Иуда Амоса Оза

Израильский писатель, 60 лет. Сюжет, как такового, нет. То есть -  интрига, развитие, пик, постепенное окончание.
Студент Шмуэль неожиданно получает два удара судьбы – любимая от него отказывается и выходит замуж за предыдущего своего парня, владеющего профессией и, похоже, отличающегося от героя определенностью поступков и решительностью. Вторая – отец разоряется и не может оплачивать дальнейшую учёбу сына.
Сын ни на что, кроме сидения в библиотеке и чтения, не способен, то есть ни специальности, ни навыков. В университет он изучал тему «Иисус в глазах евреев» и, в частности, роль Иуды в развитии христианства.
Но жить надо. Уличное объявление приводит Шмуэля в оригинальную семью – пожилому инвалиду требуется компаньон на несколько часов в день: слушать, участвовать в разговоре, иногда подавать чай и еду. Всё это за каморку под крышей, скудное питание и небольшую зар. плату. И он три месяца проводит в этом забытом людьми и Богом доме. А по истечении этого времени его из дома выпроваживают под предлогом: «Тебе надо жить, а здесь ты просто начнёшь гнить».
В промежутке он несколько раз переспал с Аталией (дочь пожилого инвалида, снизошедшей к нему: он сломал себе лодыжку и немного побыл в качестве беспомощного).

Роман почти обрывается на ни на чём – герой уезжает в город в пустыне и пока не знает, чем он там будет заниматься. «Лишний человек». 

Сделала выписки понравившихся фраы.
Первая - очень характеризующее нрав евреев: «так быстро не отступимся! Ни от Иисуса, ни от евреев, ни от тебя тоже! Мы вернем тебя к твоему "внутреннему долгу!» «Ведь не каждый может просто так встать себе спокойно поутру, почистить зубы, выпить чашку кофе и убить Бога! Чтобы убить божество, убийца должен быть сильнее Бога. Да еще обладать беспредельной злонамеренностью и порочностью. Иисус Назорей – божество теплое, излучающее любовь, Его убийца, лукавый и омерзительный, неизбежно был сильнее Его. Эти проклятые богоубийцы способны убить Бога только при том условии, что они воистину наделены чудовищными ресурсами мощи и зла. Именно таковы евреи в темных подвалах воображения ненавистника евреев. Все мы – Иуды Искариоты. ... Точь-в-точь как еврей прошлых времен, так и якобы “новый” еврей взрастает здесь совершенно бессильным и незлонамеренным, но зато алчным, умничающим, неугомонным, напуганным, изъеденным подозрениями и страхами…. еврейское государство никогда не сможет существовать, поскольку есть в нем противоречие: если будет государством – не будет еврейским, а если будет еврейским – то уж точно не будет государством. Как у нас написано: “Вот народ, подобный ослу”».

Хороший образ: «есть в тебе что-то трогательное: с виду – пещерный человек, но с душой обнаженной, как наручные часы, с которых кто-то снял защитное стекло».
Или: «Нет такого понятия – “простые люди”. Не бывает “простых людей”. Есть мужчина и женщина, и еще одна женщина, и еще один мужчина, и у каждого из них есть разум и чувства, сердечные привязанности и нравственные ценности, те или другие. Правда, нравственные ценности мужчины, если таковые вообще возможны, есть только тогда, когда хоть на минуту утолены его страсти». «Мера любви – она ограничена. Человек может любить пятерых мужчин и женщин, возможно – десять, иногда – пятнадцать. Но и это – только в редких случаях. Но если является человек и объявляет мне, что он любит весь третий мир, или любит Латинскую Америку, или любит женский пол, так это не любовь, а аллегория. Общее место. Лозунг. Мы не рождены, чтобы любить неограниченное число людей. Любовь – это событие интимное, странное и противоречивое, ведь не раз бывает, что мы любим человека из любви к самому себе, из эгоизма, из алчности, из вожделения, из-за желания властвовать над тем, кого любишь, закабалить его или – наоборот – из-за какого-то сильного желания быть порабощенным, закабаленным объектом нашей любви. И вообще любовь очень похожа на ненависть и близка к ней в такой значительной мере, что большинство людей даже не могут себе и представить. Вот, например, когда ты любишь кого-нибудь или ненавидишь кого-либо, в обоих случаях ты в каждую минуту страстно жаждешь знать, где он, с кем он, хорошо ли ему или плохо, чем он занят, о чем он думает, чего боится. Лукаво сердце человеческое более всего и крайне испорчено; кто узнает его?»

В следующем фрагменте – соль всего романа: о сути конфликта между палестинцами и евреями: «Томас Манн написал где-то, что ненависть – это та же любовь, только со знаком минус. В принципе, ревность – доказательство тому, что любовь подобна ненависти, ибо в ревности сливаются воедино любовь и ненависть. В Песни Песней, в одном из ее стихов, нам говорится: “Ибо крепка, как смерть, любовь, люта, как преисподняя, ревность”. Отец Аталии мечтал о том, что евреи и арабы, возможно, полюбят друг друга, если только будет устранено возникшее между ними непонимание. Но в этом он ошибался. Между евреями и арабами нет и никогда не было никакого непонимания. Напротив. Вот уже несколько десятилетий царит между ними полнейшее понимание: арабы, уроженцы здешних мест, связаны накрепко с этой землей, поскольку это – их единственная земля и, кроме этой, другой у них нет; и мы, евреи, навеки связаны с этой землей именно в силу тех же причин. Они знают, что мы никогда не сможем отказаться от нее, и мы знаем, что они никогда не откажутся от этой земли. Взаимопонимание, стало быть, абсолютно полное, без изъяна. Никакого непонимания нет и никогда не было. Отец Аталии был из тех, кто считает, что все ссоры в мире – результат недоразумения, а потому самая малость консультаций по семейным отношениям, щепотка групповой терапии, капелька-другая доброй воли – и все мы сразу же станем братьями и душой, и сердцем, а ссора испарится, словно ее и не было. Такова была его вера: если противники приложат усилия и получше узнают друг друга, то вражда тотчас сменится любовью. И нам ничего не останется, как вместе выпить чашку крепкого сладкого кофе, продолжить нашу дружескую беседу, – и сразу же воссияет солнце и враги со слезами бросятся друг другу на шею, как в романе Достоевского. Но я говорю тебе, дорогой мой, двое мужчин, любящих одну женщину, два народа, претендующих на одну землю, даже если выпьют вместе реки кофе, то не погасят эти реки их вражду, и многие воды не зальют ее. И еще скажу тебе, вопреки всему, что сказал раньше: блаженны мечтатели-сновидцы, но проклят человек, который откроет им глаза. Верно, мечтатели нас не спасут, ни они сами, ни ученики их, но не будь ни снов-мечтаний, ни сновидцев-мечтателей, нависшее над нами тяжелое проклятие было бы в семь раз невыносимее. Благодаря мечтателям, возможно, и мы, трезвые и рассудочные, не столь уж закостенели в своем отчаянии. …И твой Иисус был большим мечтателем, возможно, самым великим из всех мечтателей-сновидцев, которых знал мир. Но ученики Его не были мечтателями. Они жаждали власти, и конец их подобен концу всех жаждущих власти в этом мире, а потому проливших людскую кровь». «Почти все люди проходят свой жизненный путь, от рождения и до смерти, с закрытыми глазами. … Ведь если хоть на миг откроем мы свои глаза, тотчас исторгнется из наших глубин великий и страшный крик, и мы будем кричать и кричать, не переставая ни на миг. И если не вопим мы денно и нощно, то лишь потому, что глаза наши закрыты».
 
И вот эта фраза выражает и моё нынешнее состояние...
Недавно "поймала" о ТВ познавательный фильм, суть которого в том, что жизнь зародилась в космосе (пусть и на Земле), и стремление всего живого – продолжаться. Не в виде собственного размножения, а вообще – любыми путями не дать жизни угаснуть. В любую живую клетку, в любой организм заложен основной инстинкт – дать потомство. И именно этому подчинен жизненный цикл любого живого существа, включая и растения. И забота о потомстве, и  любовные игры – всё подчинено этой задаче: продолжиться.
И если у безмозглых (неразумных) это происходит инстинктивно, то у разумных, осознающих и трудности роста, выживания, смертность, побуждение к размножению получило мощное подспорье – любовное чувство, распространившееся на всех, кто тебе стал по жизни дорог, кто дал тебе жизнь, кому ты дал жизнь, кто в твоей жизни стал значить не меньшее значение, чем удовлетворение от исполнившейся задачи размножения.
Да только за любовным чувством следует страдание от потери того, кто вызвал это любовное чувство. И не обязательно это половой партнёр – это может быть просто близкий человек, которого ты любишь (ребёнок, родственник, друг).
И получается, что освободить себя от душевных страданий можно одним путём – беречься от любви. Гасить в себе половой призыв. Не заводить детей. А самое радикальное – не рождаться самому и не давать потомства.

И где здесь Бог? Любовь к ближнему, милосердие, сострадание – всё это надстройка над основным инстинктом: продолжить жизнь.

Но сбои в ДНК – увечные, болезненные – вот тут Бог нужен, чтобы их сознательно не убивали, потому что убийство себе подобных – это остановка жизни в твоем виде.

Всё это удручает меня до полного разочарования.
Оправдания страданиям нет.
Какое мне дело до выживания вида?!
Поэтому пришла я давнему выводу – лучше не рождаться. Если только нет какого-то высшего замысла у Кого-то там, нам не ведомого. Но и тогда – мои страдания здесь для меня чем могут быть оправданы? Пусть мне поведают – ради чего всё это? Мы в СССР согласны были жить плохо ради будущего. А сейчас вот – ради чего все эти болезни, потери, старость?
Я потерплю, только скажите – ради кого или чего?

Одно сюда не вписывается – увлечение наукой и культурой. Желание ими заниматься вроде бы не коррелируется с целью – продолжаться, но оно в человеке так сильно, что вполне может «покрыть», заменить по целеустремлённости позыв к размножению. Творчество – вот сильнейший соперник любовному чувству. 
Почему? Не переход ли это на другую ступень значения жизни: не только продолжаться, а и познавать и преобразовывать мир. Как подумаю, сколько открытий сделал человек, благодаря своему разуму. Открытий существующего в мире, но до появления человека разумного не ведомого и неосуществлённого.
И вот здесь-то и чувствуешь Бога.

Ещё фраза из романа: «…если евреи будут упорствовать и по истечении срока действия британского мандата все-таки провозгласят создание независимого Еврейского государства, в тот же день разразится кровопролитная война между евреями и всем арабским миром, а возможно, между евреями и всем мусульманским миром. Полмиллиона евреев против сотен миллионов мусульман. В этой войне, предупреждал Абрабанель, евреи не победят. Даже если случится чудо и они сумеют одолеть арабов в первом круге, во втором, в третьем, в четвертом, – но в конце концов ислам окажется победителем. Эта война будет передаваться от поколения к поколению, потому что каждая победа евреев только углубит, умножит ужас арабов перед сатанинскими способностями евреев, перед амбициозностью евреев, возомнивших себя новыми крестоносцами».

«Государство – всякое государство! – он называл не иначе как “хищный динозавр”. … Бен-Гурион, этот маленький человечек с голосом истеричной женщины, превратился в лжемессию.  И он еще обрушит колоссальное несчастье на всех нас – на евреев, на арабов и, по сути, на весь мир: ужасное кровопролитие, которому не будет конца и края. … Главное несчастье людей… – вовсе не в том, что преследуемые и порабощенные страстно желают освободиться, расправить свои плечи. Нет. Главное зло в том, что порабощенные, по сути, в глубине своего сердца мечтают превратиться в поработителей своих поработителей. Преследуемые вожделеют быть преследователями. Рабы мечтают стать господами…»  «Жизнь – это тень преходящая. И смерть – лишь тень преходящая. Только боль не преходит. Длится и длится. Всегда». «Это извечное, нескончаемое, удушающее, беспросветное отчаяние».

И вот с этим ведь трудно не согласиться: «Гершом Валд беседовал с ним, например, о глупости Дарвина и его последователей: – Как можно даже предполагать, что глаз или сам зрительный нерв постепенно возникли и сформировались как ответ на необходимость видеть – посредством того, что они называют “естественным отбором”?
Да ведь пока во всей вселенной нет ни глаза, ни зрительного нерва, ни у кого не возникает ни малейшей необходимости видеть, и нет ничего, и нет никого, кто мог бы предположить саму необходимость зрения! Никоим образом немыслимо даже представить, что при полнейшем отсутствии зрения, среди бесконечной вечной тьмы, понятия не имеющей, что она тьма, вдруг неожиданно возникнет и тускло замерцает какая-то клетка или группа клеток, которые начнут из ничего развиваться, совершенствоваться, видеть, различать очертания, краски, размеры! Так сказать, узник, который сам себя освобождает из узилища? Нет уж, увольте.

Более того, теория эволюции никоим образом не объясняет сам факт появления первой живой клетки или первого зернышка роста среди окаменевшего вечного молчания неодушевленного мира. И кто бы мог внезапно появиться из ниоткуда и начать обучать какую-то захолустную одинокую молекулу безжизненной материи, как именно ей следует вдруг пробудиться из ее вселенского безмолвного покоя и приступить к осуществлению фотосинтеза; иными словами – встрепенуться и начать трансформировать солнечный свет в углеводы, да еще использовать эти углеводы для нужд развития и роста?
И еще. Ведь нет и не может быть никакого дарвинистского объяснения такому удивительному факту: почти с самого дня своего рождения кошка знает, что для отправления своих естественных надобностей она должна выкопать маленькую ямку, а потом присыпать эту ямку землей. И можно ли вообще предположить, что здесь мы имеем дело с явлением естественного отбора? Все кошки, которые не были подготовлены к исполнению этой сложной гигиенической процедуры, поголовно вымерли, не оставив после себя потомства, и только отпрыски кошек, погребающих свои экскременты, удостоились возможности плодиться и размножаться? И почему это именно кошке удалось проскочить сквозь зубчатые колеса механизма естественного отбора, наделившего ее наследием образцовой опрятности и чистоты, а не собаке, не корове, не лошади?
Почему же естественный отбор Дарвина не постарался выбрать и оставить на белом свете не только кошку, но также, к примеру, и свинью, способную вылизать самое себя до блеска? Ну-ка? И кто же, по сути, вдруг научил прапрапредка всех кошек, поборниц гигиены и санитарии, первого могильщика кошачьего дерьма, каким именно образом тот должен подготовить выгребную яму, которую потом же и засыплет землей? Разве нас не учили наши мудрецы древности: “Клещи клещами сотворены”?»

 Название романа не столько из-за персоны Искариота (насчёт которого Оз через своего героя выражает свой взгляд на него, дескать, он настолько верил, что Иисус – Бог, что подстроил всё нарочно в целях убедить в этом и остальных – Богу ничего не стоит сойти с креста на глазах восхищённой публики, а когда Иисус умер, он понял – никакой это не Бог, а смертный, которого Иуда очень любил и своими руками, считай, довёл до смерти. И пошёл и удавился).

Роман про отца Аталии, которого тоже сочли предателем, потому что он видел дальше сионистов, видел впереди распри, кровь и затяжную войну и хотел не государства Израиля, а общины палестинцев и евреев, живущих в согласии и не претендующие на усиление один относительно другого.

Это для меня другой, неожиданный взгляд на арабо-израильский конфликт – стратегическая ошибка, приведшая к затянутому узлу. И конца ему не будет. Чем-то он напоминает и нашу ситуацию с Крымом. Жили-жили два дружных народа, и вот «хищный динозавр» Россия захватила территорию, и пошло-поехало. Конца точно уже не будет. Так и будет – то затухать, то воспламеняться. Судя по ситуации в Израиле, и новые поколения будут поддерживать это пламя. Пока какой-нибудь мощный катаклизм не сотрёт с лица земли или обе конфликтующие стороны, или хотя бы одну.

И мне совсем не жаль, что в эту "пору прекрасную" уж не придётся мне жить.
Не моя это забота.