Палата гениев

Лев Николаевич Толстой очнулся на мокрой траве, под серым небом, которое казалось ему чужим. Он приподнялся, опершись на локоть, и огляделся. Перед ним стояла знакомая аллея, знакомая калитка, знакомые очертания дома — Ясная Поляна, без сомнения. Но что-то было не так.
Толстой встал, стряхнул с колен травинки и пошёл к дому. Навстречу ему выбежала молодая женщина в синих портках из дерюги и короткой тунике с надписью на латыни, которую, к своему удивлению, Толстой не смог перевести. Она остановилась, уставилась на него и вдруг закричала:
— Ой, да он же в костюме из музея! Наверное, актёр какой-то… Эй, вы, вы что тут делаете?
Толстой попытался ответить спокойно, но, возмущённый такой наглостью,  запнулся:
— Я… я Лев Николаевич Толстой. Я здесь живу.
Женщина прищурилась, потом достала из кармана маленький блестящий предмет, поводила пальцем по его поверхности и заговорила в него:
— Тут какой-то мужчина, говорит, что он Толстой. Приезжайте, а то вдруг он опасный…
Через несколько минут у калитки затормозило инфернальное авто с чёрными стёклами и мерцающими огоньками на крыше. Из неё вышли двое в незнакомой форме с бляхами на груди. "Полицейские" — догадался Толстой и подумал о том, что, с головой погрузившись в работу над новым романом, перестал читать газеты, а время не стоит на месте:  "Вон, полицию переодели в новую форму и пересадили с лошадей на авто". И с раздражением про себя добавил:  "Лучше бы они эти деньги потратили на помощь голодающим, на строительство новых школ".
— Капитан Каренин. — Вглядываясь в глаза Толстого и поводя носом, словно легавая, представился тот, который, судя по всему, был старшим. —   А вы, гражданин, кем будете?
Толстой опешил:
— Я вам не гражданин! Я  граф! Лев Николаевич Толстой, я живу здесь…
Полицейские переглянулись. Один из них достал чёрную доску с картинками, размером с домашнюю икону, потыкал в неё пальцем, после чего покачал головой:
— В розыске пока не значится. Что будем делать?
— Доставим в отделение, пусть разбираются — ответил ему напарник.
Они Толстого под руки и повели к авто. Граф попытался оказать сопротивление, но после того, как на него надели наручники, смирился, и позволил доставить себя в участок.
В отделении пытались выяснить, кто он такой. Толстому задавали вопросы: дата рождения, место жительства, чем занимается, какой сегодня, по его мнению, год. Он отвечал искренне, но его ответы для людей двадцать первого века казались бредом: «1828 год», "имение Ясная Поляна", "Литератор, романы пишу, рассказы, эссе, сказки... », «Сейчас, должно быть, 1910;й…»
— Ну вот, — вздохнул старший лейтенант, — классическая дезориентация во времени. Надо в клинику, пусть врачи разбираются.
Так Лев Николаевич оказался в психиатрической клинике. Ему поставили диагноз «шизофрения с бредом величия», электрической машинкой ("Опять прогресс!") сбрили бороду и постригли налысо, искупали и поместили в  палату.
Палата была светлой, но холодной. Толстой сел на кровать и закрыл лицо руками. «Это какой-то кошмар, — думал он. — Сейчас я проснусь в своём кабинете, услышу шаги Софьи Андреевны…»
Но шаги были другими. Дверь открылась, и в палату вошёл длиннорукий, невысокий, тоже лысый человек с живыми глазами. Он остановился, посмотрел на Толстого и вдруг расхохотался:
— А, ещё один «великий»! Ну, добро пожаловать в наш клуб!
Толстой поднял голову:
— Кто вы?
— Не узнали? И не мудрено без моих бакенбардов-то. Пушкин, Александр Сергеевич, — с шутливым поклоном представился. — Хотя здесь мне не верят. Говорят, что я «реконструктор» и «социальный эксперимент».
Толстой побледнел.
— Вы шутите…
— Увы, нет. Я тоже «перенёсся». Не знаю, как. Проснулся в парке, все шарахались, потом полиция, потом сюда. И вот уже третий месяц пытаюсь убедить кого-нибудь, что я не сумасшедший.
В палату вошли ещё трое. Один — сутулый, с тревожным взглядом. Назвался Гоголем. Другой — спокойный, с усталыми глазами, в котором Толстой узнал Чехова. Третий — крепкий, с горящим взором и большим носом. Это был Горький.
Толстой рассказал им всё: как он гулял по аллее, как небо потемнело, как он почувствовал, будто его закрутило вихрем, и как он очнулся на траве.
Гоголь нервно теребил рукав:
— Меня тоже накрыло этим вихрем. Только не в России, в Италии.
Чехов сел рядом, посмотрел внимательно:
— Важно не то, где мы были, а то, что с нами делают здесь. Нас считают сумасшедшими. И пока мы пытаемся доказать, что мы — это мы, нас будут пытаться от этого вылечить.
Пушкин усмехнулся:
— А я думаю, что в этом есть своя ирония. Мы, которые всю жизнь пытались говорить с людьми, теперь оказались в месте, где нас вообще не слышат.
Дни потекли однообразно. Утром — осмотр, лекарства, беседы с врачами, которые терпеливо кивали, записывали и уходили. Днём — прогулки по двору, разговоры друг с другом. Толстой всё чаще молчал, прислушиваясь к себе. Он чувствовал, что его сила уходит, растворяется во времени.
Однажды вечером, когда в палате погасили свет, Пушкин тихо сказал:
— А знаете, может, это и к лучшему. Пусть они считают нас сумасшедшими. .
Гоголь вздохнул:
— Только бы не забыть, кто мы.
Чехов добавил:
— Главное — не потерять способность видеть правду. Даже если её никто не хочет слышать.
Горький встал, подошёл к окну и посмотрел на звёзды:
— А я верю, что однажды кто-то поверит. Кто-то поймёт, что мы не бред, а история.
Толстой долго смотрел на своих собратьев по несчастью. В их глазах он видел ту же боль, ту же растерянность, но и ту же несгибаемую волю. И вдруг он понял: неважно, верят ли в них люди будущего. Важно, что они продолжают быть собой.
На следующее утро в палату зашёл новый врач. Он был другим — не таким, как остальные. В его взгляде было не равнодушие, а любопытство.
— Меня зовут Владимир Михайлович, — сказал он. — Я разберусь, что здесь происходит.
Толстой медленно поднял глаза:
— Наконец-то.
Но тут вошёл санитар, который обратился к врачу:
— Вам, господин Бехтерев, не сюда. Вам надо к гениальным учёным, а здесь у нас гениальные писатели.