Музыкальная история страны xviii xxi век

Музыкальная история страны: XVIII–XXI век. Музыка, которая держит мир — как эпоха шьёт нам костюмы, песни, общество и глобальные циклы цивилизации


Разговор, подслушанный в университетском саду

Говорят, Сократ любил подслушивать разговоры на площади и пересказывать их ученикам — не дословно, а по сути, добавляя от себя то, что собеседники, быть может, не говорили, но безусловно имели в виду. Я поступлю так же.

Дело было в Нижнем Новгороде, в саду перед зданием факультета Федерального государственного автономного образовательного учреждения высшего образования «Национальный исследовательский Нижегородский государственный университет им. Н.И. Лобачевского» на Большой Покровской. Май. Сирень цвела так густо, что воздух будто окрасился в цвет индиго, а её густой запах мягко приглушал даже городские запахи — хотя на этой улице, пешеходной и тихой, машин не было вовсе. Старые липы уже оделись листвой, скамейки у дорожек блестели после утреннего дождя. Студенты разбрелись по аллеям с конспектами и кофе, но на дальней скамейке, у самого угла здания, сидели двое — и их разговор я невольно услышал, проходя мимо.

Один — постарше. Профессор. Седая бородка, очки в тонкой оправе, потёртый кожаный портфель на коленях. Преподавал, судя по обрывкам, историю экономических учений или что-то рядом. Другой — помоложе. Студент. Его сын, как выяснилось вскоре. Рюкзак, кеды, в руках раскрытый ноутбук, на экране которого что-то с графиками. Они сидели рядом и разговаривали — не как профессор с студентом, а как отец с сыном: с тем особенным терпением, которое появляется, когда старший пытается объяснить младшему нечто, для себя уже очевидное, а для того — пока непонятное.

Я не знаю их имён. Записал по памяти — как умел. Что-то, возможно, переврал. Но суть, мне кажется, осталась.

Вселенная как фрактальная система: от атома до звезды
Прежде чем говорить о песнях и эпохах, стоит на минуту оглянуться. Понять, где мы — не в каком городе, не в какой стране, а в каком мире. В какой системе.

Профессор на секунду прикрыл глаза, словно прислушиваясь к чему-то, чего не слышно обычному уху, и тихо произнёс:

— Знаешь, если искать первое правило космоса, на котором всё держится, это, пожалуй, электромагнетизм. Не гравитация, не взрыв, а именно он — невидимая нить, что связывает всё: от вращения электрона вокруг ядра до движения планет. Всё держится на притяжении и отталкивании, на балансе зарядов. Это и есть основа узора.

Сын хмыкнул:

— Звучит почти как поэзия.

— А она и есть поэзия, только записанная формулами, — улыбнулся профессор. — Даже Есенин, сам того не зная, чувствовал этот ритм. Помнишь: «Земля — корабль, но кто-то вдруг его направил величаво…» Словно он видел нас всех, как в том мультфильме «ВАЛЛ-И»: крошечный корабль, летящий сквозь пустоту, а мы на нём — пассажиры, не знающие курса.

— Или знающие, но не те, кто на палубе, — тихо добавил сын.

Профессор кивнул, не споря:

— Да. Обществом, как и кораблём, управляют те, кто стоит у штурвала. Сильные мира сего. И неважно, как они называются в разные эпохи — цари, банкиры, алгоритмы. Суть одна: они задают вектор. А мы чувствуем только ветер и качку.

Он помолчал, глядя на сирень, будто пытаясь удержать этот момент — индиго-синий, пахучий, бесконечно спокойный посреди огромного, вращающегося мира. А потом продолжил — уже как лекцию, но с той мягкостью, которая бывает только когда человек говорит о том, что любит.

Вселенная устроена циклически. Не было одного большого взрыва — было и есть бесконечное множество малых, последовательных, каждое из которых запускает новый виток. Материя не появляется из ничего. Она перемалывается, перерождается, складывается заново. Чёрные дыры работают как мельницы вселенной: затягивают вещество, дробят до предела и запускают процесс с нуля. Хаос сменяется антихаосом, антихаос снова распадается на хаос — и каждый цикл объём материи чуть больше, чем в предыдущем. Поступательный рост — не прямая линия, а спираль, где каждый виток шире предыдущего.

Здесь работает закон, который, кажется, пронизывает всё: в любом хаосе можно усмотреть упорядоченность, а в любом порядке — хаос. В разлёте звёздной пыли после взрыва уже заложен узор будущих галактик. В идеальной спирали золотого сечения прячется микроскопический беспорядок, который делает её живой, а не мёртвой формулой.

Развитие идёт по правилу золотого сечения, по последовательности Фибоначчи — как в старой задачке о зёрнах на шахматной доске, где каждое следующее поле удваивает предыдущее. От мельчайшей частицы, которую в ранних работах Менделеев называл эфириумом, — до звезды. И золотое сечение — не абстракция. Деревья выстраивают ветви по этому правилу: каждый следующий ярус побегов располагается под углом, который обеспечивает максимальный приток света. Листорасположение, спираль подсолнуха, завиток раковины моллюска — всё подчинено одной пропорции. Золотое сечение напрямую связано с вращением планеты и движением её вокруг звезды: период обращения, наклон оси, соотношение радиусов орбит — во всём прослеживается этот ритм, словно природа сама настраивает Вселенную по камертону.

А магнитное поле планеты напоминает форму тора — бублика, или, если угодно, песочных часов, у которых верхняя и нижняя воронки соединены узким горлом. Поток силовых линий выходит из одного полюса, расширяется, изгибается и входит в другой. Та же форма, что и у двух зеркально соединённых спиралей золотого сечения. Та же форма, что и у галактических рукавов. Вселенная — фрактальная система: один и тот же узор повторяется на каждом уровне. Атом напоминает Солнечную систему. Солнечная система напоминает атом. Галактика похожа на водоворот. Водоворок — на галактику. Микро и макро — отражения друг друга.

Звёзды формируются в кручении частиц. Синтез ядра идёт от лёгких элементов к тяжёлым, пока не доходит до железа. Дальше звезда не может синтезировать — накопившееся напряжение разрывает её изнутри. Взрыв. И снова — рассеянная материя, новый виток, новое скручивание. Планеты — это остывшие звёзды. То, что было плазмой, стало камнем. То, что горело, застыло. И на остывшем камне, в плёнке воды, при определённой температуре, зарождается жизнь — потому что условия для неё созрели, как созревают условия для всего в этой системе.

Микрокосмос: АТФ-синтаза — маленький мотор большой вселенной
Но фрактальность работает не только сверху вниз — от галактик к планетам. Она работает и изнутри наружу: от молекулы к организму, от клетки к телу.

В каждой живой клетке — миллиарды клеток, в каждой — крошечные молекулярные моторы. Один из них называется АТФ-синтаза. Это фермент, который собирает молекулы аденозинтрифосфата — АТФ, — универсального энергетического топлива всего живого. Из АТФ организм черпает силу для каждого вздоха, каждого шага, каждого сокращения мышцы.

АТФ-синтаза устроена как наномотор. Через мембрану клетки протекают протоны — как вода через турбину. Они вращают ротор фермента, и при каждом полном обороте синтезируются три молекулы АТФ. Вращение. Кручение. Ротор внутри статора. Точно так же — по принципу вращения — устроена Солнечная система: планеты крутятся вокруг звезды, звезда вокруг центра галактики, галактика вокруг чего-то ещё. Тот же принцип, что заставляет протоны вращать ротор АТФ-синтазы, заставляет планеты обращаться вокруг Солнца. Масштаб разный — принцип один. Фрактал.

И когда профессор заговорил об этом, сын-студент поднял голову от ноутбука и сказал: «Получается, что и я состою из звёзд, и моё сердце качает кровь потому, что где-то в галактике частицы вращаются по тому же закону?» — «Именно», — ответил отец. — «И когда ты это понимаешь, экономика и эстрада начинают выглядеть немного иначе».

Человек — звено в этой системе. Он состоит из атомов и существует в среде космоса, как рыба существует в воде. Рыба не видит воду — для неё это просто среда обитания. Человек не видит космос — для него это просто «небо». Но он в нём, из него, частью его является. Выражение «создан по образу и подобию», если понимать его не буквально, а структурно, говорит о схожести человека и Солнца. И человек, и звезда — узлы одной сети, построенные по одному принципу. Один живёт секунды, другой — миллиарды лет, но ритм один.

Жизнь не имеет заданного смысла. Она просто есть. Как есть дерево: растёт, тянется корнями в землю, ветвями в небо, даёт плоды, умирает, становится почвой для следующего. У дерева нет цели — у дерева есть путь. Так и у человека: жизнь — не время, а моменты. Не отрезок от рождения до смерти, а набор вспышек, после которых остаётся тепло. Человек — часть животного мира планеты, и не более. Всё остальное — смыслы, идеологии, теории, амбиции — придумано самими людьми, чтобы скрасить существование. Чтобы не было скучно. Чтобы казалось, что есть зачем вставать по утрам.

И в этом нет горечи. В этом — свобода. Если смысла нет, значит, его можно создать. Если жизнь — это моменты, значит, важен каждый. И если всё устроено по одному узору, значит, понимая узор, можно увидеть в своей жизни то, что не видно тому, кто просто ест, спит и идёт за толпой.

А теперь — от космоса к музыке. Потому что музыка — это звук, которым этот узор говорит.

Эта статья — не научный труд и не учебник. Это попытка увидеть узор, который связывает шумеров на берегу Персидского залива, Петра I в голландской верфи, Юрия Шатунова на сцене и вас — прямо сейчас, с телефоном в руках.

Большинство людей не думают о циклах Кондратьева. Они живут, как живут: встают, едят, работают, ложатся спать. Идут за толпой, потому что толпа не требует думать — она требует следовать. Так было шесть тысяч лет назад, так есть сейчас. В этом нет вины — в этом природа человека.

Но иногда кто-то останавливается и замечает: узор повторяется. Костюмы меняются, песни звучат другие, а ритм — тот же. Эта статья для тех, кто остановился.

Текст не претендует на полноту, безупречность или окончательную правду. Он претендует на одно: чтобы читатель посмотрел на знакомое — эстраду, моду, свою собственную жизнь — и увидел за ними общий рисунок. А если не увидел — что ж, значит, ещё не время остановиться.

Эриду, Дильмун и рождение глобализации
Начнём с начала. Не с Петра, не с джаза — с того момента, когда человек впервые построил город и осознал, что живёт в системе.

Эриду — древнейший город шумерской цивилизации, по мифологии — первый город на Земле, где «царская сила спустилась с небес». Археологи относят его возникновение к VI тысячелетию до нашей эры. Эриду вырос вокруг храма бога Энки — владыки мирового океана и мудрости, дарителя знаний человечеству. Город стоял на берегу лагуны Персидского залива и был связан с морем, а через море — со всем миром.

Шумеры — народ-загадка. Их происхождение до сих пор не установлено: гипотезы указывают либо на Восточную Африку, либо на Индокитай, либо на Хараппскую цивилизацию долины Инда. Они появились в Южном Двуречье морем, в составе небольшой группы, — и принесли с собой письменность, законы, математику, астрономию, ирригацию. Они плавали на кораблях, составленных из длинных тростниковых стволов и промазанных асфальтом, с парусом из циновок; ходили вдоль берегов Персидского залива до островов Дильмун (Бахрейн) — промежуточной станции на морском пути из Индии в Месопотамию — и далее в Индийский океан.

Дильмун — современный Бахрейн — был торговым узлом, где сходились пути из Месопотамии, Аравии, Ирана и Индийского субконтинента. Через Дильмун в Шумер поступали медь, драгоценные камни, жемчуг, лазурит, слоновая кость. В шумерской мифологии Дильмун — страна вечного блаженства, не знающая смерти и скорби, родина человечества и колыбель цивилизации. Мифический Адапа — первый человек, наполовину бог, наполовину смертный — принёс цивилизацию в Эриду именно с острова Дильмун.

Но шумеры были не только торговцами. Они были наблюдателями. Сотнями и тысячами лет жрецы в зиккуратах собирали и копили знания о движении звёзд, об изменениях на небе — и увязывали их с изменениями климата на Земле. Засуха, наводнение, нашествие саранчи — всё соотносилось с положением небесных тел. Это не астрология в современном смысле — это ранняя наука: наблюдение, фиксация, поиск закономерности. Шумерские таблицы с астрономическими записями легли в основу вавилонской, а затем и греческой астрономии. И когда мы сегодня запускаем спутники и рассчитываем орбиты, мы, по сути, продолжаем дело жрецов Эриду: смотрим на небо и пытаемся понять, как оно влияет на землю.

Здесь, на берегах Персидского залива, шесть тысяч лет назад возник первый контур глобализации — торговой, культурной, информационной. Не национальной, а сетевой. И с тех пор цивилизация развивается как фрактальная система: тот же паттерн — город, торговля, знания, закон, морские пути — повторяется в каждом масштабе, от полиса до империи, от империи до мирового рынка.

Водный мир: кино как миф о цивилизации
Фильм Кевина Рейнольдса «Водный мир» (1995, США, 134 мин.) — постапокалиптический боевик, в котором полярные льды растаяли и почти вся Земля оказалась покрыта водой. Главный герой по прозвищу Моряк странствует на тримаране, встречая менял, торговцев смолой и рыбой. Люди выживают на плавучих атоллах, давно утратив память о суше. Самые ценные вещи в этом мире — земля (почва), земные растения и пресная вода. Бандиты-«курильщики» передвигаются на моторных лодках и грабят мореходов в поисках обетованной суши. На спине девочки Энолы вытатуирована карта, ведущая к суше — единственный след погибшего мира.

Параллель с шумерами — не физическая, а структурная. В «Водном мире» цивилизация редуцирована до морских торговцев, плавучих поселений и мифа о потерянной земле. В мире шумеров цивилизация начиналась с того же: морские торговцы, островные перевалочные пункты, священный город на берегу залива и миф о Дильмуне как утраченной прародине. Моряк в фильме не может жить на суше — он эволюционировал, у него жабры. Он уплывает обратно в море. Так же и шумеры не были привязаны к одной точке: их мир был миром рек, заливов, островов, стоянок и посредников.

Фильм 1995 года вышел одновременно с тем, что в России начала формироваться новая реальность — и это не случайность, а проявление того же глобального цикла, о котором речь пойдёт дальше. Кино, как и музыка, как и мода, — индикатор эпохи, а не причина.

Шоу Трумана: планета как купол
Но «Водный мир» — не единственный фильм, который помогает увидеть структуру нашей цивилизации. В 1998 году на экраны вышел «Шоу Трумана» режиссёра Питера Уира, с Джимом Керри в главной роли — фильм, который стал одной из самых точных метафор человеческого существования.

Труман Бёрбанк живёт в городке СиХейвен, не подозревая, что весь его мир — гигантский купол, декорация, а все окружающие его люди — актёры. Его жизнь транслируется на весь мир как телешоу. Он не может уйти: купол ограничен, море нарисовано, небо — потолок студии. И только когда Труман начинает замечать странности — повторяющихся прохожих, падающий софит с неба, радиосообщения о его передвижениях, — он понимает, что мир вокруг него ненастоящий. Финальная сцена: Труман плывёт через нарисованное море, упирается в стену, находит дверь — и выходит.

Джим Керри сыграл эту роль с такой деликатной точностью, что зритель не замечает границы между комедиантом и драматическим актёром. Труман — это каждый из нас. Не в параноидальном смысле — не в том, что за нами следят камеры, — а в экзистенциальном. Мы все живём на планете, с которой не можем уйти. Земля — наш купол. Небо над головой — потолок атмосферы, за которым вакуум. Море — настоящее, но оно ведёт к краю, дальше которого плыть некуда. Мы родились здесь, не выбирали и не можем покинуть эту сцену. Все наши цивилизации, войны, песни, моды, революции — всё это разворачивается внутри купола, на одной планете, в замкнутой системе.

И как Труман не знал, что его мир — декорация, так и человечество долго не знало, что Земля — шар в космосе. Когда Коперник и Галилей показали, что Земля не центр вселенной — это был аналог момента, когда Труман увидел упавший с неба софит. Когда Юрий Гагарин увидел Землю из космоса — это был взгляд на купол снаружи. Но выйти из купола человечество до сих пор не может. Мы посылаем зонды, аппараты, телескопы — но сами остаёмся внутри. Мы — Труман, который догадывается, что мир шире декораций, но дверь пока не нашёл.

И вот что важно: внутри купола идут те самые циклы, о которых мы говорим. Глобализация, кондратьевские волны, смена культур, мод, музыкальных стилей — всё это происходит внутри замкнутой системы. Шумеры плыли по Персидскому заливу — внутри купола. Пётр I ехал в Европу — внутри купола. Джоанна Стингрей привозила кассеты в Ленинград — внутри купола. «Ласковый май» отыгрывал восемь концертов в день — внутри купола. Циклы накатывают и откатывают — внутри купола. Мы не можем выйти за пределы, но можем увидеть структуру — как Труман увидел стену. И это, возможно, единственное, что отличает нас от Трумана: мы знаем, что живём в куполе, но продолжаем играть. Потому что другого спектакля нет.

Управление сознанием: кинематограф как инструмент
И вот тут стоит задуматься: а кто в «Шоу Трумана» режиссёр? Христоф — создатель шоу, человек, который контролирует каждый шаг Трумана, каждую погоду, каждого прохожего. В реальности такого человека нет — но есть система, которая работает похоже.

Управление сознанием общества идёт через кинематограф и масс-медиа. Информация постоянно контролируется и цензурируется — не обязательно грубо, запретами, чаще мягко: отбором, расстановкой акцентов, созданием повестки. Создаются новые кумиры для общества: актёры, певцы, политики, блогеры. Обществу диктуют ориентиры движения: что считать успехом, что — провалом, кем восхищаться, кого презирать. Кумиры сменяются по циклу — как мода, как музыка, как экономические волны. И каждый раз общество верит, что новые кумиры — навсегда. Но они — лишь костюмы на сцене, а за кулисами — тот же механизм.

Когда профессор сказал это, сын усмехнулся: «Получается, мы все — Труман?» — «Все, — ответил отец. — Разница только в том, что некоторые знают об этом, а некоторые — нет. Но знание не освобождает. Оно только делает зрелище интереснее».

Циклы 40–60 лет: Кондратьев и ритмы культуры
В 1922 году русский экономист Николай Кондратьев опубликовал наблюдение, согласно которому в долгосрочной динамике экономических индикаторов наблюдается циклическая регулярность с периодом 40–60 лет. Каждая волна состоит из двух фаз — повышательной (20–30 лет) и понижательной (20–30 лет). На повышательной фазе экономика растёт, рождаются новые технологии, формируется новый уклад. На понижательной — кризис, депрессия, поиск новых решений.

Кондратьев отметил важную закономерность: периоды повышательных волн значительно богаче социальными потрясениями — переворотами, войнами, всплесками энергии — чем периоды понижательных волн. То есть общество меняется не тогда, когда всё хорошо, а тогда, когда назревает необходимость перемен. И эти перемены касаются не только экономики — они пронизывают все сферы жизни.

С момента промышленной революции выделяют шесть кондратьевских волн. Первый цикл (1780-е — 1840-е) — паровой двигатель, текстиль. Второй (1840-е — 1890-е) — железные дороги, сталь, пароходы. Третий (1890-е — 1940-е) — электричество, тяжёлое машиностроение. Четвёртый (1940-е — 1980-е) — автомобилестроение, нефтехимия. Пятый (1980-е — 2010-е) — микроэлектроника, интернет, телекоммуникации. Шестой (2020-е — 2060-е) — био- и нанотехнологии, новые материалы, искусственный интеллект.

Но кондратьевские волны — это не только экономика. Каждая волна приносит новый технологический уклад, а тот перестраивает всю хозяйственную жизнь и создаёт новую техно-экономическую парадигму, которая в конечном счёте меняет и культуру, и музыку, и моду, и общественное устройство, и систему образования, и военную организацию, и торговые отношения, и промышленность. Всё связано. Всё меняется одновременно. И всё это — части единого глобального процесса, разворачивающегося внутри нашего купола. Музыка, которая держит мир, звучит в ритме этих волн — и шьёт нам костюмы по их лекалам.

Узоры эпохи: все части меняются вместе
Когда начинается новая кондратьевская волна, общество перестраивается не в одной точке, а целиком. Устройство жизни — это не набор независимых ведомств, а единый организм. И когда меняется технологический уклад, меняются все его части.

Военная организация. Новый цикл — новое оружие. Третья волна (электричество, тяжёлое машиностроение) дала пулемёты, танки, подводные лодки. Четвёртая (нефтехимия, автомобилестроение) — авиацию, ракеты, ядерную бомбу. Пятая (микроэлектроника) — дроны, системы спутниковой навигации, кибервойну. Военная доктрина всегда следует за технологическим укладом, а не наоборот.

Войны как двигатель прогресса. Войны тянут за собой рост медицины, образования, спорта, культуры, промышленности, социальных фондов, бизнеса. Война — это кризис, а кризис — это двигатель цикла. Военная медицина даёт гражданскую хирургию. Военные технологии — гражданские индустрии. Военная подготовка — массовый спорт. Военная наука — гражданские университеты. Подъём по социальным лифтам в рамках карьеры ускоряется в военные и послевоенные годы: люди, которые в мирное время десятилетиями карабкались по ступеням, в годы потрясений взлетают наверх за месяцы. Войны двигают прогресс, как чёрные дыры в космосе: перемалывают старое и запускают новое.

Образование. Каждая волна требует новых кадров. Первая волна — фабричные рабочие, вторая — инженеры-железнодорожники, третья — электрики и техники, четвёртая — автомобилисты и нефтяники, пятая — программисты и специалисты по телекоммуникациям. Система образования перестраивается под нужды нового уклада: новые программы, новые учебники, новые стандарты. В России XVIII века Пётр I создал систему образования, ориентированную на европейский образец. В СССР 1930-х годов индустриализация потребовала инженеров — и система перестроилась под технические вузы. В 1990-е годы информационная революция потребовала гуманитариев, юристов, экономистов — и система перестроилась снова.

Культура. Культура — зеркало цикла. На повышательной фазе искусство экспансивно, экспериментально, революционно. На понижательной — рефлексивно, ностальгично, декадентски. Эстрада как массовое искусство чутко реагирует на фазу цикла: в 1960-е (повышательная фаза четвёртой волны) — ВИА, молодёжная энергия, «Весёлые ребята». В 1990-е (переход к пятой волне) — разрушение старой системы, хаос свободы, «Ласковый май». В 2010-е (понижательная фаза пятой волны) — инди-музыка, пост-панк, рефлексия, цифровая фрагментация.

Спорт. Спорт — часть культурной жизни и часть индустрии развлечений. Олимпийские игры, спортивные трансляции, футбольные клубы — всё это формируется в рамках того же цикла, что и эстрада. Стадион и концертная площадка — две формы одного явления: массовое зрелище, организованное обществом и медиа.

Торговля и промышленность. Это базис. Новый технологический уклад создаёт новые отрасли, новые отрасли требуют новых рынков, новые рынки — новой торговли. Глобализация — не идея, а структурное следствие цикла. Когда технология позволяет связать мир (пароход — интернет), мир связывается. Не потому, что кто-то этого «хочет», а потому, что экономика нового уклада не может существовать иначе.

Все эти части — элементы одной системы. Нельзя поменять культуру, не поменяв образование. Нельзя поменять промышленность, не поменяв военную организацию. Нельзя поменять музыку, не поменяв технологию звукозаписи и каналы распространения. И всё это происходит циклами 40–60 лет, потому что таков ритм технологического обновления и социального перестроения. Внутри купола — свои законы. Купол не снимается, но внутри него всё движется.

Империи, спонсоры и учредители: кто стоит за страной
Здесь профессор снял очки, протёр их и сказал вещь, от которой сын-студент замер с открытым ртом.

«У любой страны, — сказал профессор, — как у предприятия, всегда есть спонсоры и учредители, которые вкладывают финансы в её развитие. Страна — это корпорация. Большая, сложная, со своей армией, флагом и гимном — но корпорация. И у неё, как у любой корпорации, есть акционеры».

Гольштейны, с которыми роднился Пётр I, — северогерманский княжеский род. Гольштейны связаны родством с Опенгеймерами — старым еврейским родом из Ганновера, из которого вышел Юлиус Оппенгеймер, отец Роберта Оппенгеймера, создателя атомной бомбы. Опенгеймеры, Ротшильды, Варбурги — семьи, чьи корни уходят в германские княжества XVIII века, — стали частью европейской финансовой и культурной элиты. И Пётр входил в их мир не как завоеватель, а как ученик — и как партнёр.

Но и это — лишь звено в длинной цепи. Была Британская империя — как продолжение Древнеримской. Римляне ушли, но структура осталась: дороги, право, административное деление, язык. Британия переняла римскую модель и расширила её до глобального масштаба. Испания тоже была империей — и стёрла империи майя и ацтеков. Индия была империей — империей Маурьев, Гуптов, Моголов. Китай был империей — и остался ею по сей день, сменив лишь форму правления. Империи сменяют друг друга, но принцип один: торговля, дороги, закон, армия, культура. Узор повторяется.

Джоанна Стингрей, о которой речь пойдёт дальше, — дочь американского бизнесмена, занимавшегося недвижимостью. Дональд Трамп и его отец — тоже недвижимость. Недвижимость — это земля, а земля, как мы помним из «Водного мира», — самая ценная вещь. Тот, кто контролирует землю, контролирует базис. А на базисе строится всё остальное: культура, музыка, мода, идеология.

«Получается, — сказал сын, — что и наш университет — часть системы?» — «Конечно, — ответил профессор. — Университет готовит кадры для следующего цикла. Мы с тобой сидим в саду факультета, и я преподаю вам то, что поможет вам — или не поможет — подняться по социальному лифту в следующей волне. Вопрос только в том, кто знает о лифте, а кто просто стоит на нём и думает, что это лестница».

Катастрофы и циклы: вулканы, эпидемии, сокращение населения
Цивилизация развивается как фрактальная система: народонаселение увеличивается, города растут, торговля расширяется, знания накапливаются. Но иногда — резко и непредсказуемо — процесс прерывается. Стихия, изменения климата, извержения вулканов, связанные с ними эпидемии. Численность населения резко сокращается, и цивилизация откатывается назад.

Извержение вулкана Санторин (Тера) в Эгейском море, датируемое 1700–1600 годами до нашей эры, имело 7 баллов по шкале вулканической активности — в три раза сильнее извержения Кракатау 1883 года. Облако пепла простиралось на 200–1000 километров. Гигантское цунами высотой до 100 метров обрушилось на побережье Крита и уничтожило минойскую цивилизацию.

Существует гипотеза, что извержение Санторина легло в основу древнего текста о десяти казнях египетских — памятника культурного наследия, который мог сохранить память о реальной природной катастрофе. «Огненный столб» в небе — шлейф вулканического пепла, достигавший 38–39 километров в высоту. «Расступившееся море» — цунами, откат воды перед ударом волны. «Тьма египетская» — плотные облака пепла, затмившие солнце на несколько дней. «Кровь в Ниле» — цветение красных водорослей, спровоцированное попаданием солёной воды и вулканических веществ в пресные источники. «Огненный град» — вулканические бомбы и обломки породы, падающие с неба вместе с градом. «Саранча» — насекомые, мигрировавшие из-за изменения климата, вызванного пеплом в атмосфере. «Мор скота» — болезни, вызванные загрязнением воды и кормов пеплом. Археологи обнаружили в Египте куски вулканического камня, аналогичного найденному на Санторини, хотя на территории Египта вулканов нет.

Древний текст, таким образом, может быть не только священным преданием, но и описанием реальной природной катастрофы — и уроком о том, как хрупка цивилизация перед лицом стихии. Те же процессы действовали и в другие эпохи: извержение Тамбора в 1815 году вызвало «год без лета» и глобальный голод. Чёрная смерть XIV века сократила население Европы на треть. Катастрофа не отменяет цикл — она его ускоряет: разрушение старого уклада создаёт пространство для нового. Как в «Шоу Трумана»: когда декорация рушится, Труман видит стену — и начинает искать дверь.

Но есть и искусственное сокращение населения — когда людей вырезают как скот. Инквизиция, религиозные войны, этнические чистки, геноцид — все эти явления не случайны, а встроены в логику цикла. Когда старый уклад рушится, а новый ещё не оформился, общество проходит через насилие. Культуру тоже меняют и усредняют: уничтожают старые тексты, запрещают языки, сносят памятники, переписывают историю. То, что мы называем «культурной революцией», — всегда часть более крупного процесса: смены технологического уклада и перестройки всего устройства жизни.

«Лицом к лицу лица не увидать»
И вот тут профессор сказал тихо, глядя на цветущую сирень:

— Лицом к лицу лица не увидать — большое видится на расстоянье. Есенин это написал в «Письме к женщине». И он был прав — не только про любовь, но про всё.

Красивыми кажутся взрывы галактик лишь издалека. Если смотреть через телескоп — величественное зрелище: спиральные рукава, облака газа, россыпь звёзд. А внутри — трагедия. Разрушение. Хаос. Смерть. Звезда разрывает себя на части, планеты испаряются, материя рассеивается в пустоту. Извне — красота. Изнутри — конец.

То же — с цивилизациями. Из учебника история выглядит величественно: Рим пал, и на его обломках выросла Европа. Падение Константинополя — и ренессанс. Революция — и просвещение. Но изнутри — не величие, а кровь, голод, страх. Люди, живущие внутри катастрофы, не видят узора. Они видят пепел.

Поэтому, сказал профессор, и нужны циклы Кондратьева — чтобы отойти на расстояние и увидеть узор. Не изнутри — издалека. «Земля — корабль!» — написал Есенин там же. Корабль, который несёт нас всех, и мы на его палубе, и мы не видим, куда он плывёт, потому что слишком заняты своими палубными делами. А корабль — плывёт. По маршруту, который был проложен задолго до того, как мы поднялись на борт.

Сын молчал. Сирень пахла. Где-то на Большой Покровской гудел автобус.

Пётр I: человек на ветру цикла
Пётр I — пример того, как один человек становится проводником глобального процесса, но не его причиной. Великая русская революция, которая началась в конце XIX века и продолжалась весь XX век, не была ни «делом Петра», ни «делом Ленина» — она была частью первого и второго кондратьевских циклов, индустриализации и смены уклада. Точно так же и Пётр I не «сделал» Россию европейской — он принял решение, которое общество уже было готово принять, и ускорил процесс, который был предопределён экономическим и технологическим давлением Европы.

В марте 1697 года Великое посольство выехало из Москвы в Европу — около 250 человек, включая царя, путешествовавшего инкогнито под именем урядника Петра Михайлова. Цель была дипломатической — поиск союзников против Турции. Но подлинной целью Петра было увидеть Европу своими глазами. В Голландии он работал плотником на верфи, в Англии изучал корабельное дело, в Германии осматривал крепости и фабрики, в Вене вёл переговоры с императором Леопольдом. Он переодел посольство в «немецкое» платье — купил парики, шляпы, шпаги, манжеты. Он посещал театры, балы, мастерские, музеи, брал уроки анатомии.

Пётр роднился с Голштейнами — герцогами Голштейн-Бека, чьи владения он посещал во время путешествия. Голштейны — северогерманский княжеский род, и именно через них в Россию стало проникать германское влияние, которое усилится при Екатерине II (урождённой Софии Ангальт-Цербстской) и приведёт к династической связи Романовых с Гольштейн-Готторпами. Германия, с которой столкнулся Пётр, — это уже сложившаяся европейская цивилизация: университеты, крепости, мануфактуры, торговые пути. Потомки старых германских родов — Опенгеймеров, Ротшильдов и других — стали частью европейской финансовой и культурной элиты, и Пётр входил в их мир не как завоеватель, а как ученик.

Но вот главное: от одного человека эти изменения не зависят. Пётр был царём, и его решение имело вес — но если бы он отверг Запад, общество всё равно изменилось бы. Европа давила — технологически, экономически, военно. Россия либо принимала европейский уклад, либо проигрывала войны за рынки и территории. Выбор Петра — принять — ускорил процесс. Выбор «отвергнуть» — замедлил бы его, но не остановил. Это правило шекспировское: меняются костюмы, меняется эпоха. Царь может сшить новый костюм быстрее или медленнее, но спектакль идёт по сценарию, который написан не им.

Пётр принёс французскую и германскую культуру — но не из вкуса, а из необходимости. Новая столица, Санкт-Петербург, строилась как противопоставление московской традиции: не колокольный звон, а европейская городская культура. Ассамблеи, балы, первые театры, первые музыкальные школы — всё это было инфраструктурой нового уклада. Музыка здесь — не украшение, а инструмент: она формирует новый тип человека, нового слушателя, нового гражданина.

Мода, музыка и человек: всё меняется одновременно
Когда меняется технологический уклад, меняется всё — не только экономика и общественные институты. Меняется мода, меняется музыка, меняется язык, меняется представление о человеке. Эпоха шьёт нам костюмы — и песни в придачу.

В XVIII веке Пётр I меняет костюм: боярское платье — на европейский камзол, бороду — на бритое лицо. Меняется эпоха. В XIX веке фраки и сюртуки сменяются городскими пиджаками. В XX веке — джинсы и футболки. В 1990-е — спортивные костюмы, кожаные куртки, короткие стрижки. В 2010-е — хипстерские бороды, очки в роговой оправе, винтаж. Каждый раз смена костюма — индикатор смены цикла.

Музыка — тот же процесс, только в звуковой форме. XVIII век: ассамблеи, менуэты, полонезы — европейская танцевальная культура. XIX век: городской романс, цыганские хоры, оперетта — коммерческая лёгкая музыка. XX век: джаз, ВИА, рок, поп — массовая индустрия. XXI век: цифровые платформы, стриминги, инди — фрагментированная индивидуальная музыка.

И всё это касается как одного человека — как личности, формирующей свои вкусы в определённую эпоху, — так и всего общества страны и мира в целом. Человек рождается в цикле и не выбирает его: он слышит музыку своего времени, носит одежду своего времени, учится в школе своего времени, служит в армии своего времени. Цикл определяет форму, в которой человек живёт. Но внутри формы человек сохраняет свободу выбора: какую песню слушать, какую профессию выбрать, какого бога молить. Форма — от цикла, содержание — от человека. Как Труман Бёрбанк: декорации заданы, сценарий написан, но последняя дверь — за ним.

От петровских ассамблей до первых эстрадных подмостков (XVIII — середина XIX века)
Великое посольство Петра I стало точкой отсчёта для российской музыкальной культуры. В Европу отправилось около 250 человек, включая придворных музыкантов. Участники посольства посещали театры, городские праздники, балы, частные увеселения. Знакомство с европейской культурой и музыкой, наряду с опытом привезённых в Россию иностранных специалистов, создало необходимую почву для переноса знаний.

Реформы Петра I принесли ассамблеи, балы, первые театры — и вместе с ними новую культуру развлечений, в которой музыка занимала центральное место. В Екатерингофе и Павловске построили первые вокальные залы — «вокзалы», летние клубно-концертные предприятия, где со сцены звучали романсы и народные песни. Это и есть предтеча эстрады.

Параллельно при дворе работали итальянские оперные труппы — с 1736 года, со времён Анны Иоанновны. Увлечение итальянской оперой при Елизавете Петровне и Екатерине II привило аристократии вкус к западной музыке, а первые русские композиторы — Пашкевич, Соколовский, Фомин — начали создавать отечественное композиторское искусство, опираясь одновременно на европейские формы и на русские народные мотивы. Опера Фомина «Ямщики на подставе» (1787) стала одним из первых произведений, где русские мелодии зазвучали в светском контексте.

К середине XIX века формируется жанр городского романса, бытовой песни, частушки — всё это зазвучит на эстраде позже, но корни лежат именно здесь.

Кафешантаны, кабаре и цыганские хоры (вторая половина XIX — начало XX века)
Вторую половину XIX века можно назвать «предэстрадным» периодом. Музыкальные номера существовали внутри дивертисментов в театрах, ярмарочных гуляний, ресторанных программ. Тип кафешантанов был заимствован российскими антрепренёрами из Европы — как вариант варьете или кабаре. Приглашали европейских шансонеток, выступавших с модными парижскими песенками. Именно на подмостках шантанов формировалась эстрадная песня как жанр «лёгкой» музыки.

Огромную роль играли цыганские хоры и солисты — Соколовский хор, Варя Панина. Их исполнение романсов было одной из самых популярных форм эстрадного творчества в дореволюционной России. Последнее предреволюционное десятилетие стало временем расцвета кабаре — «Бродячая собака», театры миниатюр — мест эстетических экспериментов и притяжения талантов.

Александр Вертинский — кумир эстрады первой половины XX века — выступал в чёрном фраке, пел романсы на стихи Ахматовой и Анненского, создав «авторскую песню» задолго до того, как этот термин появился. Фёдор Шаляпин, Леонид Собинов принадлежали одновременно оперной и эстрадной сцене.

Советская эстрада: от джаза до массовой песни (1920-е — 1950-е)
Джаз в России зарождается в 1920-е годы одновременно с его расцветом в США. 1 октября 1922 года Валентин Парнах создал «Первый в РСФСР эксцентрический оркестр джаз-банд» — день рождения отечественного джаза. В 1934 году на экраны выходят «Весёлые ребята» с Леонидом Утёсовым и Любовью Орловой — и саундтрек Исаака Дунаевского делает джаз-комедию культурным событием всесоюзного масштаба.

Утёсов и Скоморовский формируют «теа-джаз» — театральный джаз, где музыка соединялась с опереттой, конферансом, вокальными номерами. Александр Цфасман, Александр Варламов, Эдди Рознер, Олег Лундстрем — имена, выведшие советский джаз на мировой уровень. В 1949 году в Таллинне прошёл первый джазовый фестиваль — прообраз будущих музыкальных фестивалей страны.

Композиторы-хитмейкеры работали на стыке джаза, оперетты и классики: Исаак Дунаевский, Матвей Блантер, Никита Богословский, Александр Цфасман. Поэты-песенники — Василий Лебедев-Кумач, Михаил Матусовский — создавали тексты, которые становились народным достоянием. Клавдия Шульженко, Марк Бернес, Рашид Бейбутов, Эдита Пьеха — исполнители, чьи голоса звучали по радио, с экранов кинотеатров, со сцены.

Параллельно развивалась и авторская песня — Булат Окуджава, Александр Галич, Юрий Визбор — жанр, выросший из романса и городского фольклора, но обретший самостоятельную эстетику.

ВИА, «оттепель» и рождение поп-музыки (1960-е — 1980-е)
С 1960-х годов начинается развитие эстрадной музыки в современном понимании. Появляются вокально-инструментальные ансамбли (ВИА), исполняющие песни в стиле поп, рок и фолк для радио и ТВ — под присмотром цензуры. «Весёлые ребята», «Поющие гитары», «Песняры», «Цветы», «Земляне», «Самоцветы», «Верасы» — эти коллективы считаются первопроходцами российской поп-музыки.

ВИА создавались на базе домов культуры, филармоний — как «безопасная» альтернатива западной рок-музыке, интерес к которой был слишком высок. Но музыканты имели доступ к западной музыке и старались «протащить» в своих композициях что-то «оттуда». Из соцлагеря приходили «почти западные» группы — польские Czerwone Gitary, Skaldowie, венгерские и югославские коллективы.

Композиторы Александра Пахмутова, Микаэл Таривердиев, Александр Зацепин, Евгений Крылатов, Алексей Рыбников писали музыку, которая звучала из каждого утюга. Поэты Николай Добронравов, Роберт Рождественский, Игорь Шаферан, Леонид Дербенёв, Илья Резник, Михаил Танич создавали тексты, по которым страна учила жизнь.

Алла Пугачёва, София Ротару, Валерий Леонтьев, Эдита Пьеха, Лев Лещенко, Иосиф Кобзон, Лайма Вайкуле, Эдуард Хиль, Людмила Сенчина — звёзды, вокруг которых строился весь эфир.

В 1971 году стартовал телефестиваль «Песня года» — главный музыкальный проект страны, задуманный как аналог западных хит-парадов. Зрители присылали открытки с тремя любимыми песнями, в финал выходили самые популярные. Фестиваль прошёл путь от строгой идеологической цензуры 1970-х до перестроечной либерализации и превращения в «главный концерт страны».

В 1986 году в Юрмале прошёл первый конкурс исполнителей эстрадной песни — фестиваль советской музыки, просуществовавший до 1992 года.

Рок-фестивальное движение тоже набирало силу: от первого подпольного рок-фестиваля 1966 года в Каменске-Уральском до «Весенних ритмов» в Тбилиси (1980), «Подольск-87» («Советский Вудсток») и «Сырка» (1988), где прославились «Агата Кристи» и «Вопли Видоплясова».

Джоанна Стингрей — мост между русским роком и Западом
Особая страница в истории советского рока — Джоанна Стингрей (урождённая Филдс), американская певица из Лос-Анджелеса. Её отец был бизнесменом в сфере недвижимости — и это не случайная деталь: недвижимость, контроль над землёй — основа влияния в любой стране. Дональд Трамп и его отец занимались тем же. Тот, кто держит землю, держит фундамент, на котором строится всё остальное.

Джоанна приехала в Ленинград в 1984 году как туристка и подпала под обаяние ленинградского рок-клуба. Она познакомилась с Борисом Гребенщиковым, Виктором Цоем, Константином Кинчевым — и в 1986 году выпустила в США двойной альбом «Red Wave» («Красная волна»), первый на Западе сборник нового русского рока. На пластинке были представлены «Аквариум», «Кино», «Алиса» и «Странные игры» — по стороне винила на каждую группу.

За выпуск «Red Wave» советские власти на полгода лишили Стингрей визы, но процесс легализации подпольной музыки был уже необратим. В 1987 году она вернулась в СССР с аппаратурой Yamaha, подаренной русским рокерам. В 1989 году на фирме «Мелодия» вышла её первая советская пластинка. В записи песни «Feeling» участвовали Виктор Цой, Юрий Каспарян, Борис Гребенщиков, Виктор Сологуб и Сергей Курёхин — невиданный по составу кросс-культурный проект.

Стингрей не просто «протащила» русский рок на Запад — она стала частью советской музыкальной жизни: снималась в клипах с Гариком Сукачёвым, участвовала в концерте памяти Виктора Цоя в Лужниках 20 июня 1992 года, записывала программы с Петром Мамоновым. Её история — наглядный пример того, как музыкальные процессы шли одновременно по обе стороны железного занавеса: русский рок рождался под влиянием западной музыки, а западный мир открывал для себя русский рок через американку, которая почувствовала в нём ту же энергию, что двигала рок-н-ролл в Америке 1960-х.

Игра в Монополию: как общество крутится в циклах
Тот, кто постарше на лавочке в парке, сказал как-то: «Знаешь, чем всё это напоминает? Игрой в "Монополию". Только доска — биржа, фишки — люди, а кубики бросает время».

И в этом есть доля правды. Общество действительно играет в свою Монополию — на биржах, в кабинетах, в студиях звукозаписи. В девяностые была популярна компьютерная игра «Диктатор», где игрок управлял целой страной: перекачивал деньги то в армию, то в сельское хозяйство, то в индустрию развлечений. Система работает похоже — накачивает ресурсами то одну сферу, то другую, и каждая сфера в свой черёд переживает расцвет и увядание.

В моменты, когда всё стабильно и ровно, системе нужны послушные исполнители. Тихие, предсказуемые, удобные. Но когда наступает кризис — а он наступает всегда, потому что таков ритм, — нужны люди другого склада. Авантюрные. Предприимчивые. Те, кто готов вырвать из груди собственное сердце и осветить им путь, как Данко у Горького в «Старухе Изергиль». Мечтатели, авантюристы, первопроходцы — они выныривают именно в моменты слома, когда старые правила уже не работают, а новые ещё не написаны.

И вот тут в игру вступает мечта. Американская мечта — один из самых изящных механизмов системы. Вам дают горизонт: будь усердным, работай не покладая рук, и однажды станешь Си Си Кейпволлом из «Санта-Барбары» — богатым, красивым, уважаемым. Вы пашете. Кормите семью, не жалеете сил, не бережёте здоровье. Вертелись в этом калейдоскопе и советские мечты, и постсоветские — суть одна: горизонт всегда чуть дальше, чем вытянутая рука.

А пока вы пахали, кто-то сидел тихо. Копил. Учился. Делал карьеру. Не рвался на сцену, не рвал жилы — просто двигался шаг за шагом. И через цикл, через десять, через двадцать лет — этот кто-то оказывается наверху. А пахарь — там же, где был, только постарел. Так идут циклы внутри общества: один социальный слой чуть богатеет, другой — теряет. Прав у одной группы становится немного больше, у другой — немного меньше. Но всё это временно. И что самое горькое — находясь внутри, почти невозможно понять, на каком этапе ты сейчас находишься. Где ты в цикле — на подъёме или на спаде. Это видно только снаружи. А снаружи нас нет.

Платон две с половиной тысячи лет назад в своём труде «Государство» описал пять стадий, через которые проходит любое общество: от правления лучших до правления одного. История Древнего Рима, падение империй, расцвет и крах цивилизаций — всё описано, всё задокументировано. И ничему это никого не учит. Человек понимает только одно: то, что прошёл через собственную шкуру. Чужой опыт — не опыт. Чужие ошибки — не ошибки. Пока не стукнешься лбом — не увидишь стену. А когда увидишь — часто бывает уже поздно, потому что жизнь прошла.

Далай-лама сказал об этом просто и жёстко: всю жизнь гонялись за карьерой, за деньгами, за статусом — а пожить-то и забыли. Не очень весёлая мысль. Но честная.

«Тише едешь — дальше будешь», — гласит пословица. И Макаревич в «Костре» спел про то же: про людей, которые ждали, что вот-вот наступит лучшая жизнь, а она всё не наступала, потому что её не в том месте искали. Говорят, человек сам себе придумывает проблемы — и это, пожалуй, вернее всего. Вместо того чтобы беречь силы и следить за здоровьем, мы тратим себя на погоню за тем, что нам не принадлежит и никогда не принадлежало. За статусом, за чужим одобрением, за миражом, который растворяется, как только к нему подходишь.

Но знание этого — не повод для уныния. Это повод для честности. Если игра идёт по правилам, которые ты не писал, — единственное, что в твоей власти, это решить, как именно ты будешь в неё играть. Спешить или идти тихо. Рваться на сцену или копить в тишине. Жечь себя, как Данко, или беречь, как свечу в тёмной комнате. Защиту от чужого мнения, от давления толпы, от смены эпох — никто не принесёт. Защиту можно только вырастить внутри.

И вот тут музыка — парадоксальным образом — оказывается не развлечением, а инструментом. Она показывает, в какой фазе цикла мы находимся, раньше, чем экономические графики. Песня — это барометр: когда она громкая и дерзкая, мы на подъёме; когда тихая и ностальгическая — на спаде. Когда она простая, как три аккорда, — система ломает старые стандарты. Когда она сложная, как фуга, — система устоялась и консервирует.

Музыка — это слух, которым общество прислушивается к самому себе. А мы — слушатели. И от того, что и как мы слышим, зависит, насколько мы готовы к тому, что грядёт.

Девяностые: музыкальная революция и глобальный контекст
Что происходило в мире одновременно
Девяностые — не локальное российское явление, а часть глобального процесса. В США в это время Nirvana выпускает «Nevermind» и определяет звучание десятилетия — гранж. В Британии Oasis, Radiohead, Blur ведут «битву брит-попа». Spice Girls перевоспитывают концепцию гёрлз-бенда, Backstreet Boys и NSYNC — бойз-бенда. Мадонна, Бритни Спирс, Мэрайя Кэри, Уитни Хьюстон доминируют в поп-чартах. MTV становится глобальным культурным каналом, формирующим музыкальные вкусы от Токио до Латинской Америки. Возникают техно, готика, латино, диджи-мьюзик, рэп, ню-метал, биг-бит. Музыка постмодерна становится глобальной — как мировой рынок или международная банковская система.

И в России происходит то же самое — одновременно, параллельно, с местной спецификой, но по тем же законам. Это переход от четвёртой кондратьевской волны (автомобилестроение, нефтехимия) к пятой (микроэлектроника, интернет). Пятая волна началась в 1980-е, и к 1990-м её повышательная фаза дошла до России — с задержкой, вызванной советской системой, но неотвратимо.

Разрушение монополий и хлынувшая свобода
С развалом СССР исчезла длившаяся с 1964 года монополия фирмы «Мелодия» на издание музыкальных альбомов. На рынок хлынули частные студии звукозаписи, дистрибьюторы, пиратские кассеты. Появились синтезаторы, секвенсоры, домашние студии — и государственная монополия на звукозапись рухнула. Раньше, чтобы записать песню, нужно было проходить худсоветы; теперь достаточно было кассетного магнитофона.

Западная музыка, раньше подвергавшаяся цензуре, стала доступна каждому. Радиостанции начали крутить зарубежные хиты. В 1996 году стартовало вещание МУЗ-ТВ. В 1998 году появилось «Наше радио». MTV Россия выйдет чуть позже, но уже формирует визуальную культуру клипа.

Заимствование с Запада — как именно это работало
Россия не просто копировала Запад — она переосмысляла его через собственную реальность. Несколько уровней заимствования:

Стилистический. Группы «Мираж» и «Ласковый май» вдохновлялись немецким евродиско-проектом Modern Talking. «Кар-Мэн» принесли в СССР эстетику американского хип-хопа и танцевальной поп-музыки — «Лондон, гудбай» воплощал свежие веяния западной эстрады с небывалым для советского слушателя драйвом. Группы «Комбинация», «Стрелки», «Блестящие» следовали логике западных гёрлз-бендов. «На-На» и «Иванушки International» — бойз-бенды по западному образцу.

Визуальный. Клип стал главным инструментом продвижения. В советское время клипов с быстрой нарезкой кадров не было; в 1990-е мышление становится осколочным, монтаж ускоряется. Заимствованы женские образы сексуально опасной дивы (Наталья Ветлицкая, Ирина Салтыкова) и нежной девочки-инженю (Анжелика Варум, Алсу). А вот «бой-баба», которая сама кует свою судьбу, — образ местный, российский: Любовь Успенская, Маша Распутина, Ирина Аллегрова.

Технологический. Синтезаторы, драм-машины, секвенсоры — всё это пришло с Запада и позволило создавать музыку в домашних условиях. Ушла государственная монополия — ушёл и профессионализм советской школы: мелодический, аранжировочный, исполнительский. На смену пришли простые, но цепляющие мелодии.

Структурный. Появились продюсеры — каста профессионалов, улавливающих и формирующих вкусы народа. Появились музыкальные лейблы, менеджеры, промоутеры. Шоу-бизнес по западному образцу. Бойз-бенды и гёрлз-бенды, продюсерские проекты, хит-парады, фанатские клубы — всё это работало так же, как в Америке и Европе, только с русским лицом.

Кто определял звучание десятилетия
Поп-эстрада. Игорь Николаев и Наташа Королёва («Жёлтые тюльпаны»), Александр Серов («Ты меня любишь»), Филипп Киркоров, Валерий Леонтьев, Ирина Аллегрова, Лариса Долина, Григорий Лепс. Группа «Любэ» («Атас») — народно-патриотическая струна. «Комбинация» («Бухгалтер», «Два кусочека колбаски») — ироничная поп-музыка, ставшая народной классикой. Анжелика Варум («Полуночный ковбой»), Леонид Агутин («Босоногий мальчик»).

Танцевальная и электронная поп-музыка. «Кар-Мэн» («Лондон, гудбай»), «Мираж», «Руки Вверх!» («Крошка моя», «Малыш», «Студент») — группа, буквально взорвавшая эфир в конце 90-х, «Стрелки», «Блестящие», «На-На», «Иванушки International», Hi-Fi, Reflex, t.A.T.u. (созданы в 1999-м).

«Ласковый май» и его люди. Отдельная история — феномен «Ласкового мая», группы, которая стала символом эпохи на стыке 80-х и 90-х. Созданная в Оренбурге композитором Сергеем Кузнецовым, с солистом Юрием Шатуновым, группа давала по 8 концертов в день и более 40 в месяц. По стране ездили коллективы-клоны, исполнявшие песни «ЛМ». Простые синтезаторные аранжировки, детские голоса, тоска по неразделённой любви — всё это было качественно новым явлением, разрушившим советский стандарт эстрадной песни.

Первым директором «Ласкового мая» был Рашид Дайрабаев — человек, которого по праву можно считать одним из опытнейших профессионалов российского шоу-бизнеса. Дайрабаев пришёл в группу в 1987 году по приглашению Андрея Разина — сначала администратором, затем концертным директором, а с 1988 по 1991 год — директором Всесоюзной творческой студии для одарённых детей и инвалидов «Ласковый май». Именно при нём группа достигла пика популярности, отыгрывая невиданные для советской эстрады гастрольные графики.

После ухода из «Ласкового мая» Дайрабаев работал импресарио с Игорем Сарухановым, Алёной Апиной, Викой Цыгановой, Анной Резниковой, Андреем Державиным. А в 1999–2005 годах он был продюсером молодого Николая Баскова — и именно Дайрабаев «слепил» из него звезду первого эшелона. Разрыв с Басковым был скандальным, и Дайрабаев охладел к работе с молодыми дарованиями.

Судьбы участников «Ласкового мая» сложились трагически: десять человек из состава уже нет в живых. Барабанщик Игорь Игошин в 1992 году выпал из окна. Клавишник Михаил Сухомлинов был застрелен у подъезда в 1993 году. Бас-гитарист Вячеслав Пономарёв умер от туберкулёза в 37 лет. Сам Рашид Дайрабаев скончался 28 февраля 2013 года от обширного инфаркта — в реанимации 51-й больницы Москвы, не приходя в сознание. Ему было 45 лет.

Женская поп-эстрада. Наталья Ветлицкая, Ирина Салтыкова, Лада Дэнс, Татьяна Буланова, Линда, Валерия. Образы сексапильных, самостоятельных женщин, устраивающих свою жизнь. В песнях — холод, проливные дожди, ночь, неустроенность: бессознательное отображение реальности, спрятанное за танцевальным битом.

Рок. Конец «золотого века» русского рока: в 1990 году погиб Виктор Цой, выходит «Чёрный альбом». Распались «Кино», «Наутилус Помпилиус», «Зоопарк». Погибли Майк Науменко и Янка Дягилева. Но одновременно растёт популярность «старой школы» — «ДДТ» («Осень» — главный рок-хит 1991 года), «Алиса», «Машина времени», «Браво», «Агата Кристи». Появляются группы нового поколения: «Сектор газа», «Мумий Тролль», «Король и Шут», «Сплин», «Би-2», «Земфира», «Ленинград», «Смысловые галлюцинации».

В 1991 году на поле аэродрома Тушино прошёл легендарный фестиваль «Монстры рока» с участием AC/DC, Metallica, Pantera — не менее полумиллиона зрителей, вход бесплатный. Это была кульминация советского рок-фестивального движения и одновременно прощание с ним.

Рэп и хип-хоп. В конце 90-х дебютирует Децл (Кирилл Толмацкий) с альбомом «Кто ты?» — первый прорыв русского рэпа в массовое сознание.

Рейв и электронная сцена. В последний месяц существования СССР прошёл первый рейв — Gagarin Party. Тимур Новиков, Владислав Мамышев-Монро, Андрей Бартенев стояли у истоков клубной сцены. К концу 90-х рейв проникает в поп-музыку — «Гости из будущего», «Блестящие» с их мечтательным хаусом.

Творчество в эпоху свободы
Парадокс 90-х: свобода от цензуры обернулась падением качества. Советская песня была сложным, высокопрофессиональным явлением — с оркестровыми аранжировками, мелодическим мастерством, выверенными текстами. «Ласковый май» и подобные проекты, записанные на синтезаторах в домашних студиях, разрушили этот стандарт. Но именно тогда сформировался костяк современной российской поп-эстрады.

Песни 90-х отразили время: маленький человек, нувориш, к которому обращаются героини («Мама, всё окей, ну на кой нам эти USA»), холод и неустроенность за танцевальным фасадом, открытая сексапильность и одновременно тоска по «большому светлому миру». И свобода, позволявшая сосуществовать на одной сцене непохожим стилям — от Пьехи до «Кар-Мэн», от советской лирики до рейва.

Нулевые: продюсерские империи и «Фабрика звёзд» (2000-е)
Конец 1990-х и начало 2000-х — усиление американской музыки на рынке, который раньше принадлежал российской эстраде. MTV Россия, «Наше радио», МУЗ-ТВ формируют музыкальный ландшафт.

Главные имена десятилетия: Земфира и «Мумий Тролль» (родом из 90-х, но определившие звук нулевых), Сергей Шнуров и «Ленинград» (постмодернистский цинизм, ставший модным в формирующемся среднем классе), «Король и Шут» (хиты «Нашего радио»). Поп-эстраду держат Филипп Киркоров, Валерий Меладзе, Валерия, Кристина Орбакайте, Алсу.

«Фабрика звёзд» — телеконкурс по голландской франшизе — запущена Первым каналом в 2000-х. Проект выталкивал на сцену новых исполнителей: Тимати, группы «Тутси», «Бис», «Челси», Стас Пьеха. Продюсерские кланы — Игорь Матвиенко, Максим Фадеев, Игорь Крутой, Виктор Дробыш, Константин Меладзе — определяли, что услышит страна.

t.A.T.u. — проект Ивана Шаповалова — стал единственным реальным примером успеха отечественных артистов на интернациональном рынке: дуэт прорвался в мировые чарты.

Альбомы продавались тиражами до 1,5 миллиона копий — «Земфира», t.A.T.u. («200 по встречной»), «Руки Вверх!», МакSим. К концу десятилетия физические носители начали уступать цифровым синглам и рингтонам. Дима Билан победил на «Евровидении» в 2008 году — и Россия приняла конкурс у себя.

2010-е — наше время: цифра, андерграунд и новая русская волна
Кризис 2014 года дал толчок развитию локальной сцены — это классический механизм понижательной фазы кондратьевской волны: экономический кризис стимулирует локальные инновации. В середине 2010-х оформилась «новая русская волна» — пост-панк группы «Буерак», Ploho, «Сруб», «Утро», певшие на родном языке. Инди-музыка, рэп, хип-хоп пережили взрыв — в чартах доминировали Моргенштерн, Егор Крид, Оксимирон, Баста, Скриптонит. Zivert, Нюша, Niletto, Artik & Asti — поп-музыка, ориентированная на цифровые платформы и соцсети.

Фестивальная жизнь: «Нашествие» (с 1999 года), «Рок над Волгой» (2009–2013, до 692 000 зрителей — крупнейший в Европе однодневный фестиваль), «Дикая мята», Folk Summer Fest, «Кубана». Джазовые фестивали — «Усадьба Джаз», «Триумф Джаза».

«Песня года» продолжает выходить ежегодно как новогодний концерт. «Евровидение» и шоу «Голос» остаются каналами открытия новых имён.

Глобальный процесс — и наше место в нём
Музыкальная история России с XVIII по XXI век — это история постоянного взаимодействия с западной культурой. Итальянские оперные труппы XVIII века, джаз 1920-х, ВИА как «безопасный» аналог западного рока, кафешантаны по парижскому образцу, евродиско из Германии, хип-хоп из США, бойз-бэнды и гёрлз-бэнды по британско-американской модели — всё это не «копирование», а участие в глобальном процессе. То, что происходило в 90-е в России, происходило одновременно в Восточной Европе, Латинской Америке, Азии: разрушение монополий на звукозапись, появление продюсерской индустрии, клиповой культуры, фанатского движения.

Музыка постмодерна глобальна — она стирает национальные границы, стандартизирует реакции через масс-медиа, превращает песню в «звуковой фон». Но именно потому, что она глобальна, в каждой стране она обретает местное лицо. Российская поп-музыка взяла западные формы — и наполнила их русским романсом, советской массовой песней, цыганским мотивом, городской тоской и деревенской частушкой. И это не противоречие, а нормальный путь, по которому культура живёт уже три столетия.

И это ведёт нас обратно к Эриду. К шумерам, приплывшим на кораблях к берегу Персидского залива, где уже стояли деревни. К Дильмуну — острову-посреднику, через который шли медь, жемчуг и знания. К «Водному миру», где Моряк на тримаране ищет потерянную сушу. К «Шоу Трумана», где человек живёт в куполе и не знает об этом. К Петру, переодевшему посольство в европейское платье. К Цою, записывавшему альбомы на плёнку, которую привезла американка из Лос-Анджелеса. К Дайрабаеву, возившему «Ласковый май» по восемь концертов в день. К 90-м, когда одновременно во всём мире рушились монополии и хлынула свобода.

Прогноз: что впереди
Профессор закрыл ноутбук сына, посмотрел на часы и сказал:

— Шестая кондратьевская волна — она уже началась. Биотехнологии, новые материалы, искусственный интеллект. Это повышательная фаза. В ближайшие двадцать лет мы увидим рост, которого не ожидали. Новые профессии, которых пока нет. Новую музыку, которую пока не написали. Новую моду, которую пока не сшили. Старые институты — образование, медицина, армия — будут перестроены. Кто-то потеряет, кто-то приобретёт. Социальные лифты заработают быстрее.

Потом — кризис. Понижательная фаза. Года с 2040-х. И снова — поиск, рефлексия, ностальгия, а потом — новый прорыв. И так — по кругу. По спирали. Каждый виток шире.

Сын спросил: «А что будет с Россией?» — профессор помолчал и ответил: «То же, что и со всеми. Россия — часть системы. Она не догонит, не отстанет — она будет в ритме. Вопрос только в том, кто из нас готов к этому ритму, а кто будет удивлён. Подготовленные — поднимутся. Неподготовленные — останутся там, где были, и будут рассказывать, что мир несправедлив. Мир несправедлив — это правда. Но он несправедлив предсказуемо. И предсказуемость — это уже шанс».

Финал: жизнь состоит не из времени, а из моментов
Мы начали с космоса. Закончим — с человеком.

Вселенная — фрактальная система. Тот же узор повторяется на каждом уровне: от атома до галактики, от шумерского торговца до стримера в TikTok. Спираль золотого сечения, по которой развивается материя, — та же спираль, по которой развивается культура. Каждый виток шире предыдущего, но форма остаётся прежней.

Чёрные дыры перемалывают материю и запускают процесс заново. Катастрофы — вулканические, природные, человеческие — перемалывают цивилизации и открывают дорогу новому циклу. Звезда синтезирует ядро до железа, потом взрывается — и из её пепла рождается новая. Цивилизация накапливает напряжение, взрывается — и из обломков строится следующая. Песня звучит, заканчивается — и следующая начинается с того же ритма, но с другими словами.

Мы все — внутри этого процесса. Не снаружи. Не над ним. Внутри. Как рыба в воде. Как атом в кристалле. Как актёр в декорации. Мы не выбирали, где родиться, в каком цикле, в какой волне, под какую музыку. Но мы можем видеть. Видеть узор. Видеть ритм. Замечать, что костюмы меняются, а суть — нет.

Пётр I переодел посольство в европейское платье — и запустил цикл, который длится до сих пор. Джоанна Стингрей привезла кассеты — и мост между двумя мирами возник именно тогда, когда цикл был готов его принять. «Ласковый май» отыгрывал восемь концертов в день — и миллионы людей слушали не музыку, а голос своего времени, в котором тоска по чему-то простому и настоящему пробилась сквозь синтезаторный бит. Рашид Дайрабаев вёз этот голос по стране — и умер в сорок пять, как звезда, которая сгорела, отдав всё тепло.

Жизнь состоит не из времени. Из моментов. Из вспышек, после которых остаётся тепло. Момент, когда ты впервые услышал песню, которая стала твоей. Момент, когда ты понял, что эпоха, в которой ты вырос, уже закончилась — а ты даже не заметил когда. Момент, когда ты посмотрел на небо и увидел не потолок, а купол — и понял, что выхода нет, но это не страшно.

Планета несётся в космосе, крутится вокруг звезды. Звезда — вокруг центра галактики. Галактика — вокруг чего-то, что мы пока не видим. Всё крутится, всё повторяется, всё начинается заново. Мы — на этой планете, в этом куполе, в этом спектакле. Меняются костюмы, меняются песни, меняются декорации. Режиссёр — цикл. Но последняя дверь — за нами.

И вот что важно. Не то, какой цикл идёт. Не то, кто наверху, кто внизу. Не то, что было в Шумере и что будет в 2060-м. А то, что прямо сейчас — этот момент — единственный, который у тебя есть. Прошлого уже нет. Будущего ещё нет. Есть вспышка. Есть тепло. Есть песня, которая звучит.

В любом хаосе можно усмотреть упорядоченность, а в любом порядке — хаос. Даже в самой тихой минуте прячется целая буря. Даже в самом ясном плане зреет трещина, через которую врывается случайность. И именно в этом — жизнь. Не в застывшей схеме. Не в идеальном расчёте. А в живой игре порядка и хаоса, где каждый момент — маленькое чудо, которое случается только один раз.

Что бы вы ни делали, как бы вы ни жили — всё будет хорошо. И в это надо верить. Не потому что доказано. Не потому что гарантировано. А потому что вера в лучшее — единственное, что не требует ни денег, ни статуса, ни одобрения толпы. Она бесплатна, как воздух. И как воздух — необходима.

Это и есть самое главное. Не циклы. Не волны. Не узоры. А вера в то, что следующий момент — лучше, чем предыдущий. Что следующий виток спирали — шире, чем нынешний. Что за взрывом звезды — рождение новой. Что за тишиной — музыка.

Всё будет хорошо. Просто поверьте.

#АлександрЯн