Письмо с фронта. Эпизод из 2022года

       Утром комбат Горюнов (позывной “Горыныч”) приказал командиру минометной батареи Сергею Багрову съездить на “буханке” в Изюм, чтобы забрать из медсанбата выздоровевшего после ранения бойца.
       В Изюм вела единственная шоссейная дорога, которая простреливалась врагом, да и в целом добровольческий батальон находился уже в полуокружении. Замкнуть кольцо окружения неприятелю, имевшему перевес в живой силе, не удавалось только из-за непрерывной работы нашей артиллерии.
       Водитель с позывным «У;дора», невысокий, но плотно сбитый, немногословный сержант, гнал машину на приличной, под сотню, скорости, чуть сбрасывая обороты лишь на поворотах. В Изюм они добрались беспрепятственно, но однополчанина в медсанбате не застали, оказалось, что тот уже выехал в свое подразделение с попутчиками из числа связистов. Горыныч, узнав про пустой выезд, матюгнулся в адрес нерадивого бойца, не доложившего о досрочной выписке, и приказал возвращаться на базу.
       На обратном пути, уже недалеко от своих позиций, УАЗ попал под вражеский артобстрел. Справа от шоссейной дороги, по грунтовке шел танк, который, скорее всего, и был целью, но под раздачу попала именно буханка. Первый снаряд упал с заметным недолетом, но У;дора среагировал моментально и выжал газ до максимума. Второй прилет угодил позади машины, менее чем в пятидесяти метрах. Зад буханки взлетел в воздух и машина кувыркнулась по диагонали вперед-вправо, а затем пошла крутиться к дубовой роще, растущей в стороне от грунтовки. Взрывная волна выбила правую дверь и Багров вылетел в дверной проем в направлении тех же деревьев. Не долетев до ближайшего дуба каких-то полутора-двух метров, он врезался грудью в траву и несколько раз перекатился с боку на бок, пока не уперся спиной в ствол дерева. Как в замедленной киносъемке он смотрел на переворачивающуюся буханку, направляемую невидимой силой к дереву, возле которого он лежал, как молот - к наковальне. “Вот и все”, - с каким-то обреченным удовлетворением успел подумать Багров и отключился. Когда сознание вернулось к нему, он разлепил веки и посмотрел перед собой. Буханка застыла вверх тормашками в двух-трех метрах от него, вытянув в небо колеса, как издыхающий дракон вытягивает свои уже бессильные когти. Сквозь туман зрения Сергей с недоумением разглядывал драконовые когти-колеса, медленно занимающиеся язычками пламени, пробивающимися сквозь черный дым, окутавший днище автомобиля. В какой-то момент сознание подсказало ему, что скоро заполыхает вся машина, поэтому надо скорее уходить от нее. Он поднялся на четвереньки и только тогда обнаружил, что левую свою сторону совсем не чувствует, что у него ртом идет кровь, а воздух не проходит в легкие. Воздух, который был необходим ему, чтобы жить, не проходил в окаменевшую грудную клетку, зато панический страх смерти начал медленным ядом окутывать мозг. Он судорожным движением наклонился вперед, опираясь на руки, и стал натужно выдавливать, выкашливать из груди застрявший камень, и в какую-то из попыток сумел выплюнуть самую малую толику окаменелости вместе со сгустками крови из легких и начал, начал снова дышать, сначала совсем плохо, но с каждым очередным хрипом воздух все лучше заполнял его грудь.
       Рядом с ним размахивал руками и что-то кричал У;дора, выскочивший из кабины автомобиля как черт из табакерки. “Командир, уходить надо! Сейчас рванет!” - донеслось до Багрова, и от радости, что он слышит слова У;доры, какая-то диковатая улыбка расползлась на его чумазом лице, обращенном к водителю. Он попытался подняться, но не смог, левая его половина была словно охвачена параличом. У;дора схватил Багрова за шкирку и потащил в сторону от горящей буханки. Метров через двести он остановился передохнуть, привалившись к дереву. Сергей тут же снова попытался подняться и обнаружил, что левая рука и нога начинают его слушаться и двигаться. У;дора увидел его усилия, все понял и ободряюще улыбнулся:
       - Не дрейфь, командир, позвоночник цел, остальное доктор залатает!
       Темно-коричневые бороздки крови пересекали мокрое от пота лицо водителя, делая его похожим на индейца в боевой раскраске, только белые зубы, как жемчужины сверкали на фоне медного от загара лица. Водитель улыбался так широко и весело, будто рана на голове его совсем не беспокоила.   
       На грунтовой дороге показался Урал с буквой “V” на кабине и по бортам. У;дора немедленно поднялся из травы и замахал руками. Это оказались те самые связисты, что забрали из медсанбата бойца, за которым минометчики приезжали в Изюм. Они и довезли раненых в расположение родной минометной батареи. Там их уже ждал фельдшер, который обработал раны обоим, сделал перевязку, а Багрову еще и - противошоковую блокаду. Сразу после этого их вновь отправили в Изюм в тот же самый медсанбат, а оттуда Багрова перевезли вертолетом в госпиталь, находившийся в глубоком тылу в Белгородской области.

       Сразу после утренней капельницы, которой завершались ежедневные лечебные процедуры, Сергей надевал больничную пижаму, выходил из палаты, спускался к выходу из госпиталя и направлялся на берег ручья, протекающего в каких-то пятистах метрах от главного корпуса. Медсестра каждый раз напоминала ему, что после процедуры надо полежать хотя бы полчаса – «так лучше усваиваются лечебные нагрузки на организм» - Багров с ней соглашался, но как только она выкатывала из палаты аптечную тележку с ампулами для уколов и передвижную капельницу, вставал с койки, чтобы отправиться к тенистому, журчащему ручью. Он садился на траву, успевшую пожухнуть под жаркими лучами солнца, открывал толстую ученическую тетрадку на девяносто шесть листов и начинал записывать в ней четким убористым почерком. Уже в течение целой недели он делал свои записи после неожиданной просьбы сына Даньки.
       Находясь в госпитале, Багров каждый день звонил жене и сыну, наслаждаясь тем, что он не ограничен в разговорах с родными по смартфону, тем, что ему не нужно прятать свое местоположение от врага. Сын его, Данила (для отца попросту Данька), только что закончивший гуманитарную гимназию, готовился к вступительным экзаменам в институт кинематографии и попросил отца помочь ему написать дебютный  сценарий для короткометражного фильма о спецоперации.
       - Но ведь я не писатель и не сценарист, - с сомнением сказал Сергей. - О чем бы ты хотел, чтобы я написал?
       - Напиши о том, что ты больше никогда не захотел бы увидеть в своей жизни.
       - Это просто, - ответил Багров. - Это про ранение. Кстати, произошло это двадцать второго июня.
       - Две тысячи двадцать второго года. - каким-то механическим голосом продолжил Данька. – И это совсем некстати. Папа, если тебе неприятно вспоминать…
       - Я попробую, - прервал сына отец. - Если тебе поможет, значит, надо сделать.
       Вначале он попытался работать в палате, усевшись за стол, но скоро понял, что его раздражают мухи, облепившие потолок, храп выздоравливающих бойцов, звуки хриплого дыхания и отхаркивания мокрот из легких соседями по палате, склонившимися над раковиной. Тихое журчание ручья, стрекот кузнечиков в траве, полеты стрекоз над водой, напротив, успокаивали Багрова, и даже гудение немногочисленных комаров не отвлекало его от «писанины», как он нарочито небрежно называл свою работу в помощь сыну.
       Начав делать свои записи, Сергей неожиданно для самого себя почувствовал, что ему это нравится, нравится переносить на бумагу совсем еще свежие воспоминания о пережитом, и не только о том, как он сумел избежать смерти, но и в целом о фронтовых буднях.
       Сегодня на выходе из госпиталя он столкнулся с лечащим врачом, нейрохирургом с филологической фамилией Линквист, напоминавшим своей внешностью Карла Маркса, только седая бородка и усы его были аккуратно подстрижены.
       Доктор пользовался среди пациентов госпиталя заслуженным авторитетом профессионала в лечебном деле, а его глубокий, бархатистый баритон, зарождающийся где-то в недрах грудной клетки оказывал дополнительный оздоравливающий эффект на раненых и те быстрее шли на поправку.
       При поступлении Багрова в госпиталь, в приемном отделении, Линквист внимательно выслушал его рассказ об обстоятельствах ранения и сразу назначил МРТ грудной клетки, которая показала расслоение легочной ткани и грыжу позвоночника размером около десяти сантиметров.
       - Бронежилет тебя спас. Если бы не он, тебе проломило бы грудную клетку от удара о землю, - бархатный голос доктора звучал как хорошее успокоительное, даже когда он сообщал плачевные новости о здоровье. - Все будет хорошо, только лечение в стационаре займет не меньше месяца, а последствия от контузии будешь чувствовать примерно полгода.
        - Я не тороплюсь, - также спокойно сказал Багров. Доктор вопросительно посмотрел на него, и Сергей добавил: - Контракт заканчивается через месяц*, и я хочу домой, хочу увидеть сына.

       *(прим. Авт.: На первом этапе специальной военной операции контракты с добровольцами заключались сроком на три месяца).

       - Сыну-то сколько? - поинтересовался доктор.
       - Школу закончил в этом году, хочет в институт поступать.
       - Вот и хорошо, - резюмировал доктор. - Подлечим тебя и поедешь к нему на вступительные экзамены.
       Увидев Багрова, спешащего на выход с тетрадкой в руках, доктор с ласковой иронией спросил:
       - Куда это мы спешим, такие красивые нарушители лечебного режима? Или капельницу сегодня отменили?
       Сергей не стал изворачиваться и рассказал все как есть про Данькину просьбу со сценарием.
       - Письмо с фронта, - задумчиво сказал Линквист. - У меня сохранилось несколько писем-треугольников от деда, он воевал на 1-м Украинском фронте, погиб уже после взятия Берлина, под Прагой.
       Он еще что-то хотел добавить, но увидев медсестру, бегущую к нему со стороны приемного отделения, тут же направился ей навстречу. Багров дождался, пока доктор скроется из виду и после этого вышел из лечебного корпуса, чтобы пройти на берег ручья.
       - Письмо с фронта, - произнес он вслух. - А что, это хорошая идея, надо попробовать в этом ключе.
       Но едва он успел взяться за остро отточенный карандаш, которым делал свои записи в тетрадке, как на мобильный пришел звонок от Горыныча. Комбат звонил уже не в первый раз. Спустя неделю после ранения Сергея он потребовал от него вернуться на передовую, а когда тот отказал ему, то Горыныч разъярился, обозвал минометчика трусом и предателем, и стал угрожать ему прекращением всех выплат по контракту.
       - Ты уже прекратил, - холодно прервал его Багров. - Я проверил: на банковской карточке выплаты только за первый месяц, а прошло больше двух. Из денег - только голый оклад за рядового, нет ни боевых, ни за должность командира батареи.
       Комбат не сразу нашелся, что ответить, а потом начал оправдываться:
       - Это не я, это финансисты неправильно посчитали.
       - Вот и разберись с ними, если ты командир, - с тем же холодком продолжил Багров. - Имей в виду, я знаю, что мне положено, и если что - взыщу по суду. У меня адвокат в Питере знакомый, поможет, если надо будет.
       - Я разберусь, - зло ответил Горыныч и отключился.
       Сергей понимал, что комбат позвонил ему не от хорошей жизни, что в подразделении катастрофически не хватает людей. В мае двадцать второго года на территорию Украины вошел батальон численностью в пятьсот человек, а уже на июнь осталось не более семидесяти и большинство выбывших составили вовсе не раненые и убитые, а, так называемые “пятисотые” - отказавшиеся от выполнения условий контракта. Война неожиданно для многих обернулась не легкой прогулкой до Киева, а кровью, грязью, а порою, и смертью в окопах и траншеях. Оказалось, что братский народ встречает вовсе не хлебом-солью, а снарядами от американской гаубицы М 777, прилет  от которых заранее услышать невозможно: короткий звук и сразу взрыв. Натовские беспилотники кружили в небе даже ночью, вынюхивая позиции наших подразделений, поэтому в расположении базы не то, что костер развести, даже фонариками предпочитали не пользоваться, а чтобы позвонить родным на “большую землю”, выходили в ближайший лес и после короткого обмена “жив-здоров”, выключали мобильные телефоны. В то же время  наше подразделение боевых квадрокоптеров уже через неделю стало полностью небоеспособным по простой причине: натовские системы перехвата крепко ловили русские летательные аппараты в свои сети и переводили их под свое управление.
       Минометчики Багрова воевали добросовестно, не пятисотили, уничтожили своим огнем бандеровский противотанковый ракетный комплекс, который до этого подбил наш танк, БМП и медицинский ГАЗ - 66. ПТУРщик ловил российскую технику в момент, когда она на ходу проскакивала малозаметный поворот к позициям батальона и начинала сдавать назад и разворачиваться. Артразведчик дал наводку минометному расчету и бойцы с первого выстрела убрали этого ПТУРщика. Также по наводке артразведки батарея Багрова уничтожила вражеский склад с артиллерийскими боеприпасами. Когда склад взлетел в воздух, то хохлобандеровцы сразу оставили село, в котором была построена их линия обороны. Приехал комбриг, пожал руку всем минометчикам: “Спасибо, братцы! Вы помогли нашему наступлению!” На радостях он совсем забыл представить минометчиков к награде за уничтоженный склад и взятый без боя населенный пункт.
       Оказавшись в тыловом госпитале, после перенесенной контузии и легочной травмы, после неограниченных по времени разговоров с сыном и женой по телефону, Сергей почувствовал, что не хочет больше выходить с минометным расчетом для работы по целеуказаниям. Он был настроен на возвращение в Питер, к жене и сыну и остался неумолим к хотелкам комбата, к его патетическим речам о боевом братстве и угрозам о прекращении выплат.
       Сегодня комбат ни о чем не просил и ничем не угрожал, сообщил только,  что выплаты по “боевым” поступят на карточку Багрова в течение месяца.
       - Ты, значит, домой поедешь? - спросил комбат.
       - Да, - коротко ответил Багров.
       - Нас выводят из-под Изюма, - сказал комбат. - Перебрасывают на запорожское направление, где будет сформирован новый батальон. Будем освобождать Орехов в Запорожье.
       - Ты это сейчас придумал? - внезапно загустевшим голосом спросил Сергей.
       - Зачем мне придумывать? - удивился комбат. - В конце недели нас выводят в Валуйки на недельный отдых, затем - в Мелитополь, на формирование батальона, а там - вперед и с песней. Да тебе то, что за дело? Ты к тому времени в Питере будешь: семья, проспекты-светофоры.
       - Командир, я возвращаюсь в батальон.
       В трубке установилось молчание. Затем Горыныч с сомнением спросил:
       - Когда возвращаешься?
       - Сегодня подам рапорт на выписку. Как документы подготовят, буду готов вернуться. 
       - Ты же домой собирался?
       - Передумал.
       - Что так? - уже весело спросил Горыныч.
       - Хочу посмотреть на ДнепроГЭС и стан запорожских казаков на острове Хортица, - в тон ему весело ответил Багров. - Застолби мне место в новом батальоне.
       - Не хочешь говорить - не надо. А место и должность для тебя всегда найдутся. Мины ты кладешь снайперски. 
 
       Сергей постучал в дверь кабинета заведующего нейрохирургическим отделением госпиталя и зашел внутрь. Линквист сидел на небольшом диванчике, расположенном слева от рабочего стола, уронив огромную голову на грудь, и дремал. На столе стояла большая кружка с тремя чайными пакетиками в ней.
       - Извините, Николай Львович, я по срочному делу.
       Доктор поднял утомленное лицо с большим лбом, с набрякшими от недосыпа веками.
       - Николай Львович, я выписываюсь из госпиталя, возвращаюсь в батальон.  Какую бумагу мне надо будет подписать?
       Доктор с недоумением посмотрел на Багрова.
       - Твое лечение еще далеко не завершено. И потом, ты же собирался домой ехать, к семье. Тебя отсюда никто не гонит.
       - Обстоятельства изменились, Николай Львович. Мне надо выписываться, - упрямо повторил Багров.
       - Можешь мне толком объяснить, что случилось? - рассердился доктор.
       Багров помолчал некоторое время, пару раз качнулся с пятки на носок, будто принимая для себя какое-то важное решение.
       - Хорошо, доктор, вам я скажу как есть. Батальон, в котором я служил, точнее, остатки от батальона, перебрасывают на запорожское направление и ставят одной из первоочередных задач освобождение города Орехов. Мне туда надо, там похоронены мои дед и бабка, там же - могила моего отца, я сам в этом городе в школу ходил. Мне очень надо в Орехов, - снова повторил он.
       - Понятно, - не сразу отозвался Линквист. Он еще помолчал, будто вглядываясь во что-то, что находилось за спиной Багрова, затем медленно произнес своим глубоким, грудным баритоном:

                - Два чувства дивно близки нам -
                В них обретает сердце пищу -
                Любовь к родному пепелищу,
                Любовь к отеческим гробам.

       Багров вытянул шею как охотничья собака, почуявшая еще далекую добычу, провел ладонью по внезапно взмокшим губам.
       - Я не знал, доктор, что вы стихи пишете. Сильно сказано.
       - Это не я, это - Пушкин.
       - Вот сукин сын! Прямо в сердце попал.
       - Недаром его называют “наше все”, - отозвался доктор.
       - Как вы сказали?
       - Есть такое выражение: Пушкин - это наше все! - пояснил Линквист. - Сейчас не помню, кто сказал.
       - На стене школы, в которой я учился, был барельеф с изображением Пушкина, а под ним строчка из его стихотворения шла…
       - Наверное, “здравствуй, племя младое, незнакомое”, - сказал Николай Львович.
       - Может быть, не помню. Так вот, бандеровцы еще в четырнадцатом году этот барельеф разбили, стих замазали, а над входом в школу портрет Бандеры вывесили. Вот и получается, что мне надо и школу от бандеровцев освободить, и могилу отцовскую.
       Доктор положил на стол лист бумаги и авторучку, посмотрел на них, затем с улыбкой спросил:
       - Помню, ты письмо хотел сыну написать для сценария, письмо с фронта. Закончил его?
       - Письмо? Нет, не закончил. Да и зачем сыну письмо про мои болячки? Я напишу другое, из Орехова, когда освободим Запорожье.
       Линквист показал на лист бумаги:
       - Напишешь рапорт об отказе от дальнейшего лечения и выписке из госпиталя. Я продиктую.

                КОНЕЦ