Странники

Дорога, залитая последними лучами заходящего солнца, ныряла с холма и уходила резко вправо, но за поворотом ложилась стрелой, так что края леса почти сходились в одну точку.
 
Скорость создавала иллюзию свободного полета и, вынырнув из сужения на очередную возвышенность, можно было взглянуть в открытое пространство, где облака легли единым пластом через все небо, обозначив позвонки костяного дракона. Где-то в долине, за лесом, он, похоже, чуть приподнял голову и вознамерился проглотить подтаявшее в объятиях земли солнце.

Сгущались сумерки, тонкая полоска тумана пластом сахарной ваты растянулась далеко в низине, над узкой змейкой заросшей камышом речонки.

Подъезжая к дому, она была особенно взволнованна и сосредоточенна, потому что уже понимала – он, умеющий  преломлять пространство до ощутимости своего присутствия, где-то рядом. Она не могла ошибиться, а когда наливала чай, увидела блик сообщения и сделанную днем фотографию своего дома, упиравшегося крышей в чистую синь ясного неба.

- Выйдешь прогуляться? – спрашивал он.
- Заходи, - она открыла ему калитку.
- Не сердишься?
- Только ты на это способен – приехать не знамо куда и ждать меня не знамо сколько. Что, интересно, ты сказал домашним?
- Хотел закрыть гештальт.
- Да, я помню, ты ждал меня зимой и весь замерз тогда.
- Для меня и плюс 15 холодно. Я тебя 8 часов жду.
- Ты умеешь ждать…
- О да!

Просторная терраса была хорошо освещена, старые трехстворчатые окна, составлявшие верхнюю половину всех ее стен, скрывали черноту ночи за приятными зелеными занавесками с раскиданными некрупными белыми ромашками, так что даже вечером было похоже на зеленую лужайку, усыпанную луговыми цветами.

Она поставила на большой стол прозрачную чашку золотого чая, через стекло которой вишневое варенье в розетке на мгновение показалось лужицей венозной крови.

Стало ясно – она все еще едет в машине, и остаток солнца, раскушенного драконьей пастью, стекает в долину последними каплями, отступая перед надвигающейся тьмой, в которую пришлось нырнуть с холма. Фары выхватывали тени и силуэты с края леса. На дорогу внезапно выскочила чернобурка, одним махом пересекла ее, направившись в сторону местной фермы справа, где жил огромный индюк и было полно разной птицы.

Вот уже шоссе показалось на горизонте. Совсем недалеко до дома. Она включила музыку погромче. Вдруг заиграла знакомая песня, странно возникшая в этом месте среди других записей альбома. Задумавшись, она проехала пару лишних метров и пристально вгляделась в пустоту родной улицы, прежде чем заехать в ворота.

Занесла сумки в дом, разобрала покупки, и когда наливала чай, то увидела блик сообщения с фотографией своей улицы и даже дома, сделанной еще днем.

- Выйдешь прогуляться? – спрашивал он.
- Только ты на это способен! – негодование перелилось через край и волной золотистого чая хлынуло из опрокинутой чашки в розетку с вишневым вареньем, багровыми разводами разлилось по большому столу и красным дождем закапало на пол.
- Не сердись.
- Это мой мир. Извини.
- Я не побеспокою тебя, не бойся.
«Ты уже!» - подумала она, разгневавшись еще сильнее и понимая, насколько хочет увидеть его и насколько это невозможно.
- Я ждал тебя на полянке, за калиткой, ведущей в лес.
- Я бывала там в детстве. Зачем ты приехал?
- Хотел поздравить тебя с важной датой и убедиться, что все в порядке. Выйди на южное крыльцо.
- Нет.
- Я знал, что шансы минимальны. Ну что ж, посмотрел места, где ты живешь. Гештальт закрыт.

«Я бы хотела…» - думала она, всматриваясь в разводы варенья, пролегающие венозными дорожками по столу. И через золото чайного преломления она уже протягивала ему выпечку:
- Двадцать лет, да, ты умеешь ждать. Стал совсем взрослым. Семья, дочка, неплохая работа. Ты счастлив?
- Прямо сейчас - да. Благодарен судьбе за возможность общения с тобой. Я ведь уже и не жил, а существовал, просто погасив все чувства, я застыл. Ты же помнишь начало нашего нового витка.

Да. Увидев короткое значимое сообщение в сети, она не могла заснуть и провела ту ночь в размышлениях. Этот человек был значим в ее жизни. Давние события, болезненные и нет, проносились в голове чередой сменяющихся картин, пока в конце концов добрые, теплые, радостные воспоминания не перевесили. Кажется, ее собственный смех среди сугробов запечатлел столько счастья, что годы не смогли его заглушить.

- Понимаешь, она – расчетливая материалистка, – объяснял он позже, рассказывая о себе.
- Не Пробужденная?
- Нет.
- Куда же ты смотрел, когда женился?
- Она забеременела.
- Так надо было предохраняться!
- Я был уверен, что бесплоден.
- С чего ты это взял? Тебе что, врач сказал?
- Я был уверен.
- Ну да, а потом ответственность, все такое.
- Да.
- Но ты же любишь ее?
- Да.
- Зачем ты пришел?
- Я больше не мог. Бытовая сторона жизни. Ее ссоры с моей мамой, вопросы воспитания дочери.
- Так у всех бывает.
- Во мне бушевал вулкан, я терпел, но иногда на меня волнами накатывала ярость. Я берег окружающих, так что этот вулкан рванул внутрь. Полгода назад, когда мне предложили лечиться, я согласился и начал пить транквилизаторы. Больше не смог оставаться в тени и написал тебе.
- Я не спала тогда всю ночь.

Капли чая падали ей на ноги, растекались по полу красными разводами пока, он стоял на далекой пустой станции, растворяясь где-то в пространстве, объятый холодом сумерек, слушая гул приближающейся электрички и читая сообщение о жены: «Ты занял очень удобную позицию - Непогрешимого Святоши!.. Без угрызений совести, сожалений и обязательств! Я устала быть жертвой! Устала просить любви, внимания, уважения... За семнадцать лет нашей совместной жизни вдруг выясняется, что я - всего лишь удобная затычка. Замена. Номер Два. Я так и не смогла стать для тебя той Единственной, что бы ты там ни говорил. Ты сам, своими руками, разрушил наш (а был ли он - наш?) Мой мир! Оставив при этом свой - прекрасный, уютный и непогрешимый! Я больше так не хочу, а брошу все силы на сохранение того, что осталось, потому что тоже хочу быть счастливой и любимой».

Через пространство и время он слышал, как она плачет. И ничего не мог сказать и утешить ее, потому что уже перестал отвечать теплом на боль, обещать или уверять. Заглядывая в себя все глубже, он пытался найти хотя бы тень, отзвук, остаток чувства, но не находил его.

«Так зачем все это? – думал он. – Выходит... Я себе врал? Убедительно. Очень правдоподобно. Так, что не отличить...»

Было холодно, тошно и горько, гул нарастал, становился объемнее, пронзал все сущее и все усиливался и расширялся…

Поезд мерно отбивал однообразный ритм по стыкам рельсов, и золотистый чай чуть покачивался в граненых стаканах, объятых серебряными кистями виноградной лозы подстаканников. В блестящей фольге на столике лежала не способная взлететь жареная курица в обрамлении вареных яиц, огурцов и помидоров.
- Ты ведь всегда хотел поехать к морю? – улыбнулась она.
- У меня с ним связаны самые приятные в жизни воспоминания.
- Первая любовь – яркая, сильная, вдохновенная…
- Да. Но когда появилась ты…
- Знаешь, способность любить не так уж сильно и связана с объектом, как принято считать, ведь это твои собственные возможности и ощущения, причем же тут другой?
- Но я люблю... Мне нечего таить от тебя. Я. Люблю. Тебя. Я вкладываю в это все уровни: ментально, физически, платонически, завышено или занижено, как муж жену, как брат сестру, как ученик учителя. Смысл - Один. Я его признал и оглашаю. Люблю. Тебя.
- Но если я люблю все сущее, то какая разница, что именно чирикает воробей или о чем там на самом деле кричит в своей песне соловей, что радует слух? а просто тебе нравится сама ночь, соловьиная песня или вот этот перестук колес, или жизнь...
- Она…
- Всего лишь поет свою песню о любви, и тебе не больно, потому что ее песнь, какой бы она ни была, не может задеть тебя по той простой причине, что ты любишь куда больше и целостнее, всю планету вообще, не конкретные оттенки чириканья отдельных птиц, а скорее уж саму суть явления. Разве ты не видишь, что ее слезы и ее отторжение тебя - суть - желание любви...
- Но я…
- Чшш… я знаю. Я люблю тебя. Мы всегда будем вместе. Все когда-то всегда будут вместе.

Поезд внезапно качнулся сильно и резко, невыносимый скрежещущий металлический гул пронзил пространство, вещи посыпались с мест, люди попадали с полок. Стаканы не удержались в подстаканниках и опрокинулись, разлился чай, разбилась баночка с вишневым вареньем, кровью окрасилось купе.

Спускались сумерки, на западе догорал закат, когда стекла вдруг задребезжали в старых деревянных рамах от невыносимого гула, раскололись, пронзая пространство, осыпались осколками на стол, залитый чаем с вареньем. Она смахнула всю сетку кровавых подтеков и все, что было, бросила тряпку на пол и вышла под открытое небо. Вечерняя роса серебрила траву, и огромные желтые яблоки с розовыми боками выглядели особенно контрастно среди темно-коричневых ветвей кроны. Угасающая полоска света подчеркивала янтарную спелость наливных плодов. Синели обсыпные сливы. Обильные грозди калины меняли алый оттенок на багровые тона в густеющих сумерках. Темнели ягоды черноплодной рябины.

Было холодно, очень холодно. Неподвижно замер прозрачный воздух, умолк кузнечик, и в наступившей, вопреки вибрации пространства, особенной тишине громко упала на влажную мягкую землю золотая груша – продолжение самой основы дерева.
От дровницы пахло свежей березой, а из печной трубы на крыше дома тонкой струйкой тянулся дымок.

Темнотой надвигалась с востока ночь, перекрашивая синеву неба глубиной сапфировых тонов, переходящих в черноту, и являя россыпи серебряных звезд.
Обнаженностью белизны медленно и торжественно взошла чистая полная луна, залившая пространство отраженным сиянием холодного света.

Она стояла под куполом неба, широко раскинув руки, будто пытаясь обнять сущее, и думала о том, как хорошо, должно быть, уйти по млечному пути, растворившись среди бесконечного звездного мерцания, стать ничем, распавшись на частицы, но одновременно всем, соединившись с другими частицами целого.
 
То ли звезды звали громко, звенели особенным гулом, то ли нарастал шум ракеты, что был похож на звук приближающейся электрички, но сильнее, ниже и объемнее. Гул усиливался, нарастал, переходил на свист, пронзительно накрывающий единой нестерпимой волной и домик, и терраску с зелеными занавесочками, разбитыми окошками и опрокинутым чаем, и тех, кто на ней сидел в реальности или в мечтах, в действительности или воображении, сейчас или в воспоминаниях или в предположениях - все становилось неважно перед этим гулом, обнимавшим единой непреодолимой вибрацией приближающейся смерти все сущее, предполагая неизбежность конца, который бывает всегда и везде на самом деле, потому что всё и всегда на самом деле.

А она стояла в родном саду, усыпанном грушами и яблоками и приветствовала крошечного, незначимого, невесомого клеща, поднимавшегося по левой лодыжке и любовно выбиравшего место для укуса. Она принимала его, знала, что, незаметно пробравшись под штанину и поднимаясь к колену, он сделал, что мог – крепко-накрепко вцепившись в сладкую желанную плоть, он с укусом передал все, что у него было – в любви. Клещ укусил физиологично, искренне и жарко, с полной самоотдачей. Он так полюбил ее, что совсем не хотел расставаться, и беспомощно шевелил лапками, когда слишком много часов спустя был обнаружен из-за раскрасневшегося зудом воспаления на ноге. Он не хотел уходить, но был atat tvam asi с человеком, слишком разные виды. Ей было жаль тогда, что дочке скоро исполнится всего-то десять лет, что уже взрослому сыну надо будет выходить на защиту, что во втором браке она только шестнадцать лет в любви и счастье. И тут этот клещ, самоотверженно кусающий за ногу в лесу среди волшебной зелени деревьев, чарующей красоты и запаха опят.

И она смотрела на звездное небо и помнила, как уже плавно умирала от нетипичного маточного кровотечения после антибиотика от укуса клеща, и как шла на операцию; она помнила, как умирала, засыпая под наркозом, помнила зеленые цветущие луга, залитые солнечным светом, и белую простынь, которой оказалась укрыта, когда проснулась Дома. Она устала умирать и оживать в разных реальностях снова и снова, что-то думать, говорить и делать в каждой из них, поэтому теперь, так же раскинув руки, утомленной странницей легла на землю под куполом неба, переливающегося сплетениями звезд в лунном свете.

Окрыляясь душой, устремляясь наверх, она ясно помнила, что было, и прекрасно знала, что будет. Когда первое дыхание осени коснется леса, а сережки берез тронутся позолотой, она сама напишет ему, так же уставшему умирать многократно, как и она сама:

- Пойдешь со мной за грибами?
- Да, - ответит он, несмотря ни на какие условия, потому что ничто не сможет удержать его стремления и влечения к ней.
- Жди меня на той же поляне.

Она приедет рано, лишь забрезжит рассвет, остановит автомобиль у калитки и выйдет к нему, сидящему всегда в одной и той же точке времени и пространства на той самой полянке, где она, совсем юная, однажды оказалась ночью под лунным светом и звездным небом. Она выйдет к нему, сидящему спиной на нетленном, знакомом стволе у края, и он непременно обернется к ней в нужный момент не от шороха, но почувствовав интуитивно.

- Садись за руль, - отдаст она ему ключи от машины.
В ответ он удивленно посмотрит на нее.
- Тут всего две педали. Совсем просто. Почувствуешь движение металла под собой. Плавно нажимаешь на газ и капот медленно плывет вперед. Мы доедем до шлагбаума, там сразу повернешь направо и буквально через четыреста метров остановишься у обочины.

Спустившись по узкой тропке, они оказались в густом темном древнем лесу, отделенном от подлеска неглубоким оврагом, за которым сплошь валежник, утопающий в зелени трав и покрытый манящими грибами.

- Вот мы и встретились. Тут ведь никто не услышит. Мы одни в лесу. Лицом к лицу, Странник. Так что ты там в своих мечтах? – напомнила она ему о недавнем признании: «Я тебя ненавидел и творил проклятия, одно из которых тебя достигло – тот клещ…»
«Я тщательно искал в себе хоть долю той ненависти, что испытывал к тебе, хоть тень ее. Хочешь - поверь, хочешь - нет, право твое... Но ее не осталось», - уверял он после. Теперь можно было заглянуть в глаза и душу, проживая действительность положения во вновь творимой реальности.

- Итак…
Он дрожал мелкой дрожью и, едва ли владея собой, проговорил только одно слово:
- Беги.
В ответ она подошла к нему совсем близко, долго и внимательно посмотрела в глаза и, взяв за руку, сказала:
- Идем.

Спустившись буквально несколько шагов, они оказались у края оврага, в низу которого протекал небольшой ручей.

- Дай мне вторую руку, - сказала она и уверенно ступила в воду, увлекая его за собой. – Теперь закрой глаза.
- Открывай, - произнесла она тут же.

Ручей, где они стояли, оказался куда шире, а края оврага отвесными обрывами уходили вверх. Когда они выбрались, оказалось, что еловый лес стал просторным и светлым, повсюду росли невероятные грибы, раскрывшие огромные, словно блюдца, шляпки на тонких высоких ножках выше колена, и разноцветные сыроежки с мухоморами подчеркивали великолепие открывшейся картины. Впереди лимонными оттенками сиял просвет. Березы по краю лесной поляны красовались золочеными сережками, чуть шелестевшими от легкого ветерка. Ноги странников утопали в густом мягком светло-зеленом мху, приобретавшем изумрудные оттенки на кочках и уступавшему высокой выгоревшей траве, занявшей пространство.

- Заповедная поляна, - сказала она, - сюда нельзя ступать.
- Топь.
- Не только поэтому. Посмотри наверх внимательно.

Среди легкой дымки облаков серебристыми переливами в бликах солнечных лучей отчетливо проступили контуры огромного корабля, что опускался все ниже к поляне, пронизывая пространство особенным гулом, тоньше и выше по вибрации, чем шум ракеты.

- Я не могу на тебя разозлиться. Не могу возненавидеть, - заговорил он, - что бы ты ни сделала, даже если предашь меня или решишь уйти, оставив меня навсегда, я… здесь так хорошо, я предпочел бы перестать быть… только бы не навредить тебе.
- Чшшш… и странники бывают утомлены. Пойдем.

Взявшись за руки, они шагнули на заповедную поляну туда, где золотистым чаем блестела чуть вибрирующая от гула высокой частоты болотная вода в центре.
 
Так они уходили, так они умирали, умирали и умирали под наркозом и без него, в больнице, в саду, на террасе, в поезде, у моря, в лесу, от вражеской ракеты или самых обыкновенных обстоятельств, разлученные или вместе, в том или другом раскладе, виток за витком, десятки раз, пока счет не начал подходить к сотне, и странники, набравшись опыта множеств комбинаций и вариантов, не устали бесконечно умирать во всех временах и мирах, ради того единственного, что было ненапрасным, потому что, если понимать главное, второстепенное уже не значимо.