Монастырь Святого Аврелия. Глава 2

Свинцовое, брызжущее гноем утро в скотобойне Святого Аврелия началось не с лучей солнца, а с глухого, раскатистого удара колокола. Металлическая дрянь гудела, точно гигантский отбойный молоток, херачащий прямо по размягчённым, сочащимся гноем мозгам. Вибрация прошибала древний камень насквозь, вырывая гниющие туши беженцев из липких, пропитанных потом и мочой кошмаров, в которых они тонули, как в выгребной яме.

Артур разлепил залипшие от засохшей слизи веки. На потолке трескались дубовые балки — точно старый череп под невидимым прессом, готовый вот-вот лопнуть и излить на головы содержимое. Спину жрал соломенный матрас: колкие, острые стебли впивались в мясо, оставляя кровавые подтёки на лопатках. Из глотки вырывался сухой, рвущий грудь кашель — лёгкие жгла влажная, вонючая мокрота, накопившаяся за ночь. Вокруг копошилось человеческое месиво. Беженцы со звериным визгом и хрипом сползали с нар, кутаясь в рваное, пропахшее гнилью тряпьё, подгоняемые требовательным, злым гулом утренней службы.

На улице вонь стояла такая, что выедало глаза, разъедало ноздри, оседала на языке приторной горечью. Артур влился в жижу из людских тел, шлёпая к храму. Внутри собора пахло не святостью, а застарелым салом, тлеющими тряпками и жжёной человечиной от тысяч дешёвых свечей. На скамьях мялись полутрупы: калеки с гниющими, протекшими сукровицей бинтами, и монахи в чёрных сутанах, похожие на жирных, сытых червей, что копошатся в разлагающейся плоти.

Когда хор затянул утреннее песнопение, низкий гул заколотил по рёбрам, заставив кости внутри мяса вибрировать, готовясь лопнуть. Артур вжался в колонну. С фрески на него пялился святой с выскобленными, пустыми глазницами. Артур искал взглядом стальное рыло того мужчины, но его не было. Лишь послушники безмолвно скользили между рядами, следя за порядком с пугающей, нечеловеческой отрешённостью, словно мёртвые куклы на невидимых нитях.

В трапезной из глиняных котлов валил пар, выбивая рвотный рефлекс запахом прелого зерна и разваренной плесени. Народу швыряли по миске серой, как помои, ячменной сопливой жижи с плавающими обрезками лука и по куску тяжёлого, заплесневелого хлеба, что крошился в пальцах, как трухлявое дерево.

Сосед Артура — седой мужик с глазами, выпирающими из орбит от голода — жадно хлебал похлёбку, едва не захлёбываясь, давясь и кашляя, словно боялся, что миску отнимут.

— Говорят, вчера ночью опять в погребах завывало, — шепнул он, наклонившись к Артуру так, что от него пахнуло гнилыми зубами и кислым потом. — Монахи крестятся, молчат. Не к добру это, парень. Война у ворот, а здесь под полом черти тешатся. Старые катакомбы под храмом — дурное место...

Артур ничего не ответил, лишь сглотнул серую, безвкусную массу, чувствуя, как холодный ком варева медленно драпирует стенки желудка, оседая там свинцовой тяжестью.

Выскочив в клуатр, Артур вдохнул сырости. На каменной скамье сидел монах с иссохшими, покрытыми трупными пятнами руками и перебирал почерневшие, засаленные чётки.

— Простите, отец, — тихо произнёс Артур, присаживаясь на край скамьи. — Я вчера прибыл с тракта. Куда можно отдать порванную одежду? И есть ли здесь работа для тех, кто хочет быть полезным?

Монах остановил чётки и поднял на путника мутные, белёсые глаза, похожие на варёные яйца. Его голос прозвучал сухо и безучастно, как шорох сухой листвы:

— Прачечная и мастерские находятся за хозяйственным двором, сын мой. Если топор держать умеешь — иди к кузнице или в дровяной двор. Брату Фоме нужны люди для заготовки дров. А одежду заштопают сёстры в швейной приладочной, возле лазарета. Но запомни: в западное крыло и в старые подвалы под храмом вход мирянам строго воспрещён. Не ходи туда и других отговаривай — целее будешь.

Поблагодарив старика кивком, Артур направился к хозяйственной части. Возле конюшен послушники волокли тяжёлые бочки, из которых капал вонючий, мутный рассол. Пахло конским дерьмом, палёной шерстью, прелым сеном и раскалённым железом. В кузне ухал молот, словно дробно ломались чьи-то рёбра.

Начальник хозяйства — кряжистый монах с красным, обветренным лицом — молча смерил Артура оценивающим взглядом, сунул ему в руки тяжёлый топор и указал рукой на гору еловых кряжей:

— Работаешь здесь. Колоть до вечера, складывать у стены.

Следующие несколько часов прошли в монотонной, до боли знакомой физической работе. Артур рубил дрова, вгоняя лезвие с сочным хрустом в древесину, отгоняя тяжёлые мысли. Вокруг него такие же оборванцы рвали жилы: таскали ледяную воду, чистили от слизи скользкие корнеплоды. Все пытались изнурить тело до кровавого пота, чтобы не думать о том, как за стенами монастыря королевская армия сжигает деревни, оставляя после себя лишь гниющие, распухшие на солнце туши.

Тот мужчина так и не появился. Его железная маска словно растворилась в душной тьме келий. Но когда над монастырём вновь раздался похоронный вой колокола, а тени вытянулись, превращая стены в зубы гигантской капкан-пасти, Артур понял: невидимый настоятель жрёт эту обитель изнутри. И его присутствие ощущалось в каждом скрипе гнилых половиц и в каждом порыве ледяного ветра, несшего вонь свежевыпущенных кишок.