие маски? И сколько масок у масок?

— Пап, ты меня пугаешь...

— А что, если снять все маски, — он посмотрел на свои руки, на грим, на рыжий парик, — будет ли там что-нибудь вообще? Может, за ними прячется пустота? Может, пустота и есть истина?

  Он замолчал. Андрей сидел бледный, растерянный.

  За дверью снова заиграла музыка. Выход. Через две минуты.

  Он встал и поправил парик.

— Прости, сынок. Мне пора. Мы еще поговорим. Обещаю.

  Он пошел к двери, но у порога остановился.

— И запомни, Андрей. Когда ты смотришь на клоуна и смеешься — ты смеешься не над ним. Ты смеешься над собой. Потому что ты видишь в нем отражение своей собственной маски. И это единственная правда, которая существует.

  Он вышел. Дверь закрылась.

  Андрей остался сидеть на диване, глядя на пустой стул, на котором только что сидел отец.

«Пустота...» — прошептал он.

2

  Он вышел на арену, и свет ударил в глаза. Тысячи лиц, тысячи масок смотрели на него. Дети смеялись, взрослые улыбались. Все они ждали представления. Ждали спектакля. Ждали, что он сделает их счастливыми.

  Он улыбнулся.

  Профессиональная улыбка, отработанная до автоматизма. Та самая улыбка, которую сын назвал лицемерной. Но он знал: это не лицемерие. Это работа.   Это искусство. Это единственный способ выжить в мире, где правда никому не нужна.

  Он начал представление.

  Жонглировал, кувыркался, строил рожи. Публика хохотала. Дети визжали от восторга. Он видел их лица — счастливые, беззаботные, настоящие. Или нет? Может быть, они тоже носили маски? Может быть, их смех был такой же ненастоящий, как его веселье?

  Он отогнал эту мысль. Не время.

  Номер за номером. Смех за смехом. Он чувствовал, как усталость накатывает волнами, как мышцы ноют от напряжения, как голова гудит от яркого света и шума.

  Но он улыбался. Он всегда улыбался.

  В середине представления он заметил в первом ряду мужчину. Тот не смеялся. Сидел с каменным лицом и смотрел на него в упор. Взгляд тяжелый, осуждающий.

  Он узнал этого человека. Это был отец Андрея. Его отец. Тот самый, который бросил их, когда Андрею было пять лет.

  Сердце пропустило удар.

  Он продолжал представление, но теперь каждое движение давалось с трудом. Он чувствовал на себе этот взгляд. Взгляд человека, который когда-то сказал ему: «Ты никчемный клоун. Ты никогда ничего не добьешься».

  Он тогда промолчал. Как всегда.

  А теперь этот человек сидел в первом ряду и смотрел на него. И не смеялся.

  Номер закончился. Он раскланялся и ушел за кулисы. Сердце колотилось, руки дрожали.

— Что случилось? — спросила его коллега, воздушная гимнастка Лена. — Ты бледный как смерть.

  Он покачал головой:

— Все нормально. Продолжаем.

  Но он знал: ничего не нормально. Тот человек пришел не просто так. Он пришел, чтобы напомнить ему о прошлом. О том, что он пытался забыть. О том, что он похоронил под слоями грима и масок.

  Следующий номер — клоунада с собакой. Он вышел на арену с Бубликом, своим старым пуделем. Бублик был единственным существом, перед которым он никогда не надевал маску. Собака видела его настоящим — уставшим, грустным, разбитым. И все равно любила.

— Ну что, Бублик, — шепнул он псу, — давай порадуем публику.

  Бублик тявкнул и завилял хвостом.

  Они начали номер. Бублик прыгал через обруч, кувыркался, приносил мячик. Публика смеялась. Но он видел только одного человека — того, в первом ряду. Тот не сводил с него глаз.

  После представления он быстро ушел в гримерку. Снял парик, стер грим. Смотрел в зеркало на свое бледное, измученное лицо.

  В дверь постучали.

— Войдите.

  Вошел тот человек. Высокий, седой, с жестким лицом.

— Здравствуй, сын.

  Он вздрогнул. Сын. Какое странное слово. Он не слышал его от этого человека тридцать лет.

— Зачем ты пришел? — спросил он.

— Посмотреть на тебя. — Мужчина прошел в комнату и сел на диван. — Ты хорошо выступаешь. Публика тебя любит.

— Публика любит маску, — ответил он. — Не меня.

  Мужчина усмехнулся:

— Все носят маски, сын. Я тоже носил. Когда ушел от вас с матерью, я надел маску свободного человека. Но внутри я был раздавлен. Ты знаешь это?

— Зачем ты пришел? — повторил он.

— Я пришел сказать тебе, что ты зря винишь себя. В том, что случилось, нет твоей вины. Я ушел не потому, что ты плохой. Я ушел потому, что не умел быть отцом. Не умел носить эту маску.

  Он смотрел на отца и чувствовал странную пустоту внутри. Не было ненависти. Не было обиды. Только пустота. Та самая пустота, о которой он говорил сыну.

— Уходи, — сказал он. — У меня скоро следующий выход.

  Отец встал. Посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты стал хорошим клоуном, — сказал он. — Лучшим. Но ты так и не научился быть собой.

  Он ушел.

  А он остался сидеть перед зеркалом и смотреть на свое отражение. Пустое лицо. Пустые глаза. Пустота внутри.

  «Может быть, пустота и есть истина», — подумал он.

3

  Вечером он вернулся домой. Андрей сидел на кухне и пил чай. Увидев отца, он отставил кружку.

— Пап, можно с тобой поговорить?

— Конечно. — Он сел напротив. — О чем?

— О том, что ты говорил. О масках. О пустоте. — Андрей помолчал. — Я думал об этом весь день. И я понял одну вещь.

— Какую?

— Ты не пустой, пап. Ты просто очень устал. Ты столько лет носил эту маску, что забыл, каково это — быть без нее. Но это не значит, что под маской ничего нет.

  Он посмотрел на сына. Как он вырос. Какой он стал взрослый. И мудрый.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Я знаю, потому что я твой сын. Я видел тебя без маски. Помнишь, когда я болел, в детстве? Ты сидел у моей кровати всю ночь. Ты был без грима, без парика. Ты был просто папой. И ты был настоящим.

  Он закрыл глаза. Да, он помнил. Как Андрей болел, как он сидел у его кровати и держал за руку. Как боялся потерять его.

— Но это было давно, — сказал он. — Я уже не помню, кто я.

— Я помню, — тихо сказал Андрей. — Я помню, пап. Ты — хороший человек. Ты — мой отец. И ты не лицемер. Ты просто делаешь то, что должен. Ты делаешь людей счастливыми. Даже если для этого приходится надевать маску.

  Он открыл глаза. Сын смотрел на него с любовью. Настоящей, неподдельной. Без масок.

— Андрей... — начал он.

— Погоди, — перебил его сын. — Ты спросил меня, что такое правда. Я не знаю, что такое правда. Но я знаю, что такое ложь. Ложь — это когда ты говоришь одно, а чувствуешь другое. Но ты никогда так не делал. Ты всегда говорил то, что чувствуешь. Даже когда это было больно.

  Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Ты спросил, что если снять все маски, будет ли там что-нибудь, — продолжал Андрей. — Я думаю, будет. Потому что маски — это не стены. Это окна. Они показывают миру то, что мы хотим показать. Но за ними всегда есть кто-то. Ты, пап. Ты есть. И я тебя вижу. Без масок.

  Он не выдержал. Слезы потекли по щекам. Впервые за много лет.

— Прости меня, Андрей, — прошептал он. — Я так боялся... Я так боялся показать тебе, какой я на самом деле...

— Я знаю, пап. — Андрей обнял его. — Я знаю.

  Они сидели так долго. Молчали. Слушали, как тикают часы на стене. Как за окном шумит вечерний город.

— Андрей, — сказал он наконец, — я хочу тебе кое-что показать.

  Он встал и подошел к шкафу. Достал старую коробку из-под обуви. Открыл. Внутри лежали фотографии. Старые, пожелтевшие.

— Это я, — сказал он, показывая снимок. — Мне двадцать лет. Я только что поступил в цирковое училище.

  Андрей взял фотографию. На ней был молодой парень с веселыми глазами и искренней улыбкой. Без грима. Без масок.

— Ты был таким счастливым, — тихо сказал Андрей.

— Да, — кивнул он. — Я был счастлив. Я думал, что буду делать людей счастливыми. Что моя улыбка будет настоящей. — Он усмехнулся. — А потом я понял, что людям все равно, настоящая она или нет. Им важно, чтобы она была.

  Он достал еще одну фотографию. На ней он был в гриме, с красным носом, с широкой улыбкой.

— А это — маска, — сказал он. — Я ношу ее тридцать лет. И знаешь, что самое смешное?

— Что?

— Я сам уже не знаю, где кончается маска и начинаюсь я. Может быть, я и есть эта маска. Может быть, я стал тем, кого изображаю.

  Андрей посмотрел на фотографию, потом на отца.

— Нет, пап, — сказал он. — Ты не маска. Ты — человек, который научился быть разным. Это не плохо. Это... это искусство. Ты же сам говорил — искусство быть собой, когда ты не один.

  Он улыбнулся. Настоящей улыбкой. Без грима.

— Спасибо, сынок.

4

  Ночью он не спал. Лежал в темноте и смотрел в потолок. Мысли крутились, как карусель.

  «А что, если снять все маски? Что там? Пустота?»

  Он вспоминал свою жизнь. Детство, отца, который ушел. Мать, которая плакала по ночам. Цирк, который стал его домом. Людей, которые смеялись, но никогда не видели его настоящего.

  «Может быть, пустота и есть истина?»

  Он сел на кровати. В комнате было темно, но он видел свое отражение в темном стекле окна. Бледное лицо, уставшие глаза. Никаких масок.

— Кто ты? — спросил он у отражения. — Ты — клоун? Ты — отец? Ты — человек? Или ты просто набор масок, надетых одна на другую?

  Отражение молчало.

  Он встал и подошел к зеркалу. Включил свет. Посмотрел на себя. Настоящего себя. Без грима, без парика, без улыбки.

  «А носят ли маски другие маски?» — вспомнил он свой вопрос.

  Он провел пальцем по зеркалу. Провел линию. Улыбнулся. Но улыбка была не его. Это была улыбка клоуна.

  Он стер улыбку. Сделал серьезное лицо. Но серьезное лицо тоже было маской. Маской усталого человека, который хочет, чтобы его пожалели.

  Он нахмурился. Нахмуренное лицо — маска злого человека.

  Он сделал испуганное лицо. Маска испуганного.

  Он перебирал выражения, как фокусник перебирает карты. Каждое было маской. Каждое было ненастоящим.

  «Сколько масок у масок?» — спросил он себя.

  Он остановился. Посмотрел в глаза своему отражению. Глаза были настоящими. Глаза не умели врать.

— Что ты видишь? — спросил он у отражения. — Что там, за глазами?

  Он смотрел в свои глаза долго, пристально. И казалось, что там, в глубине зрачков, что-то есть. Что-то настоящее. Что-то, что не поддается маскам.

  Но может быть, это тоже была маска? Может быть, даже глаза умеют врать? Может быть, даже мысли — это маски, которые мы надеваем, чтобы скрыть пустоту?

  Он закрыл глаза. Темнота. Тишина.

  «А что, если я сниму все маски? Что я увижу?»

  Он открыл глаза. Посмотрел в зеркало. Увидел себя. Просто себя. Человека. Который устал. Который боится.

  И в этот момент он понял.

  Маски — это не ложь. Маски — это правда. Потому что каждая маска — это часть его. Уставший он — это тоже он. Веселый он — это тоже он. Грустный он — это тоже он. Все эти маски — это он. Просто разные стороны одной медали.

  Он усмехнулся. Не как клоун. Как человек.

— А что, если пустота — это не отсутствие, — прошептал он, — а присутствие всего сразу?

  Он посмотрел на свои руки. Руки, которые жонглировали, которые аплодировали, которые обнимали сына. Настоящие руки.

  «Может быть, пустота — это не конец, — подумал он. — Может быть, пустота — это начало. Место, где рождаются все маски. Место, где можно быть кем угодно. Место, где нет границ».

  Он улыбнулся. Впервые за долгие годы улыбка была настоящей. Не потому что он хотел кого-то развеселить. А потому что он чувствовал что-то. Что-то настоящее.

  И это «что-то» было важнее всех масок.

5

  Он проснулся рано. Солнце только начинало вставать, и в комнату проникал мягкий золотистый свет.

  Встал, умылся, оделся. Посмотрел на грим, лежащий на столике. Рыжий парик, белила, румяна, красный нос.

  Он взял красный нос в руки. Посмотрел на него.

— Ну что, друг, — сказал он, — пора на работу.

  Надел маску.

  Но теперь он знал: маска — это не ложь. Маска — это часть его. И он может снять ее в любой момент. Потому что под маской есть он. Настоящий. Живой. Настоящий.

  Он вышел из дома и направился в цирк.

***

  Представление прошло блестяще. Публика хохотала, дети визжали от восторга. Он был великолепен. Как никогда.

  Но после представления он сделал нечто необычное.

  Он вышел на арену без грима. Без парика. Без красного носа.

  Зрители затихли. Они не понимали, что происходит.

— Друзья, — сказал он, — я хочу вам кое-что сказать. Я — клоун. Я делаю вас счастливыми тридцать лет. Но сегодня я хочу показать вам кое-что другое. Сегодня я хочу показать вам себя.

  Он замолчал. В зале было тихо. Слышно было, как кто-то кашлянул в первом ряду.

— Меня зовут... — Он запнулся. Он почти забыл свое имя. — Меня зовут Александр. Я — человек. Я — отец. Я — сын. И я — клоун.

  Зрители смотрели на него. Кто-то улыбался, кто-то хмурился, кто-то плакал.

— Я хочу сказать вам спасибо, — продолжил он. — Спасибо, что вы есть. Спасибо, что вы смеетесь. Спасибо, что вы верите. Верите в то, что я показываю вам. Даже если это всего лишь спектакль. Даже если это всего лишь маска.

  Он поклонился.

  Зал взорвался аплодисментами. Люди встали. Кричали «браво». Плакали. Смеялись.

  А он стоял и улыбался. Настоящей улыбкой.

  В первом ряду сидел Андрей. Он смотрел на отца и улыбался. И в глазах его блестели слезы.

  А рядом с Андреем сидел тот человек. Его отец. Седой, с жестким лицом. Но в глазах его тоже блестели слезы.

  Он посмотрел на отца. И отец кивнул. Молча. Понимающе.

***

  После представления к нему в гримерку пришли Андрей и его отец.

— Ты был великолепен, — сказал Андрей.

— Спасибо, сынок.

  Отец молчал. Потом подошел и обнял его. Впервые за тридцать лет.

— Прости меня, сын, — сказал он. — Я был дураком.

— Я тоже был дураком, — ответил он. — Мы все дураки. Мы все носим маски. Но это не делает нас плохими.

  Они стояли втроем. Обнимались. Плакали.

  А за окном светило солнце. И мир казался таким простым и понятным.

***

  Прошел год.

  Он продолжал работать в цирке. Но теперь он выходил на арену по-разному. Иногда в гриме, иногда без. Иногда веселый, иногда грустный. Иногда клоун, иногда просто человек.

  И публика любила его еще больше.

  Однажды после представления к нему подошел мальчик лет десяти.

— Дядя клоун, — сказал он, — а ты настоящий?

  Он улыбнулся:

— А как ты думаешь?

  Мальчик задумался:

— Не знаю. Ты вроде настоящий. Но у тебя красный нос. Настоящие люди не носят красные носы.

  Он рассмеялся:

— Настоящие люди носят все, что хотят. И красные носы тоже.

— А ты можешь показать мне, какой ты без носа?

  Он снял нос. Мальчик посмотрел на него серьезными глазами.

— Ты похож на моего папу, — сказал мальчик.

— Правда?

— Да. Только у папы нет такого доброго лица.

  Он улыбнулся:

— Спасибо, малыш.

  Мальчик убежал. А он остался стоять на арене и смотреть, как зал медленно пустеет.

  «Настоящий, — подумал он. — Что значит — настоящий?»

  Он посмотрел на красный нос в своей руке.

  «Может быть, настоящий — это тот, кто не боится быть разным. Кто не боится носить маски. Кто не боится снимать их. Кто знает, что под масками есть что-то. Что-то важное. Что-то, что нельзя потрогать, но можно почувствовать».

  Он надел нос. Улыбнулся. Снял нос. Улыбнулся снова.

  Обе улыбки были настоящими. Потому что обе были его.

***

  Вечером он сидел дома с Андреем. Пили чай. Молчали.

— Пап, — сказал Андрей, — ты так и не ответил на свой вопрос.

— На какой?

— Ну, про маски. Что если снять все маски? Что там? Пустота?

  Он помолчал. Посмотрел на свои руки, на чашку с чаем, на сына.

— Знаешь, Андрей, — сказал он, — я думал об этом весь год. И вот что я понял.

— Что?

— Когда я снимаю все маски, я вижу не пустоту. Я вижу безграничный океан. Безбрежный, бескрайний, бесконечный. Океан возможностей. Океан образов. Океан чувств.

  Он улыбнулся. Настоящей улыбкой.

— Понимаешь, пустота — это не когда ничего нет. Пустота — это когда есть все. Все, что только можно представить. Все маски, все образы, все чувства. Пустота — это абсолютная свобода. Свобода быть кем угодно. Свобода быть никем. Свобода быть всем.

  Андрей смотрел на него широко раскрытыми глазами.

— И знаешь, что самое удивительное? — продолжил он. — Когда я понял это, я перестал бояться. Перестал бояться быть собой. Перестал бояться быть другим. Перестал бояться быть никем. Потому что я понял: я — это все.

  Он замолчал. В комнате было тихо. Слышно было, как тикают часы.

— Ты философ, пап, — улыбнулся Андрей.

— Нет, — покачал головой он. — Я просто клоун. Который однажды понял, что маска — это не ложь. Маска — это правда. Просто правда, которую ты выбираешь сам.

  Он поднял чашку.

— За правду, — сказал он.

— За правду, — ответил Андрей…