Двадцатый петербургский ангел

ДВАДЦАТЫЙ «ПЕТЕРБУРГСКИЙ АНГЕЛ»

Августовская встреча на Васильевском острове

Художественно-документальный рассказ о XX Всероссийском фестивале мелодекламации
«Петербургский ангел» имени Виталия Владимировича Верушкина

Тексты стихотворений и дословные фрагменты отзывов жюри приведены в авторской редакции. Авторские орфография, пунктуация и строфика сохранены.

У Петербургского ангела Романа Шустрова в руках всегда раскрытая книга. Кажется, он никогда не дочитывает её до конца: Петербург всё время добавляет новые страницы — дождливые и солнечные, печальные и смешные, написанные голосами людей, которые ещё вчера не знали друг друга. Утром 22 августа 2026 года одна из таких страниц начиналась в Белом зале Центра современной литературы и книги на набережной Макарова, 10.

За несколько часов до начала Белый зал был пуст и ждал гостей. На сцене стояли рояль и кресло Бориса Стругацкого, давно ставшее одной из примет Центра. Организаторы проверяли аппаратуру, раскладывали дипломы, сверяли порядок выступлений. За музыкальным пультом Маргарита Демченко и её сын готовили минусовки: проверяли записи, выстраивали их в нужной последовательности, отмечали вступления. Позже их работа почти не привлечёт к себе внимания — именно потому, что всё будет сделано чётко, ответственно и без сбоев.

Пока Белый зал слышал только короткие пробы звука — несколько тактов, обрывок вступления, негромкий голос у микрофона. Но всё, что месяцами жило в письмах, текстах и записях, уже готовилось стать живой встречей.

Именно здесь должен был состояться юбилейный, двадцатый Всероссийский фестиваль мелодекламации «Петербургский ангел» имени Виталия Владимировича Верушкина. Его организаторы — Михаил Иванович Вэй и Григорий Игоревич Белов, работающие совместно с Международным союзом поэтов (МСП), — готовили не просто очередную встречу. Двадцатый фестиваль становился рубежом, с которого особенно ясно виден пройденный путь.

Дом, где литература живёт

Для такого события трудно было бы найти более естественное место. У Центра современной литературы и книги есть собственная литературная память. В его стенах проходили встречи писателей и поэтов, обсуждения рукописей, вечера авторской песни и заседания семинара фантастической литературы Бориса Стругацкого. Здесь бывали и работали Александр Житинский, Дмитрий Каралис, Илья Штемлер, Семён Альтов и многие другие авторы. Знаменитое кресло Бориса Натановича, стоящее сегодня на сцене, напоминает о времени, когда рукопись могли обсуждать часами, а строгий разговор о литературе нередко становился для начинающего писателя настоящей школой.

У Центра два крыла. В одном расположен Белый зал со сценой, роялем и креслом Стругацкого — пространство концертов, презентаций и больших встреч. Второе крыло ЦСЛиК живёт преимущественно клубной жизнью: в его малом зале проходят встречи литературных объединений и творческих сообществ. В камерном пространстве стоят столы и стулья, книжные полки, фортепиано на небольшом постаменте и маленький буфет.

Здесь собираются участники литературно-дискуссионного клуба «Стрелка поэтов» и клубов авторской песни «Восток» и «Меридиан», представители Петербургского отделения Союза писателей России, Международного союза поэтов, Российского союза писателей, Санкт-Петербургского союза литераторов, Санкт-Петербургского союза учёных, Союза пера и слова и объединения «Синий мост». Под этой крышей работают многочисленные творческие студии, проходят и встречи Совета ветеранов альпинизма Санкт-Петербурга.

ЦСЛиК сотрудничает с Союзом писателей Санкт-Петербурга, ПЕН-центром, литературными журналами, издателями, музыкантами и другими творческими сообществами. Одни приходят сюда обсуждать новые рукописи, другие — читать стихи, слушать авторскую песню, представлять книги или просто встречаться с людьми, для которых литература давно стала важной частью жизни. Поэтому переход из Белого зала во второе крыло не означал выхода из фестиваля: разговор лишь менял тон, становился свободнее и продолжался уже без микрофона.

«Петербургский ангел» проходит под этой крышей не впервые. За годы сотрудничества Центр стал для фестиваля знакомым и гостеприимным домом, куда возвращаются и организаторы, и постоянные участники. Особые слова признательности адресованы руководителю ЦСЛиК Елене Владимировне Мошко. Благодаря её вниманию и поддержке юбилейная встреча вновь состоялась там, где литературная жизнь не ограничивается расписанием мероприятий и где автору всегда важна встреча с живым слушателем.

Яблоки из «Беловки»

Пока в Белом зале завершали техническую подготовку, во втором крыле сдвигали столы и раскладывали угощения. Этой частью праздника, как обычно, занималась Елена Плотникова. Вместе с ней работал Анатолий Попейко, которому помогала его мама — Маргарита Ивановна Попейко. Остальные подключались по мере возможностей: расставляли посуду, приносили продукты, встречали гостей и помогали готовить общий стол.

Столы быстро заполнялись мясной и сырной нарезкой, салатами, домашними заготовками и хрустящими маринованными огурцами. Многие участники приезжали со своими лакомствами и ставили их рядом с тем, что уже подготовили организаторы. Среди тарелок, банок и корзинок особенно заметна была большая корзина свежих яблок из легендарной «Беловки». Этот стол не напоминал официальный банкет: он был устроен по-домашнему и сразу сокращал расстояние между людьми, которые ещё час назад были совершенно незнакомы.

Постепенно Центр наполнялся гостями. Одни впервые вошли в финал и только знакомились с фестивалем. Они немного волновались, представлялись, оглядывали зал, спрашивали, где оставить вещи и когда выходить на сцену. Другие приезжали в Санкт-Петербург уже не первый раз. Они сразу замечали знакомые лица, обнимались, вспоминали прошлые фестивали и радовались встрече с друзьями. Для новичков этот день начинал новую историю, а для постоянных участников продолжал разговор, который не прекращался и между фестивалями.

География финала простиралась от Калининграда до Камчатки. Среди участников были авторы из разных регионов России, а также из Беларуси и Казахстана. За каждой точкой на карте стояла отдельная дорога: поезд, самолёт, пересадка, гостиница, несколько дней ожидания и желание лично выйти на сцену. Уже в первые часы было видно: в Центре встретились люди с очень разным жизненным опытом, объединённые интересом к поэзии, музыке и сценическому исполнению.

До первого голоса

Однако этот день начался не утром 22 августа. Подготовка продолжалась несколько месяцев. Участник выбирал одну из семи основных номинаций; для совместных произведений существовала отдельная — «Чтоб не пропасть по одиночке». Нужно было подготовить два текста, собрать анкету и краткую творческую биографию, приложить фотографию, аудиозапись и видеоматериалы. Заявки направляли Михаилу Ивановичу Вэю и Григорию Игоревичу Белову, а после выхода в финал биография, фотография и произведения автора оформлялись и публиковались в официальном сообществе фестиваля.

В этом году организаторам и первому составу жюри предстояло рассмотреть 1032 заявки. Поскольку каждая содержала два произведения, за одной цифрой скрывался вдвое больший объём чтения, прослушивания и просмотра. Нужно было проверить материалы, познакомиться с биографией автора, прочитать тексты, прослушать декламацию, понять, помогает ли музыка стихотворению или мешает ему, и только после этого принять решение. За несколькими минутами конкурсной записи нередко стояли месяцы работы самого участника; пролистать такую заявку по диагонали означало бы не услышать человека.

Первый этап проходил по особенно строгому правилу: работа выходила в финал только при единогласной поддержке судей. Если хотя бы один член первого состава жюри был против, произведение дальше не проходило. Это важно объяснить без обидной и неверной формулы, будто за пределами финала остались только слабые тексты. Среди них было немало сильных и запоминающихся работ, однако они не получили полного согласия первого жюри. В художественном конкурсе разные люди по-разному слышат одну и ту же строку, и потому решение не всегда говорит об абсолютной ценности произведения.

После первоначального отбора начался второй этап, и финалистов оценивал уже совершенно другой состав жюри. В основной части каждого протокола были три главные графы: «Музыка», «Декламация» и «Текст». Судьи отдельно оценивали, соответствует ли музыкальное оформление содержанию, насколько выразительно и точно исполнено произведение, силён ли сам текст, выдержаны ли жанр и тема, оригинален ли замысел и убедителен ли собственный интонационный строй автора. Кроме того, член жюри мог добавить дополнительные баллы за особое художественное впечатление.

Во второй состав жюри вошли девятнадцать поэтов, писателей, редакторов, исполнителей и организаторов литературной жизни: Евгений Игоревич Антипов, Алексей Дмитриевич Ахматов, Денис Александрович Балин, Дмитрий Михайлович Баранов, Андрей Геннадьевич Бондаренко, Игорь Валерьевич Варламов, Евгения Вадимовна Голосова, Максим Борисович Грановский, Мария Громакова, Марианна Андреевна Дударева, Александра Кессо — Светлана Алексеевна Казакова, Тата Купрейко, Анастасия Романовна Липидина, Андрей Вячеславович Новиков, Влад Валерьевич Савенко, Андрей Сергеевич Сергей, Елена Вячеславовна Черникова, Всеволод Давидович Гуревич — Сева Гуревич и Ирина Павловна Коваленко. Каждый из них знакомился с произведениями финалистов и оценивал их по единым критериям, сохраняя при этом собственный профессиональный взгляд и личное право услышать текст по-своему.

В дословных фрагментах отзывов жюри ниже сохранены авторские формулировки, орфография и пунктуация.

В этом году работы были очень разные. Где;то было много красивых слов, но мало собственного голоса: вместо зримого образа встречались поэтические абстракции и красивости. И, наоборот, иногда простая, почти разговорная речь оказывалась сильнее любого технически безупречно выстроенного текста. Хорошо технически сделанный стих ещё не обязательно становится хорошей поэзией. Поэтому запомнились авторы, которые не старались «писать поэзию». Они говорили о том, что пережили именно они, чего боятся, что любят, что не даёт им покоя. Любовь, война, Родина, вера, истина — темы сами по себе вечные, но всякий раз интересно то, как они преломляются через индивидуальный авторский взгляд. Хорошая поэзия вообще начинается там, где заканчиваются готовые формулы и появляется уникальная интонация.
Денис Александрович Балин, член жюри

Трудно сравнивать стихотворения, а тем более – ставить им оценки. Нет очевидных критериев для хороших стихов. Даже технические неправильности иногда скорее привлекают внимание, чем раздражают. Это – повторюсь – когда стихи хорошие. Плюс – когда нравятся. А что такое нравятся? Субъективность. Даже собственные тексты по-разному оцениваешь, перечитывая их. А тут ещё надо ставить «цифру», а не просто плюс/минус. Это раз.
Всеволод Давидович Гуревич — Сева Гуревич, член жюри

После двух этапов отбора в финале осталось 66 участников. Поэтому слова «каждый финалист уже победитель» не были дежурным утешением. Эти авторы прошли строгий отбор среди более тысячи заявок и получили право вынести свои произведения в живое пространство петербургской сцены. Диплом финалиста свидетельствовал не просто об участии, а о настоящем творческом достижении.

Имя и образ

Фестиваль носит имя Виталия Владимировича Верушкина — поэта, музыканта, режиссёра и философа. Для него литература, музыка и сцена не существовали отдельно друг от друга, и потому его имя естественно связано с мелодекламацией. Память о Виталии Владимировиче сохраняется не как формальная строка в названии. Она продолжается в самом принципе фестиваля: написанное должно быть произнесено, услышано и пережито вместе с другими людьми.

Символом фестиваля стал Петербургский ангел Романа Ивановича Шустрова. Небольшой крылатый старичок сидит на скамейке под зонтом и держит раскрытую книгу. В нём нет торжественной величавости монумента; он похож на петербургского интеллигента, который пережил немало, но сохранил доброжелательность, любопытство к жизни и привычку читать. Именно этот образ оказался близок фестивалю, где главным остаётся внимательное отношение к человеку и его тексту.

Роман Шустров лично знал о фестивале. В разговоре с Михаилом Ивановичем Вэем он благословил использование созданного им Ангела в качестве символа фестиваля «Петербургский ангел» и собирался приехать на одну из встреч. К сожалению, этого не произошло: скульптор ушёл из жизни. Но его герой остался на эмблемах и дипломах фестиваля, а в юбилейный год воплотился и в главной награде — бронзовой статуэтке Петербургского ангела, вручённой обладательнице Гран-при.

Спасибо устроителям конкурса.

И отдельное спасибо им и за название конкурса, и за фотографию на страничке конкурса – очень приятную перекличку с нашими питерским кукольниками-скульпторами Романом Шустровым и Марией Касьяненко, безвременно и трагически ушедшими в нынешнем десятилетии.
Всеволод Давидович Гуревич — Сева Гуревич, член жюри

Позднее, продолжая эту перекличку уже собственными стихами, Сева Гуревич написал:

И между нами, между нами,
Всё было ровно и неспешно,
И тихий ангел нежно-нежно
Нам улыбался и молчал.

В этих строках Ангел не судит и не объясняет, какая поэзия правильная. Он просто остаётся рядом — в разговоре, памяти и человеческом присутствии.
Когда Белый зал заговорил

В начале второго часа дня Михаил Иванович Вэй и Григорий Игоревич Белов официально открыли гала-концерт. Они поблагодарили участников за доверие, напомнили, какой большой путь уже пройден, и поздравили тех, кто добрался до финала двадцатого сезона.

Затем слово получили информационные партнёры. Литературный портал и приложение «Поэзия» представил Алексей Евдокимов. О Первом Всероссийском фестивале созидательного искусства «Созидай будущее» рассказала Настя Яковлева. В числе партнёров юбилейного сезона также были Центр современной литературы и книги, Ассоциация визуальной поэзии, НКО «Родные просторы» и редакция литературного журнала «Невский альманах». Их участие помогло связать между собой разные литературные и культурные проекты.

После приветствий Белый зал заговорил. Мелодекламация требует равновесия: музыка не должна заглушать стихотворение, а выразительное чтение — подменять его внешним эффектом. Удачная работа рождается тогда, когда текст, музыкальная ткань и человеческая интонация помогают друг другу. За музыкальным пультом Маргарита Демченко и её сын Александр Дьяченко точно ставили минусовки для выступлений, следили за вступлениями и уровнем звука. Они работали чётко, ответственно и без сбоев, позволяя каждому автору войти в произведение в нужной тишине и с нужной ноты.

Финалистов приглашали на сцену не по номинациям. Это решение сохранило интригу почти до самого вечера. Любовная лирика сменялась военной, вслед за размышлениями о Родине звучал философский текст, разговор о совести переходил к вере. Участник получал диплом финалиста или лауреата, но окончательная картина складывалась постепенно. В зале долго не знали, кому достанется первое место в каждой номинации и кто получит Гран-при.

Ощущение любви

Номинация «Ощущение любви» собрала семнадцать авторов: Ксению Аксютту, Анну Арканину — Рокецкую, Марию Яковлевну Бондареву, Екатерину Андреевну Диденко — Екатерину Кудакову, Елизавету Дутикову, Юрия Альбертовича Иватько, Людмилу Конопатину, Ксению Любенскую, Инну Манафову — Инну Амирову, Анастасию Митрофанову, Алексея Владимировича Михайлова — Ляксея Михайлова, Олесю Александровну Ненашеву, Тамару Руслановну Низамутдинову — Тому ЭСТЭМ, Антона Владимировича Ноздрина, Надежду Созинову — ВиЛку, Елену Уварову и Олега Швеца. Любовь здесь была счастливой и несбывшейся, молодой и зрелой, сохранённой в памяти и только начинающейся. Она говорила языком старинной песни и социальных сетей, белых ночей и московских кухонь, осени, дороги и коммунальных квартир.
Александра Кессо отметила, что уровень текстов и качество мелодекламации заметно выросли. Среди любовной лирики она особо выделила произведения Екатерины Диденко и Олега Швеца; Игорю Варламову запомнились Анна Арканина, Елена Уварова и Анастасия Митрофанова. Но важнее перечня имён оказалось разнообразие интонаций: один автор говорил почти шёпотом, другой строил выступление на иронии, третий доверял длинной разговорной строке.

Ещё до объявления результатов номинация успела развернуть целую карту чувств. Ксения Аксютта начинала с признания: «моя печаль, я твой точёный профиль, / как „Отче наш“, читаю наизусть»; Ксения Любенская верила, что «по законам любви невозможное стало возможным»; Елизавета Дутикова выводила ожидание любимого на сказочный Калинов мост. Любовь была и молитвой, и танцем, и городской памятью.
Гран-при. Анастасия Митрофанова

Позднее выяснилось, что именно эта номинация подарила фестивалю обладательницу главной награды. В стихотворении «Не онлайн» Анастасия Митрофанова соединила песенную жалобу, почти фольклорное заклинание и сегодняшнее мучительное ожидание сообщения. Смешное здесь не отменяет боли, а боль не запрещает улыбнуться.

НЕ ОНЛАЙН

Ай, собака соседа, в ночи не лай,
Ай, сердечко моё, не боли, не ной,
Позабыл меня, видимо, сокол мой,
Три часа назад выходил в онлайн.
Выходил в онлайн, да не написал.
Ни словечка. Ни стикера. Ни кружка.
И уснуть не могу даже вполглазка,
Как не может сосед успокоить пса.
И, кручиной скрученный, старый дуб,
На скрипучем наречии говоря,
Мне под ветром пророчит беду, беду,
И качает тени от фонаря…
Если друг мой сердечный лежит с другой -
Месяц светлый, встань за его окном,
За меня отомсти золотым серпом,
Под скрипящий дуб, под собачий вой!
Ну а коли просто пропал вайфай,
Если мой дурачок просто так заснул -
Пусть он спит и видит во сне весну.
Не мешай моей радости, не мешай.

Во второй работе сказочная даль отступает перед десятиполосным МКАДом. За ним живёт любимый человек, а современная разлука измеряется не вёрстами, а тем, что он никак не появляется в сети.

ЗА МКАДОМ

За полями речка, за речкой сосны,
А за ними - мкад десятиполосный,
А на мкаде - пороша да черный лед,
А за мкадом - радость моя живет.
Хорошо живет, обо мне не помня,
Не увидеть никак его - далеко мне,
Не узнать о нём ничего мне - ведь
Хоть и Рыбы - он не заходит в сеть.
Чересчур пишу ему, или недо,
Не могу понять и смотрю на небо,
И под небом - я девочка на лыжне,
И тоска во мне.

Первое место. Олег Швец

Победитель номинации Олег Швец выбрал форму дорожного кино, рассказанного голосом человека, который смотрит назад без глянца и без желания исправить прошлое. В первом эпизоде любовь бежит по улицам Петербурга девяностых — к Неве, незапертой парадной, коммунальной квартире и счастью, которое герои ещё не умеют назвать счастьем.

РОУДМУВИ. ЭПИЗОД 2

Твоя бывшая живёт теперь в запинде,
в доме, который и летом трудно прогреть.
У неё, на пути домой, останавливается дальнобой:
подкидывает то проблем, то денег,
она завела собаку и огород, - тоже дело.
Чтобы не спать, ты помнишь, как в девяностых когда-то ночью
вы сидели - коленками к Неве, молодыми задами - к прочему,
вы знакомы примерно час и где-то столько же пытаетесь взяться за руки,
и от того вас ещё больше прёт - сидеть вот так и тыриться на реку.
Она говорит, что парень её - в Чечне ещё минимум на год,
что предки-придурки - гонят её на курсы бухгалтеров,
что она хотела бы выучить английский
и уехать так, чтобы - ничего русского, даже в мыслях,
домик у океана, лабрадор, супермаркеты по субботам,
поскольку, нечего делать в совке с такими мозгами и такой попой.
Ты спорил, конечно, травил иллюстрирующие басни,
поглядывал как в сумерках белой ночи пух на её затылке
ерошится, вспыхивает и гаснет.
А когда всё-таки взялись за руки, поняли, что не можете не бежать,
что улицы в Питере - киноленты на перемотке,
до рези в легких, до радужных пятен в глазах,
в ногу, с одним дыханием на двоих и горячей кожей,
едва врубаясь, что это счастье и есть - бежать вот так, просто потому, что можешь
Вынесло вас на Средний к парадной незапертой,
в запах книг, под трёхметровые потолки её коммунальной хаты,
мимо сопящих предков, в дальний угол, за занавеску,
упасть, будто тело у вас одно и пахнет от бега резко.
Так, что стрелки часов впору до крови сжать рукой,
и непонятно чей это пульс так лупит - её или твой.

Следующий эпизод продолжает эту память: утро, манная каша, родительская кухня, «Спид-инфо» и пацанское обещание прийти на помощь. Частная история становится портретом времени, которое казалось вечным именно потому, что герои были молоды.

РОУДМУВИ. ЭПИЗОД 4

Утром, пока вы метёте манку, мама чуть сверлит тему неспешных пирков,
папа прячет глаза за потрёпанным Спид-инфо,
на котором написан номер квартиры карандашом.
Ты смотришь на зазнобу свою через круглый, под ситцевым абажуром, стол
и врубаешься, что не помнишь, как её звали: катя? маша?
Видишь, что и она в похожем недоумении,
и что это совсем неважно.
Важно - ходить в обнимку, в любую жару,
корабли провожать океанские или бумажные, лишь бы - за руки, на ветру.
Купаться? Да где угодно, лишь бы вместе и голышом,
длить этот лучший в мире июль, такой солнечный и такой большой,
что он кажется вечным, как твой район,
как все эти девяностые, где у каждого есть знакомый бандит
Твой - учил тебя практической анатомии: где яремная вена ,
как с полтыка попасть в кадык.
Ты не рос волчарой, скорее - псом
и скорее сторожевой, чем бойцовой породы.
И все-же умел так вот сказать: "Запиши телефон,
если вдруг что, какие уроды –
- звони, подскочим, решим вопрос".
Тебе до старости будет важен этот пацанский форс:
жить, будто где-то есть те, за кого ты легко умрешь.

Второе место. Анна Арканина — Рокецкая

В «Осеннем огне» Анны Арканиной любовь живёт на границе сна и прощания. Белые мухи пронзают пространство, рябина горит сквозь воздух, а осень венчают на царство — не ради красоты самой по себе, а ради объятий, которых должно хватить навеки.

ОСЕННИЙ ОГОНЬ

День ли погаснет, утонут ли листья
в тёмной, глухой, беспросветной воде, –
всё, что возьму я отсюда, приснится,
лишь бы успеть этот сон разглядеть.
Белые мухи пронзают пространство,
белые лошади скачут в зенит.
Осень, как прежде, венчают на царство.
Жги, дорогая, потом отболит.
Господи, сколько рябины повсюду –
смотришь сквозь воздух, как жарко горит.
И голубое глубокое блюдо-
небо над рощей рябину хранит.
В снах всё немного не так и некстати,
кадр недодержан, неточен объём.
Только б хватило навеки объятий
тем, кто захвачен осенним огнём.

Третье место. Елена Уварова

Елена Уварова переносит действие из холодной Москвы в воображаемую Ферганскую долину. Разговор на фарси наполняет кухню платанами, гранатовым соком, ковылём и абрикосовой далью, но утро неизбежно разрывает эту тёплую сеть.

ФАРСИ

Словно рыба – в сети; – наш ночной разговор.
Тёплый мальчик, я слышу симфонию гор
и урючную музыку улиц.
Говори! Я замёрзла в холодной Москве,
но с Ферганской долины летит суховей
и платаны на кухне проснулись.
Гаснет лампочка. Звёздная ночь голуба.
Мы срываем гранаты, и сок по губам
у обоих течёт, застывая.
Не цветы на деревьях – парча и виссон.
С потолка – на холмы опускается сон,
бьёт из крана вода ключевая.
Май сорвался с катушек, с привычной оси,
потому ли, согревшись дыханьем фарси,
я дышу абрикосовой далью.
Потому ли печаль, как изюм и халва.
Говори! Прикасайся словами к словам,
стань моим рубаи и скрижалью.
Шелкопряды танцуют. Дорога и пыль.
Не конфорка шуршит – это плачет ковыль,
и мерцает луна перламутром.
Только сколько ни дли эту ночь, всё равно
сеть порвётся, Москва постучится в окно,
и опустится холод под утро.

Ощущение войны

Когда концерт переходил к теме войны, менялось настроение всего зала. На сцену выходили Ксения Август, Марина Александрова — Девочка Грусть, Фёдор Фёдорович Васько, Анна Дэлас, Юрий Иванович Краснопеев, Варвара Лачек, Михаил Вячеславович Панферов — Михаил Виргинский, Виталий Романович Парыгин, Мария Викторовна Поршнева — Айара, Ольга Сергеевна Роляк и Елена Владимировна Рубцова. Для одних война была личной памятью семьи, для других — сегодняшней болью, для третьих — нравственным испытанием, в котором особенно важно не потерять человека.
Отдельно хочется рассмотреть одну из номинаций, а именно – «Ощущение войны». Мне представляется, что это самая сложная номинация конкурса. Потому что тема – болевая, не терпящая фальши, ложной интонации, избитых штампов. Понятно, что любое поэтическое высказывание, относящееся к любовной, философской, гражданской, всякой иной лирике, проигрывает от вторичности. Военная лирика проигрывает от нее вдвойне. Эта тематика вернулась в русскую литературу, по понятным причинам стала сегодня актуальной. Авторы, пишущие сейчас на тему войны, – минувшей и настоящей, – уже не могут пользоваться системой образов, творческими приемами, всем арсеналом средств своих предшественников, писавших многие десятилетия назад. А потому необходимо вырабатывать новый язык, искать новые способы выражения. Это непросто, но такой язык уже начинает формироваться многими современными поэтами. Что касается финалистов, чьи работы участвовали в номинации «Ощущение войны», то, на мой взгляд, лишь один из одиннадцати смог достаточно ярко сказать свое слово. Еще двоих можно также считать справившимися с задачей, но с оговоркой.

Игорь Валерьевич Варламов, член жюри

Александра Кессо особо отметила произведения Марии Поршневой и Ольги Роляк. Это важное несовпадение с итоговым пьедесталом напоминало: конкурсное место не исчерпывает судьбу текста, а сильная работа может продолжить жизнь в памяти судьи и слушателя независимо от диплома.
Особенно остро необходимость нового языка слышалась в «Малоточии» Марии Поршневой — Айары:

Когда «взрывается небо» — уже не фигура речи,
понимаешь, что дух-то, конечно, вечен, но ты не вечен.
Сжимаешься в точку, вдруг попадаешь в вакуум.
Хочешь заплакать. Пытаешься. Нечем плакать.

Стихотворение не предлагает слушателю удобной морали. Оно ведёт от воздушной тревоги и телесного страха к труднейшей попытке прекратить хотя бы внутреннюю войну.

Первое место. Ольга Сергеевна Роляк

В первом произведении Ольги Роляк привычный ход времён нарушен: весна заявляет права в январе, рядом с мирными парами идут танки, а жизнь продолжает двигаться сквозь сирены и ложь. Нарочито неровное дыхание текста передаёт состояние мира, потерявшего естественный ритм.

КОГДА ЗИМА КАК ВЕСНА

А весна в январе заявила
свои права…
Ты же брат? Вот тебе могила
и не мала.
Есть такие- верхом на чужой волне
плывут,
Громко «нет» говорят Ему и войне
и … лгут.
Кто-то выхватит четки,
кто-то пряник,
а кто-то кнут…
А зимой по весенним бульварам
цветы-трава,
Люди ходят по парам, по парам
летят слова,
И несутся во тьму те кто вышел из тьмы
и вот
На чужой каравай разевают пошире
рот.
Кто-то камни уже собирает,
Кто-то манну,
А кто-то пот…
Мы как дикие лебеди, гадки пока малы.
Кто-то карму усердно чистит, а кто-то - стволы,
А кого-то тошнит от селедки, кого-то от
постоянной сирены и даже от зимних красот.
И летят птичьи стаи,
И едут танки,
И жизнь идет…
Во второй работе повтор «Я — скала» становится не декларацией неуязвимости, а заклинанием человека, который одновременно стоит, дышит, молится и принимает на себя земную боль.
Я — СКАЛА
Будет праздник еще и будет огромный пир,
И сгорит ветхий дом до каркаса или дотла.
Там где нет и в помине мира, кричат все «Мир!»
Я стою.
Я дышу.
Я - скала.
И прокатится гром подземный, и выйдет рой,
Побежит, полетит без основы и без крыла.
Кто-то вспомнит и соберется на смертный бой…
Я стою.
Я молюсь.
Я - скала.
Укрывайтесь во свете, дети, ведь правит змей!
Кто пароли усвоил, кого эта битва звала,
Облачайся в доспехи из Слов, изрекай их скорей!
Я кричу!
Я молю!
Я - скала.
И прокатится эхом небесным земная боль.
Накалится вся печь подземная добела.
Где наемники? Где самозванец король?
Я смотрю.
Я дышу.
Я - скала.
И сольется сердечный пламень в един огонь,
Вознесется победным гласом Ему хвала.
Мир прольется рекою! Мир будет опять спасен…
Потому что стою.
И дышу.
Я - скала.

Второе место. Михаил Панферов — Михаил Виргинский

Михаил Виргинский возвращает слушателя в блокадный Ленинград через судьбу девочки Тани. Большая история проступает в метрономе, воде из проруби на Мойке, трёх парах шерстяных чулок, коптилке и восьми картошинах, принесённых мамой после смены. Чудом здесь становится не сказочное спасение, а ещё один прожитый вечер.

ЧУДО

у Тани девять сотен дней подряд
одна зима и ни осьмушки лета
земля при артобстреле говорят,
особенно опасная планета
у Тани зажигалки, метроном,
бидон воды из проруби на Мойке
и странно даже вспоминать о том,
как плакала весною из-за тройки
на ней три пары шерстяных чулок,
фуфайка домодельной крупной вязки,
платок пуховый, валенки, тепло…
как стариковой дочери из сказки
оцкистские... едите... разобла... —
в оконце на кресте заиндевелом
девятый день как мама увезла
на санках Василька в простынке белой
опять сирены-плакальщицы вой
нет, далеко, не мы, другие кто-то
ждать маму в стылой комнате одной —
особенно тяжёлая работа
обломок клея в пухлый куклин рот:
смотри, Анютка, чтоб не стало худо...
а мама после смены принесет
немного хлеба — это будет чудо
скользит из рук учебник: может, сон,
а может снова тот голодный морок
и видит Таня свет со всех сторон,
сияющий и белый будто творог
и будто в этом свете кто-то есть
совсем незлой, и говорит из света,
что ангел, и принес благую весть:
придет весна, за нею будет лето.
такие разговоры не в чести
у тех, кому весною в пионеры:
— ты, дяденька, пожалуйста, прости,
но я в тебя ни капельки не верю
— да и не надо, — говорит, — не верь, —
и как мальчишка весело смеётся
и видит Таня: по рябой Неве
разлито ярко-золотое солнце
горит медаль у папы на груди,
горит кораблик на высоком шпиле...
— а вот и лето, Та;нюшка, гляди —
его мы, дочь, с тобою заслужили
цветет сирень, зеленый шум гудёт
и маленький оркестр медноголосый
опять в саду Трудящихся* поет
про парк Чаир и золотые косы
мороженого белый кругляшок,
Тэ-А-Эн-Я на вафле рыжеватой...**
остаться здесь — вот было б хорошо —
не вспоминать бомбежки, зиму, брата
— опять читаешь в сумерках, слепыш? —
вдруг слышен голос тихий и знакомый:
— Танюша, Таня, девочка, ты спишь?
чадит коптилка, вечер, мама дома
бумажный свёрток у нее в руках
— да, я спала и сон такой хороший...
неспешно разворачивает — ах!
там восемь крупных отварных картошин,
консервы, хлеб и сахара кусок...
лепечет Таня: мамочка, откуда?
— Да как сказать, Танюша, видит бог,
иначе не назвать: случилось чудо

*Ныне Адмиралтейский сад в Санкт-Петербурге. Изначально был Александровским, в 20-е годы был переименован в сад Трудящихся, позднее, в сад Трудящихся им. Горького.
**В 30-40-е годы в СССР продавали мороженое между двух круглых вафель, на которых были выдавлены имена: "Маша", "Вася", "Таня" и пр. Купить мороженое со своим именем считалось большой удачей.

Третье место. Виталий Романович Парыгин

У Виталия Парыгина Бог войны — не античный властитель и не исполин, а человек, прошедший Сталинград и Берлин и не утративший способности не мстить. Победа измеряется прежде всего сохранённым человеческим сердцем.

БОГ ВОЙНЫ

Он ходил по воде в сапогах,
Нёс свой крест над вселенским пожаром.
В сталинградских кровавых снегах
Был сапером, стрелком, комиссаром.
И творил чудеса наяву,
Да и сам был невиданным чудом.
Может я потому и живу,
Что дошёл он когда-то досюда.
Он держал на ладони Берлин
И не мстил перепуганным немцам.
Роста среднего, не исполин,
Бог войны с человеческим сердцем.

Рядом с призёрами в памяти оставались «Малоточие» Марии Поршневой, блокадная и фронтовая образность других финалистов, голоса, в которых слышалась не только история, но и сегодняшняя тревога. Военная номинация сильнее остальных показывала: иной раз важнейшим результатом становится найденный язык, на котором о боли можно говорить без фальши.

Ощущение Родины

В «Ощущении Родины» выступили Екатерина Николаевна Блынская, Сергей Ведург, Наталия Вяль, Сергей Полянский — Поляк Сергеев и Наталья Эдуардовна Чертополохова. Их Родина не сводилась к общей декларации. Она возникала в узнаваемом пейзаже, в дороге к дому, в запахе старой хвои, в мокрой дубраве, в голосе земли и в тех подробностях, которые человек бережёт, даже оказавшись далеко.

Александра Кессо особо выделила патриотическую лирику Екатерины Блынской. Но все пять авторов в этой номинации были едины в одном: Родина не требовала украшения. Она могла быть прекрасной, запущенной, горькой, смешной — и оставалась родной именно потому, что выдерживала правду.

Сергей Полянский видел родную землю в «рассыпанных крошках поселений», мелькающих за окном поезда, а Наталья Чертополохова просила «листом прижиматься к родной, благодатной земле». Родина здесь не была декорацией: она двигалась вместе с человеком и возвращалась в самых простых подробностях.

Первое место. Сергей Ведург

Сергей Ведург начинает разговор о Родине с пейзажа, который трудно назвать открыткой: хрущёвки, смог, разбитые дороги, лопух и осот. Но именно в этой неприбранной правде постепенно открывается родное — старая хвоя и тополя, которые шумят волшебно даже там, где из окна не видно моря.

ТОПОЛЯ

Эти окна без вида на море,
Здесь не место под солнцем — увы,
Тут "хрущевки" стоят на повторе,
Я не жалуюсь, нет — я привык.
Мир, бегущий со скоростью мысли,
Индустрия — заводы и смог.
Во дворах либо крик, либо выстрел,
Либо хмурость разбитых дорог.
Эти окна без вида на море,
Вместо глади — лопух да осот.
И собачья бездомная свора
И забор из прогнивших досок.
Чернозём — то ли снег, то ли слякоть,
Беспорядок в формате 3D,
Под бутылочку что-нибудь стряпать —
Вот проблемы в моем ПГТ.
Эти окна без вида на море,
Вместо пляжей — луга ковыля,
И протяжное «Г» в разговоре
И покрытые потом поля.
Здесь под утро не слышно прибоя,
Здесь в холодную ночь февраля,
Пахнет свежестью старая хвоя,
И волшебно шумят тополя.

Во втором стихотворении автор находит красоту не в идеальном пейзаже, а в дожде, чернозёме, соловье, комарах и даже НЛО над скотобойней. Радуга не отменяет серость — она осмеливается быть многоцветной вопреки ей.

ПРЕЗИРАЯ СЕРОСТЬ

Я в радуге люблю слепую смелость —
Быть многоцветной, презирая серость,
Идёт июль, а с ним и день на убыль
А гром сегодня необычно грубый
И распугал ворон, клюющих зёрна.
Дождём благословляет чернозёмы,
Ему плевать на то, что без зонта я
Иду, немного пива подзатарив.
Спешу смотреть на лучшее из зрелищ —
На звёзды, что весной ещё созрели.
Я видел НЛО над скотобойней,
Кричал: «Прошу, возьми меня с собой!» – Им. –
«Но после не забудь вернуть обратно».
Грустил, что даже некому набрать, но
Послушал соловья, покончил с пивом,
Шептал под нос: «О Боже, как красиво!»
Затем ушёл, сражённый комарами.
Я видел в каждой мелочи мораль и
Вдруг понял — жизнь как радуга над лесом, —
Продуманна, тонка и интересна.

Второе место. Екатерина Николаевна Блынская

Екатерина Блынская слышит Родину как язык дождя, грозы, неспящих деревьев и русской тоски. Этот язык нельзя купить или придумать: он достаётся в наследство вместе с памятью, болью и землёй.

* * *

От поющей тоски русских брошенных сел
Далеко ли ушли мы в своих головах
Тридцать лет нас учили разваливать все
За бесценок бессмертье свое продавать
Но есть вещи которым цены не назвать
Голубиная книга молчит почему
Лишь окликнет из мокрой дубравы сова
Так пускай же я этот язык перейму
У дождя нитяного, у блёсен грозы,
У зарёванных туч, у неспящих дерев,
Что из дыма и пепла случайно возник
Незнакомые песни для нас перепев
Это вечное слово клокочущих струй,
Где за шелестом сабель шипенье косы
Пусть его я и в слезы и в кровь наберу,
Пусть шатается ветром и ливнем косым,
В половодье достанет до самых корней,
Теплотой полевые качнёт колоски...
В родовое наследство достанется мне
Волочёное золото русской тоски.

Третье место. Наталия Вяль

В стихотворении Наталии Вяль осень похожа на свадьбу, на которой пьют и кричат «горько». Лес становится цыганским шатром, месяц — лимонной коркой, а прощание с летом превращается в хмельную и горькую иллюзию счастья.

ГОРЬКО

Жаль надевать солнечные очки -
Последнее солнце сентябрь отдаёт даром.
Летние вещи до лета на даче кинь,
Как брошена порожняком под столом тара.
Даже не ночь, а ты непотребно пьян.
Осень - как свадьба: пить и кричать "горько!"
Лес - цыганский шатёр из цветного тряпья,
Жёлтый месяц в небе - лимонной коркой.
В лесу - горькушки и запах прелой листвы,
Опята пенёк ко мху, как гвозди, прибили.
Сам воздух лесной весь поредел, остыл,
И даже на вид горчат гроздья рябины.
Пить горькую - чтобы слаще спалось,
Чтобы теплее стало за клеткой рёбер,
Чтобы ветер назойливый не продувал насквозь,
Чтобы эфир глупостью не коробил.
Очень хочется горьких ягод и трав.
Горькие слёзы лей, с летом прощайся.
Покуда весь хмель не выветрился, до утра -
Осень - лучшая в мире иллюзия счастья.
Ощущение значимости

Четыре участника номинации «Ощущение значимости» — Ольга Грязнова, Янина Маркова, Наталья Владимировна Новосёлова, выступавшая под именем Амели Тюльпанова, и Игорь Владимирович Родневич — размышляли не о положении в обществе, а о цене человеческой жизни, памяти, искусства, свободы и поступка. Такие произведения редко дают готовый ответ. Их задача скорее в том, чтобы после выступления слушатель задал вопрос самому себе.

Высшие оценки за тексты в этой номинации, по отзыву Александры Кессо, получили Ольга Грязнова, Наталья Новосёлова и Игорь Родневич. Игорь Варламов отдельно вспомнил ироничный «сумасшедший город» Амели Тюльпановой, где поэтов оказалось вдвое больше, чем дворников. Так серьёзный вопрос о значимости человека соседствовал с правом не относиться к себе слишком торжественно.

По ходу,
в моём сумасшедшем городе
Поэтов в два раза больше,
чем дворников.
И в пять -
чем аптекарей и пекарей.
Работать-то
толком
стало некому!

Ирония Амели Тюльпановой не разрушала серьёзность разговора, а возвращала ему живую человеческую меру: значимость не обязательно должна говорить торжественным голосом.

Первое место. Игорь Владимирович Родневич

Пять слов Арсения Тарковского — «От облаков до глубины земной» — открывают перед Игорем Родневичем пространство, где сходятся морская и небесная глубина, гениальность и белиберда, вечность и человеческая попытка постичь движение мира.

ПАМЯТИ АРСЕНИЯ ТАРКОВСКОГО

От облаков до глубины земной
А. Тарковский
Всего пять слов, и сразу глубиной
Повеяло, морскою и небесной.
Она пленит, как странника порой
Пленит судьба зияющею бездной.
Ход времени изменчив, но всегда
В любовниках свиданье и разлука,
А гениальность и белиберда
Давным-давно заходят в дом без стука.
Когда Словарь безбрежен и открыт,
то Вечность дышит и в прощальной коде,
А мудрости божественный магнит
Над стрелкою рассудка верховодит.
Живём, не зная бытия исход,
Постигнуть смысл недвижности движеньем
Пытаемся! Но снова Дон Кихот
От глупых мельниц терпит пораженье.
Так век за веком. Море перемен
Ещё далёко плещет, но, однако,
Сквозь пустоту и череду измен
Словарь Поэта светит нам из мрака.

Во второй работе значимость человеческой жизни измеряется памятью о тех, кого уже нельзя позвать: о маме, бабушке, отце, любимом псе, разошедшихся сыновьях. Остаётся надежда, что распавшееся в прах всё-таки прорастёт на других берегах.

НА ДРУГИХ БЕРЕГАХ

Я налил, опрокинул. Нет вкуса, запаха.
Только тлен. Констатация: всё прошло.
И в коробочке бархатной прадеда запонки
Поцелуем прощальным. Как в трубку «алло»
Пустоте прокричать. Оставь, не дёргайся.
Не вернуть ничего! Да пойми ж наконец!
Но стою, как дурак, на костыль опёршийся
Своей памяти рваной, да только крестец
Не справляется с ношей. Где мама? Бабушка?
Где отец? Пёс любимый мой? Вот же чёрт!
Сыновья разбрелись, не прошепчешь на ушко
И молитву во сне, не возьмёшь аккорд
На гитаре дурацкой. Да ладно. Без толку.
Было всё и прошло. Превратилось в прах.
А потом по земле разнеслось норд-вестами.
Может, что прорастет на других берегах?

Второе место. Ольга Грязнова

«Маленькая московская легенда» Ольги Грязновой начинается как лёгкая городская шутка: художник, красавица, Остоженка, прохожие, Hermes и Зевс. Но игра с образом быстро оборачивается тёмной притчей о художнике, который однажды увидел в своей модели то, чего видеть не следовало.

МАЛЕНЬКАЯ МОСКОВСКАЯ ЛЕГЕНДА

Он был член союза художников,
Она, очевидно, - грудь.
Когда они шли по Остоженке,
То шеи могли свернуть
И мимо идущие дяденьки,
И тётеньки от Hermes,
Им Чюрленис включал фонарики,
Следил за погодой Зевс.
А когда вынимал он кисточку -
«Пони» под номером пять,
То она поправляла выточки,
И он начинал писать -
Мастер видел её то лебедем,
То радугой, то луной,
А она с неподдельным рвением
Была для него - любой.
Но когда он представил чёрта в ней
И вывел такой портрет…
Она вмиг обернулась ведьмою.
И мастера больше нет.

Третье место. Янина Маркова

Янина Маркова рассказывает о музыке как о силе, однажды спасшей подростка от окончательной темноты. Годы проходят, «дурной росток» превращается в сад, но в тяжёлые зимы именно музыка возвращает человека самому себе.

МУЗЫКА

Иногда я ловлю флешбэк —
не красавица, неформат.
Я была недочеловек
для весёлых и злых ребят.
Там, где в школе хватало драк,
где отец был с утра нетрезв,
словно губка вбирая мрак,
я давно не ждала чудес.
Не подросток, дурной росток.
Каждый атом во мне устал.
Я бы выход нашла простой —
например, сигануть с моста.
Не услышь я чудной напев.
Неожиданно. Невзначай.
Словно ветер в окно влетев,
мне чужую принёс печаль.
Этой музыки лейтмотив
ощутила я всем нутром.
Мне был близок её порыв.
Мне был близок её надлом.
Я ловила больной аккорд
и всё думала, отчего
в нём такая большая скорбь
невесома как волшебство?..
Много вёсен с тех пор прошло,
стёрлась чёрная полоса.
Прикоснулось ко мне тепло
и росток превратился в сад.
Остаётся мой сад живым,
в нём ребёнок и в нём любовь.
Но во время тяжёлых зим,
но во время тревожных снов
не найти никаких защит
от приветов из школьных дней.
Кроме музыки, что звучит
и меня возвращает мне.
Музыка к стихотворению «Музыка»: Imber Luminis, «Same Old Sufferings».

Ощущение совести

Номинация «Ощущение совести» оказалась самой камерной: в ней участвовали Наталья Игоревна Ковалевская и Александр Порфирьев. Но число авторов не определяет глубину темы. Совесть всегда говорит негромко, и именно поэтому её легче заглушить, чем услышать. В этих произведениях разговор шёл о личной ответственности, выборе и внутренней границе, которую человек проводит для самого себя.

Я сознательно не делаю акцент на конкретных авторов. Истинно талантливые стихи трудно анализировать, «раскладывать по полочкам», объяснять. А главное, нужно ли? Ведь читателю и слушателю конкурса все равно, ямб или трехсложная стопа; ему важно – трогает за душу или нет, является ли произведение эмоциональной, духовной и умственной «пищей».
Андрей Вячеславович Новиков, член жюри

Первое место. Наталья Игоревна Ковалевская

У Натальи Ковалевской корабль снова идёт навстречу айсбергу, а человечество смотрит знакомый фильм, будто ещё может изменить его давно известный финал. Вопрос совести возникает не после катастрофы, а пока айсберг ещё далеко и выбор курса всё ещё кажется обыденным.

Корабль плывёт

Корабль плывёт. Ещё не айсберг …но…
Идет оскароносное кино,
Его финал заведомо цветной,
И крыть здесь нечем.
Его финал предсказан, предрешён,
На палубе становится свежо,
Совет - накинуть даме капюшон,
Струится вечер.
И этот вечер вечен, как вода,
У бед всегда лукавый календарь,
И что сегодня можно разгадать
Перед экраном?
Смотря в него теперь во все глаза,
И снова, что столетие назад,
И в помощь разве только небеса.
Кричат ветра нам,
Что айсберг, он чужой судьбы адепт,
А фильм уже становится 7D,
Прольётся кружка с чаем каркаде,
Прольётся море,
Прольётся океан, король стихий,
Прольётся прямо в терпкие стихи.
Каким теперь увидится тот фильм?
Каких историй
Листать страницы будем через век?
Всех ведьм, здесь уличённых в колдовстве,
И не найти, ведь бегство – их ответ
На все вопросы.
Тогда, о чём мы спорим до икот?
Пока заветный айсберг далеко,
Вполне сумеют обрести покой
Все все матросы…
Рубеж веков – рубеж большой беды,
Слепых ведёт собака поводырь,
А кто отводит нас от чёрных дыр
И белых пятен?
Извечная история пути,
Корабль плывёт, покуда ветер стих,
И всплеск минутной
р а д о с т и
Вполне понятен.

Во втором стихотворении унылый ноябрь, Кронштадтская дамба, безумные сны, книги и прошлое соединяются в ощущение уже состоявшегося будущего. Совесть здесь не произносит приговоров; она заставляет окончательно повзрослеть.

* * *

Унылый ноябрь стекает особым мнением
В широкие и неудобные рукава,
Злой вечер протрёт глаза, а в глазах у гения
Прескверные дни пытаются волновать.
Наш город почти без сил, он иссяк и сузился,
И лапы Кронштадтской дамбы ломает шторм,
А дышло зимы не сдержит гнедые улицы,
Ведь снега, увы, не допросишься ни за что.
Безумные сны, кишащие сплошь интернами,
Что пальцем на каждом горле берут "баррэ",
Всю жизнь свою подчиняя известным терминам,
Мы держим заветный ключ ото всех дверей.
И в странном чужом саду копошится прошлое,
И мухой в заклеенной раме в тиши кричит,
А мы в него как в салат залезаем ложками,
Облизанными без логики и причин.
И крыльями мотыльков, потрошивших коконы,
Безумие, прорастающее во зле,
Разверзнется оглушающим жутким хохотом,
Заставившим нас окончательно повзрослеть.
Готовый хребет сценариев и возможностей
Лежит на ладонях полок и стеллажей,
И будущее - нет, не книжного мира тень,
А что ни на есть состоявшееся уже.

Второе место. Александр Порфирьев

Александр Порфирьев представляет историю как общее полотно, на котором невозможно остаться сторонним наблюдателем. Каждый наносит свой мазок, и потому борьба света с темнотой начинается не когда-нибудь, а в момент личного выбора.

ПАСТОРАЛЬ ВРЕМЁН

От несказанных слов не восстать птице феникс из пепла,
Не придёт новый день, не родится живая мечта,
Пастораль всех веков обветшала и тихо поблекла,
И теперь на холсте растекается вширь пустота.
Нет свободных людей на картине забытого счастья,
Нарисуй небосвод и цветущие в красках поля,
Кисть возьми, словно ты принимаешь в творенье участье,
Пусть молчат холуи, видя всю наготу короля.
Дух свободы тяжёл, будто воздух водою насыщен,
Но туманность умов не сокроет нахлынувших дум,
Но, придя в этот мир, /каждый, здесь оказавшийся, пришлый/,
За безумство идей отвечать лишь тебе одному.
От начала эпох перемены рождают дороги,
Вот эскиз пред тобой, расплескай же своё бытие,
На палитре души замешай свои яркие строки,
Пора выпустить свет и борьбу навязать темноте.
Этот бой не закончить тебе ни сегодня, ни завтра,
Начиная этюд, ты задумайся над полотном,
Только знай у пейзажа времён не единственный автор,
Все песчинки наносят мазки на гравюре одной.

Ощущение веры

В «Ощущении веры» встретились Ольга Валерьевна Никандрова, Екатерина Сокольцева и Вера Викторовна Тимошенко. Их произведения обращались к надежде, сомнению, молитве и поиску опоры. Здесь особенно многое зависело от доверительной интонации: чрезмерная громкость могла разрушить близость, а спокойное и точное чтение — приблизить самые сложные строки.

Александра Кессо особенно отметила религиозную лирику Екатерины Сокольцевой. Но три финалистки говорили о вере по-разному: как о внутреннем бегстве из замкнутого мира, как о потерянной близости с Богом и как о дороге к обители, где земная власть уступает благодати.

Первое место. Ольга Валерьевна Никандрова

Первое произведение Ольги Никандровой обращено внутрь человека. Там открываются бесконечные миры, тогда как внешний мир оказывается закрытым ящиком. Вера становится возможностью выскользнуть из-под наблюдения и вернуться к свету родного дома.

* * *

Мой третий глаз, направленный вовнутрь,
Глядит на бесконечные миры,
В галактик разноцветный перламутр
И глубину чернеющей дыры.
Там то, что будет вечно расширяться,
И делаться правдивее и резче...
А мир вокруг - на ключ закрытый ящик,
Жестокий и безжалостный тюремщик.
Он убеждал меня, что будет лучше
Забыть далекий свет родного дома,
Чтоб раз за разом изощренно мучить
Заложницу стокгольмского синдрома.
Но в миг когда ослабнет наблюденье,
Подобное Дамоклову мечу,
Я выскользну неуловимой тенью,
Я вывернусь в себя и улечу.

Вторая работа превращает миф о гидре в нравственный вопрос. Побеждая чудовище, героиня всё точнее владеет мечом, но в финале вынуждена увидеть, во что превратила её сама борьба.

* * *

Я сражаюсь с опасной гидрой.
Этот бой для меня не нов.
Бог пожаловал твари хитрой
Бесконечный запас голов.
Мне - стремление быть свободной
И желание их отсечь.
В подтвержденье своей заботы -
Бутафорский фальшивый меч.
Но сражения закаляли
Даже худшие из мечей.
С каждым промахом я упрямей
И в снесеньи голов точней.
Но одну отсеку ударом -
Тут же новых растет букет.
Увлекательная забава.
Увлекательней просто нет.
И никто не воскликнет "хватит!"
Всё как в страшном дурном бреду.
Колизей затаил дыханье,
Бог на первом сидит ряду,
Чтобы видеть как можно лучше,
Как мне выиграть удалось.
Взмах, удар, и упало тут же
Тело, проткнутое насквозь.
В пальцы вросшая рукоятка -
Продолжение пятерни,
Я в коричнево-бурых пятнах
От своей и чужой крови,
Вопрошаю:
- Чего во имя
Наземь оная пролита?
- Посмотри, кем ты стала ныне.
Разве это не красота?

Второе место. Екатерина Сокольцева

В «Ключах от Царства» Екатерина Сокольцева отказывается от торжественной дистанции. Бог здесь когда-то был близким собеседником, просил полить фикус и обещал открыть без всяких ключей; тем болезненнее звучит позднее ощущение изменившегося пароля и безличного ответа сервиса.

КЛЮЧИ ОТ ЦАРСТВА

Господи, помнишь: мы же с Тобой на ты.
Помнишь, я забегала на пару слов?..
Резались бутерброды, томился плов.
Ты говорил: «Катюха, полей цветы».
Я выливала в фикусы чай спитой:
Это полезно, папа меня учил.
Ты говорил: «Катюха, не будь святой».
Ты говорил: «Да нафиг тебе ключи?
Я буду дома, стукнись, открою сам».
Я улыбалась, зная, что ты не врешь.
Милые немудрящие чудеса:
Песенки, бусинки, мальчики, джинсы-клеш…
Мне тридцать шесть, и ты поменял пароль.
Доступ под запись к сервису госуслуг.
Пломба с печатью. Фикус засох в углу.
Я осторожно трогаю дверь. Открой?..
Пальцы в пыли забавный рисуют след.
Трубка икнет: «Спасибо за Ваш звонок.
Вы позвонили в офис… Нажмите ноль,
Если вы выбираете: рыба… хлеб…
Камни…» И станет горько до немоты.
В легкие – воздуха. Или в чертогах – грех?
– Господи!.. Вы-хо-ди!.. Я в твоем дворе!..
Господи, вспомни. Мы же с Тобой – на ты…

Третье место. Вера Викторовна Тимошенко

Дорога Веры Тимошенко ведёт через Сергиев Посад к Лавре, от земного порога — к Богу. Вторая часть произведения обращена к Сергию Радонежскому и строится вокруг слов «милости хочу, а не жертвы»: автор ищет не право судить, а способность прощать.

ДОРОГА В ЛАВРУ

I. СЕРГИЕВ ПОСАД
Есть такие города,
Где разлита благодать,
Как весною в половодье
Разливается вода.
Где пуста мирская власть.
Торжествует над простором
Белокаменная стать
Древнерусского собора.
Где возносится душа,
Отлучившись от земного,
И кончается дорога
От порога и до Бога.

II. СЕРГИЮ РАДОНЕЖСКОМУ
Милости хочу, а не жертвы (Мф.12:7)
Я не хочу ни палача, ни плахи.
Казнить и миловать - судейство не прельщает.
Хочу быть той, которая прощает
Любую боль без злобы и без страха.
Пути Господни неисповедимы,
Но все они к Нему ведут ведомо.
Так блудный сын всегда приходит к дому,
Земную жизнь смыкая в круг единый.
Я не ищу ни подвига, ни рати.
Геройство и борьба опустошают.
Хочу быть той, чье сердце наполняют
Лишь свет любви и радость благодати.
Я принесу свое живое сердце,
Пройдя земною суетной юдолью
И каждым словом Бога славословля,
Тебе как чашу, Преподобный Сергий.
Я не судья, не жертва, не воитель
И не святой безгрешный небожитель.
Я красоты и истины служитель,
Поэт и путник, грешник и проситель,
Пришедший на поклон в твою обитель.
О Преподобный Отче Сергий,
Моли Бога о нас!
Коллективное творчество. Слова: Вера Тимошенко. Музыка: Евгений Слабиков.

Ощущение истины

Самой многочисленной стала номинация «Ощущение истины». В ней участвовали Яна Юрьевна Акулинина, Жанна Сергеевна Белобородова, Елена Юрьевна Величко, Елизавета Виолонова, Марина Владимировна Герасимова, Екатерина Алексеевна Гивойна-Лецко, Леонид Анатольевич Диденко, Вера Дорошина, Серафима Киреева, Кристина Колобаева, Анастасия Сергеевна Краснокуцкая, Татьяна Лев, Мальвина Матрасова, Дмитрий Викторович Мельников, Екатерина Насонова, Вера Владимировна Обухова — Кот по имени Кот, Вероника Валерьевна Пермякова, Анна Пумалайнен, Наталья Рогова, Катерина Сенченко, Виктория Соколовская и Александра Андреевна Щербенева — Александра RUSSTOFF. Двадцать два автора предложили двадцать два пути к теме, которая по определению не терпит одного окончательного ответа.
В отзыве Александры Кессо среди наиболее полно раскрывших философскую тему названы Леонид Диденко, Марина Герасимова, Вера Дорошина и Мальвина Матрасова. Видеоклипы Жанны Белобородовой напомнили ей, насколько визуальной может быть поэзия. Другим судьям запомнились иные имена — и это естественно для номинации, само название которой не обещало единственного ответа.

Первое место. Мальвина Матрасова

Мальвина Матрасова начинает с детского вопроса о смерти. Мама приносит домой хомяка — «маленький пробник смерти», рассчитывая, что жизнь сама даст объяснение. Но Пушок упрямо живёт, пока мальчик взрослеет, и детская логика неожиданно побеждает взрослую неизбежность.

* * *

Стал задавать вопросы: "что значит смерть?" - мальчишка. Мама дала ответы, но далеко не все.
Мама пришла с работы, клетку неся подмышкой.
Маленький пробник смерти крутится в колесе.
Серый пушистый шарик с мордочкой и усами. Любит жевать капустку. Как назовёшь? Пушок.
Что не сказать словами, то пусть постигнут сами. Восемь процентов грусти. Шестипроцентный шок.
Нет, ну зачем "специально". Мы ведь не живодеры. Будем менять опилки, будем кормить, играть. Будет всё идеально. Но всё равно ведь вскоре, даже скорей, чем рыбки, сдохнет, считала мать.
Не получив ответов, мальчик забыл вопросы. Рос и не знал о смерти. Как-то вот вышло так. Стал совершеннолетним, то есть почти что взрослым. Рядом, всё в той же клети, яблоко грыз хомяк.
Он удирал раз тридцать, столько же находился. Слопал однажды штору. Как-то переварил. Мальчик умеет бриться. Мальчик на днях влюбился. Мальчик закончил школу. Мальчик не говорил больше о смерти с мамой или же с кем-то прочим. Он на свои вопросы знает давно ответ.
Это Пушок. Он старый. И совершенно точно то, что он жив и весел значит, что смерти нет
Вторая история — о ребёнке, выросшем без ласки и научившемся быть сильным, послушным и холодным. Его воспитали «мужчиной», но так и не научили самому простому и самому трудному — любить.

* * *

Эта история грустная, но простая: вместо семьи он родился в собачьей стае. Там не жалели, когда он скулил и плакал. Вместо объятий - игрушку, как кость собаке.
Он научился не выть и стоять по стойке. Вырос вожак, зубы сталь и два метра в холке. Строгий ошейник стал галстуком от версаче. Бывший щенок никогда ни о чем не плачет, знает команды, вцепляется прямо в горло, статный, породистый, преданный, верный, гордый.
Свой поводок перерос и давно не носит. Сам для щенков вместо ласки бросает кости. А по ночам, прижимаясь щекой к подушке, он вспоминает щенячьи свои игрушки.
Вот самолёт, он железный и всем на зависть. Что ж ты не рад? Мама с папой ведь так старались. Неблагодарный! Ведь мы тебе - что угодно!
Если обнять самолёт, самолёт - холодный.
Вот тебе мячик, иди поиграй с друзьями. Что ты скулишь? Выйди вон и отстань от мамы. Он отстаёт, он послушный хороший мальчик. Он, обнимая, проткнул коготками мячик.
Утром проснётся, рыкнёт на щенков и суку. Мог бы погладить - но снова отдернет руку. В стае смогли воспитать из щенка мужчину.
Только любить почему-то не научили.

Второе место. Вера Дорошина

Вера Дорошина находит истину в старом дворе и в работе человеческих рук. Дворник здесь не бытовая фигура, а хранитель земной связи между причиной и следствием, жизнью и смертью, простодушной чистотой и памятью.

ДВОРНИК

А дворник с чёрными усами
стоит опять под воротами.
Д. Хармс
Дворник умер – да здравствует дворник –
сквозь губу матерок поутру –
улыбается старенький дворик –
с этой карты меня не сотрут,
не соврут эти руки в морщинах –
собиратели палой листвы,
между следствием и причиной
незаметно наложат швы,
причастят и метлой, и лопатой
к простодушной земной чистоте,
на граблях моё чрево распято –
зазвучит на иной частоте –
поднебесных органных хоралов
в чёрных лёгких больших тополей,
и покажется – не умирало
здесь ни дворников, ни королей.

Третье место. Елизавета Виолонова

«Монолог дерева» Елизаветы Виолоновой говорит о разрушении без окончательного поражения. Ствол трескается, земля тянет к себе, но в каждой раненой грани остаётся мир, а сок из ран кажется золотым.

МОНОЛОГ ДЕРЕВА

1.
Трещины по стволу,
Рушится вещество.
Кажется самому
Дереву, что пора
Падать, сгорать в золу,
Не удержать его,
Господи, никому,
Слишком сильны ветра.
Слишком нежна земля,
Тянет в себя, как сон,
И устоять нельзя,
Веткой сухой пронзив
Небо, как будто зря
Мучилось и росло,
Пепел от пепла взят,
Сам не поймёт, чем жив.
Это другим цвести,
К небу ростки тянуть,
Чувствовать свежесть сил,
А не трухи покой.
К свету на полпути
Падать, врастая в путь,
Больно. Но я просил
Сам себе путь такой.
2.
Пахнет сиренью сон,
Детством в чужом дому.
Воздух ночной – рассол,
Цедишь его сквозь ткань
Спящей души, росой
Выпадет поутру
Голос усталый твой,
Россыпью по росткам
Новым – и сам живым
Вдруг ощутишь себя,
Вечной живой канвы
Частью, сквозь тень твою
Годы пройдут, как швы,
Искрами зарябят,
Ветры из волн Невы
Утру венок совьют,
Ляжет по берегам
Бархатная тоска,
В землю сойдут снега –
Чтобы взошли цветы.
В каждую ранен грань
Мир, и кора тонка
Жизни, но сок из ран
Кажется золотым.

Три призовых места не могли вместить остальные голоса. У Жанны Белобородовой один маяк отвечал другому: «Я не один, малыш, у меня есть ты. / И сердце твоё — маяк!»; Марина Герасимова спрашивала: «Бог устал нас любить?» — и тут же возражала: «Невозможно — на то и он Бог»; Александра RUSSTOFF видела Атлантов в людях, которые утром держат плиты, а вечером возвращаются в коробки панельных домов. Эти строки оставались рядом с произведениями лауреатов и расширяли смысл номинации.

Чтоб не пропасть по одиночке

Номинация «Чтоб не пропасть по одиночке» объединила Екатерину Вольховскую и Марину Владимировну Рыбкину. Здесь произведение рождалось в соавторстве: поэт, музыкант, чтец и создатель видеоряда могли работать как единая команда. Екатерина Вольховская выступила вместе с Маргаритой Кравцовой, создавшей музыку и видеоклип; произведения Марины Рыбкиной исполнил Денис Пикляев. Название номинации передавало и более широкий смысл фестиваля: творчество начинается в одиночестве, но продолжается только после встречи с другим человеком.
Здесь особенно отчётливо было слышно, что мелодекламация — не стихотворение, поверх которого положили музыку. В удачной работе слово, голос, музыкальное движение и изображение перестают спорить за внимание и начинают дышать вместе.

Первое место. Марина Владимировна Рыбкина

В первой работе Марины Рыбкиной, прозвучавшей в исполнении Дениса Пикляева, страна движется за окном поезда: ростовские тополя, мордовские поля, чувашская картофельная ботва, жнивьё и старые дома. Любовь к ней не умилительная, а болезненная: героиня пьёт её печаль из стакана в подстаканнике и не может остановиться.

* * *

Страна примеривает снег,
Уже нарядно за Уралом.
Послушай, дело-то за малым:
Зайти на сайт, купить билет.
Расположиться у окна,
Взять чай, мобильник - на зарядку. -
И вот уже тебя страна
Пролистывает, как тетрадку.
Тебя читают тополя
Ростовских зачастивших станций,
Затем - мордовские поля,
Ботва картофельных чувашских.
В полях просторных жгут стерню,
Жнивьё - в заплатах чёрных пятен.
Лицо роняю в пятерню:
Дорожный сплин мой необъятен.
И я свою страну беру
И пью её простор глазами,
Её бездонную дыру
Меж часовыми поясами.
Просели старые дома
Под белой тяжестью тарелок.
Короче кажется зима, когда
Глаза уставишь в телек.
Ну здравствуй, снежная страна,
Где на окраинах так стоек
Колючий запах бодуна
И припорошенных помоек.
Твою неприбранность прикрыл,
Как грех испорченной невесты,
Твой снег октябрьский, легкокрыл.
Под перезвонов благовестье.
Всё первый чистый снег занёс.
Страна умытая пригожа.
Но отчего мне щиплет нос
И отчего мне больно, Боже?
И подстаканниковый чай
Всё носит, носит проводница.
Я пью страны моей печаль
И не могу остановиться.

Во втором произведении поездка превращается в кинематографическое путешествие по серой карельской осени. Пейзаж, музыка Шнитке, распутица и «призрачная Русь» за окном постепенно выводят историю частной любви к другому, более широкому чувству.

* * *

1.
Подрагивать пейзажем за окном
Карельской серой осени негромкой:
Всё беж да беж, да спелой охры горсть.
Ещё седых туманов колтуном
Опутает сюжет у самой кромки.
Мелькнёт церквушка. Уточнят: погост.
2.
Вот вышли. Ловят серое такси.
И на постой к ядрёной сельской бабе,
В набитые травой перины пасть.
Тревожит Шнитке. Мелкий дождь висит.
"Юпитер" фордыбачит на ухабе.
Распутица расхлябывает пасть.
3.
И вот уже маячит непогода,
Тяжёлой дверью скрипнет в темноте.
Влюблённые сидят спиной к спине.
И режиссёр с эпичностью рапсода
Рисует прю на шосткинском холсте.
И призрачная Русь плывёт в окне.
4.
Такая Русь - из душного вагона
Воспетых прежде ранних поездов,
Такая Русь - глазами Пастернака.
Посконна, но взирает благосклонно
Поэт. Такая - в ноги ей готов!
Что, с Куликова поля? Из барака?
5.
И вот, за эпизодом эпизод,
Сюжет интрижки вырастает в повесть
Щемящую - совсем иной любви.
Метафора: где вскопан огород,
Ум держит перепаханную совесть.
Да так припрёт, чтоб глаз не отвели!
6.
Побаливает в звуковой дорожке,
Неясной грусти столько - сердце жмёт!
А осень мстит любовью запоздалой.
Пойти принять на старые на дрожжи,
Да хмель теперь, пожалуй, не возьмёт -
Опять летит по небу клин усталый.
Второе место. Екатерина Вольховская

Екатерина Вольховская и автор музыки и видеоклипа Маргарита Кравцова создали работу, в которой чудовище оказывается измученным живым существом. Годзилла идёт сквозь разрушенный Токио не уничтожать, а домой — к океану, способному снять с него бремя земли.

ГОДЗИЛЛА ИДЁТ ДОМОЙ

Ящер шагает сквозь Токио наповал:
В крошево крыши и сакур стволы в труху;
Мнёт, как пюре, шинкансены и прочий хлам...
Люди, не лезьте: Годзилла идёт домой.
В шкуре Годзиллы застряли обломки ракет,
В крупе Годзиллы саднит поврежденный мозг,
Атомным жаром исходит Годзиллья грудь...
Люди, не лезьте. Пустите его к воде.
Тихий — тишайший — ласковый океан
Смоет останки танков с его стопы,
Волны возьмут на себя нестерпимый вес,
Снимут Годзиллье бремя с горба земли.
Там, где темно, и тихо, и глубоко,
Где не найдет его ни один прибор,
Ящер свернется бубликом, ляжет спать.
...Люди, не лезьте глубже, чем вам дано.
Когда раскрылись результаты

К вечеру скрытая до поры картина наконец стала ясной. Имена лауреатов уже прозвучали в каждой из восьми историй — вместе с произведениями, которые привели их к наградам. Оставалось назвать специальные номинации и открыть главную награду двадцатого фестиваля.

Отдельные награды позволили увидеть работы с другой стороны. В номинации «Поэтический кино-ангел», где оценивались художественное и режиссёрское решение видеоролика, первое место заняла Жанна Сергеевна Белобородова, второе — Тамара Руслановна Низамутдинова — Тома ЭСТЭМ, третье — Олег Швец. В номинации «Голос ангела» лучшей была признана Ольга Грязнова, второе место получила Варвара Лачек, третье — Михаил Вячеславович Панферов — Михаил Виргинский. Среди декламаторов особенно были отмечены Наталья Эдуардовна Чертополохова, Екатерина Сокольцева, Анастасия Митрофанова и Мальвина Матрасова.

Главная награда оставалась неизвестной дольше остальных. Обладательницей Гран-при стала Анастасия Митрофанова, выступавшая в номинации «Ощущение любви». Алексей Евдокимов, руководитель портала и приложения «Поэзия», предоставил обладательнице Гран-при особый приз — бронзовую статуэтку Петербургского ангела с памятной гравировкой от фестиваля. В этот момент символ, много лет сопровождавший афиши и дипломы, оказался в руках победительницы.

Награждением значение фестиваля не исчерпывалось. По его условиям все финалисты и все члены жюри получают свидетельства кандидатов в МСП — Международный союз поэтов. В дальнейшем эти документы помогают им сделать следующий шаг и стать полноправными членами Союза. Поэтому для многих участие в «Петербургском ангеле» становится не завершением одного конкурса, а продолжением литературного пути: новыми встречами, рекомендациями, совместными проектами и публикациями.

Анастасию Митрофанову отдельно называли в своих отзывах члены жюри, отмечавшие и силу текстов, и качество декламации. Но окончательное признание складывалось не из одного удачного приёма: оба произведения удержали собственную интонацию — живую, узнаваемую, современную — и при этом не потеряли поэтического слуха.

20-й юбилейный фестиваль стал одним из самых запоминающихся и богатых на открытия. Желаю фестивалю еще много раз отметить свой юбилей и благодарю участников за праздник слова, мастерство и смелость, а организаторов, как всегда, за быструю и оперативную работу.
Александра Кессо, член жюри

Между сценой и общим столом

Гала-концерт не был непрерывной вереницей выходов к микрофону. Перерывы позволяли участникам перекусить, спокойно пообщаться, вернуться к разговору, начатому до выступления, или впервые подойти к человеку, которого прежде знали только по публикациям. У общего стола строгая конкурсная вертикаль исчезала: рядом могли оказаться будущая обладательница Гран-при, финалист без призового места, член жюри и тот, кто весь день помогал на площадке.

Никто не спешил превращать эти паузы в деловые знакомства. Разговор начинался с простого — откуда приехали, как родилась строка, кто помогал с музыкой, — а затем незаметно уходил к книгам, общим друзьям и новым замыслам. Тот, кто несколько минут назад казался далёким именем из конкурсной публикации, оказывался человеком, с которым можно разделить яблоко, чашку чая и продолжение давно начатого спора.

В течение всего концерта велась фото- и видеосъёмка. Сохранялись не только выступления и вручение дипломов, но и короткие моменты между ними: волнение перед выходом, улыбка после сцены, встреча старых друзей, знакомство у книжной полки. Петербургская погода успела несколько раз измениться. В перерывах, когда дождь ненадолго отступал, участники выходили фотографироваться на крыльцо ЦСЛиК, а затем возвращались во второе крыло — к угощению, разговорам и новым знакомствам.
Для меня нынешний «Петербургский ангел» получился очень живым. И, пожалуй, именно это впечатление я уношу с собой: за конкурсными баллами, номинациями и оценочными листами всё равно остаются люди, которые что;то пытаются сказать миру. Пока эта попытка не формальна, перед нами настоящая и живая поэзия.
Денис Александрович Балин, член жюри

Фестиваль, который не закончился

Фестиваль продолжался до самого вечера. Когда прозвучали последние произведения, были вручены дипломы и сделаны общие фотографии, участники ещё долго не расходились. За несколько часов они успели пережить волнение сцены, услышать десятки совершенно разных текстов, узнать результаты и наконец пообщаться друг с другом. Казалось бы, после такого дня оставалось лишь разъехаться по домам, гостиницам и вокзалам. Но расставаться не хотелось.

К вечеру петербургская погода снова переменилась — начался дождь. Для кого-то он стал последним доводом отправиться отдыхать, но самые отчаянные решили продолжить встречу и поехали на Крестовский остров, к легендарному Крокодилу в Приморском парке Победы.

Для участников литературно-дискуссионного клуба «Стрелка поэтов» Крокодил давно стал одним из неофициальных литературных адресов Петербурга. Летом, по пятницам или субботам, здесь под руководством Михаила Ивановича Вэя собираются поэты: читают стихи по кругу, слушают друг друга, спорят о литературе, обсуждают новые произведения и задерживаются у воды до позднего вечера. Это место существует не благодаря вывеске или сцене, а благодаря людям, которые снова и снова приносят сюда свои строки.

Так произошло и после юбилейного фестиваля. Несмотря на усталость и дождь, небольшая компания добралась до Крестовского острова. Белый зал, микрофоны, дипломы и судейские таблицы остались позади. У Крокодила уже не было установленного порядка выступлений, не нужно было ждать вызова на сцену и думать о месте в номинации. Один человек начинал читать, остальные становились ближе, чтобы услышать. За стихотворением следовал разговор, за разговором — новое стихотворение.

Дождь заставлял становиться теснее. Чтобы не потерять строку в шелесте листвы и воды, слушатели подходили ближе; привычный сценический жест исчезал, и оставались голос, дыхание и круг людей, готовых дослушать.

Кто-то вспоминал особенно сильные выступления прошедшего дня, кто-то впервые читал работу, не вошедшую в концертную программу, кто-то просто слушал дождь и человеческие голоса. Здесь уже не имело значения, кто получил первое место, кто стал лауреатом, а кто только в этом году познакомился с фестивалем. После многочасового концерта поэзия вернулась к своей самой простой форме: один человек говорил, а другие были готовы его услышать.

Дождливый вечер на Крестовском острове стал не коротким послесловием, а настоящим продолжением двадцатого «Петербургского ангела». Возможно, именно такие часы лучше всего объясняют, почему известные авторы снова приезжают в Санкт-Петербург. Не только ради диплома и нескольких минут у микрофона, а ради людей, с которыми можно после долгого фестивального дня отправиться под дождём на другой конец города — и там вновь читать стихи, словно всё только начинается.

Люди, без которых праздника не было бы

У большого фестиваля всегда есть две истории. Одна происходит на сцене: зажигается свет, включается музыка, автор подходит к микрофону, звучат стихи и вручаются дипломы. Другую зритель почти не видит. Она складывается из ночных сообщений, бесконечных таблиц, уточнённых фамилий, проверенных списков, срочных поездок и множества дел, которые нельзя отложить до завтра. Именно благодаря этой невидимой работе в назначенный час открываются двери, нужная фонограмма оказывается на месте, результаты сходятся, а каждый подготовленный документ без ошибок находит своего адресата.

Сергий Нестор — человек, на которого организаторы могут положиться без лишних слов. Если нужно съездить по делам фестиваля, что-то забрать или привезти, помочь с организацией, встретить людей, проследить за порядком или подхватить неожиданно возникшую задачу, он оказывается рядом и делает то, что необходимо. В подготовке большого события такая надёжность бесценна: иногда спокойствие всего дня зависит от того, кто вовремя отправился по нужному адресу, проверил, договорился и убедился, что ничего не забыто.

Отдельной благодарностью был отмечен и Владимир Степанович Скворцов —
главный редактор «Невского альманаха», на страницах которого всегда можно найти настоящую поэзию, а раз в год удивительный рассказ о фестивале мелодекламации «Петербургский ангел».

Свою, почти незаметную со стороны, часть работы постоянно выполняли Алексей Белов, Александр Белов и Екатерина Королькова. В кругу организаторов их не случайно называют богами менеджмента и компьютерных технологий. За привычными словами «составить таблицу» или «подвести итоги» скрывался огромный объём точной работы: создать электронные ведомости, привести к единой системе данные, поступавшие от членов жюри, проверить формулы, свести оценки, исключить случайные ошибки и получить окончательный результат, которому можно доверять.

Они же решали вопросы, связанные с сайтом фестиваля, его ведением и оформлением. Информацию, поступавшую из разных источников и в разном виде, нужно было упорядочить, технически обработать и представить так, чтобы организаторы могли быстро найти нужную фамилию, произведение, результат или документ. Эта работа редко вызывает аплодисменты, но без неё фестиваль легко мог бы утонуть в сотнях файлов, сообщений и цифр. Благодаря Алексею, Александру и Екатерине сложная система оставалась управляемой, а разрозненные ведомости жюри превращались в точную итоговую картину.

Отдельная часть подготовки была связана с Международным союзом поэтов. Анастасия Петрова составляла списки новых кандидатов в МСП и оформляла свидетельства кандидатов. Каждую фамилию нужно было проверить, каждое имя — перенести без ошибки, каждый документ — подготовить для конкретного человека. Для получателей эти свидетельства становились не формальным приложением к диплому, а возможностью продолжить литературный путь и сделать следующий шаг к вступлению в Международный союз поэтов. За торжественным вручением стояла кропотливая работа, выполненная заранее и не допускавшая небрежности.

Но особые слова благодарности по праву принадлежат Марии Викторовне Поршневой. На протяжении всей подготовки и проведения фестиваля она работала бок о бок с Михаилом Ивановичем Вэем и Григорием Игоревичем Беловым. В юбилейном сезоне на неё легла одна из самых тяжёлых и ответственных задач — обработка материалов конкурсантов, их проверка, систематизация и последующее представление в официальной группе «Петербургского ангела».

Когда для большинства участников день уже заканчивался, фестивальная работа продолжалась. Мария Викторовна ночами вела переписку, уточняла сведения, составляла и перепроверяла списки, возвращалась к анкетам, фотографиям, произведениям и присланным записям. Из сотен сообщений, файлов и поправок складывался единый порядок.

Она следила, чтобы фамилии и творческие псевдонимы были написаны правильно, биографии не теряли важных строк, произведения относились к нужным номинациям, фотографии соответствовали авторам, а все последние уточнения были учтены.
После завершения отбора начался новый этап. Мария Поршнева готовила к публикации материалы обо всех финалистах и членах жюри: составляла посты, выстраивала текст, проверяла сведения и оформляла публикации для официальной группы фестиваля. Важно было не просто разместить очередную карточку, а представить каждого человека внимательно и достойно. Поэтому Мария Викторовна снова и снова возвращалась к готовым материалам, следя, чтобы ни один нюанс не потерялся и ни один участник не остался без должного внимания.

Она же разработала дипломы юбилейного фестиваля и подготовила электронные версии дипломов и благодарностей для финалистов, лауреатов, членов жюри и помощников. Получатель видел красивое оформление, своё имя и несколько торжественных строк; за этой внешней лёгкостью оставались бессонные часы, десятки сверок и постоянная ответственность за то, чтобы каждый получил именно свой документ — без ошибок, переставленных букв и перепутанных результатов.

Со стороны фестиваль нередко кажется событием, которое возникает само собой. Но его внешняя лёгкость создана руками тех, кто остаётся за кадром. Она держится на надёжности Сергия Нестора, остаётся в памяти благодаря Владимиру Степановичу Скворцову, на точности Алексея и Александра Беловых и Екатерины Корольковой, на внимательной работе Анастасии Петровой, на огромном труде Марии Викторовны Поршневой и на помощи всех, кто не ждал отдельного приглашения, а просто делал то, без чего праздник не мог бы состояться.

Именно поэтому их имена должны прозвучать в истории двадцатого «Петербургского ангела»: без этих людей сцена могла бы и не заговорить.

Книга не закрыта

Поздним вечером участники разъезжались по домам, гостиницам и вокзалам. Кто-то увозил бронзовую статуэтку Гран-при или диплом лауреата, кто-то — свидетельство финалиста, кто-то — новые фотографии и адреса людей, с которыми прежде был знаком только через интернет. Но главным оставалось не то, что можно положить в папку. У каждого были свои воспоминания: сцена Белого зала, музыка перед первой строкой, яблоки из «Беловки», разговоры за общим столом, объятия после долгой разлуки и дождь на Крестовском острове.

Двадцатый «Петербургский ангел» завершился, но юбилей не поставил точку. За годы фестиваль научился соединять тех, кто только начинает, и тех, кто возвращается снова; авторов из разных регионов России и других стран; поэзию, музыку, видеоряд и сценическое исполнение. Для одних эта встреча стала первым большим финалом. Для других — продолжением дружбы. Для третьих — началом дороги в Международный союз поэтов.

В отзыве Севы Гуревича есть строки, которые словно продолжают этот поздний петербургский вечер:
И, хотя ни волка, ни медведя,
Чудаков, как водится, – в петит,
Но порой и в нашем сером свете
Тихий-тихий ангел пролетит…

А Петербургский ангел по-прежнему сидит на скамейке под зонтом и держит раскрытую книгу. Теперь к истории, которую он словно читает, добавилась ещё одна глава — о двадцатом фестивале, состоявшемся 22 августа 2026 года на Васильевском острове; о шестидесяти шести финалистах и девятнадцати членах жюри; о людях за сценой и людях у микрофона; о бронзовой статуэтке в руках победительницы и о стихах, продолжившихся под дождём на Крестовском острове.

Страница перевёрнута. Но книга не закрыта.

Григорий Игоревич Белов, журналист.