Глава I Часть II Стальной Евразийский крест

Глава 1. Кровь на фильтрах (Продолжение)I
IV. Огненная просека

Головной КВ-1 с ревом перевалил через бруствер первой немецкой траншеи. Сорокасемитонная махина подмяла под себя пулеметное гнездо вместе с расчетом — только хрустнули доски настила да коротко, захлебываясь, звякнул металл сминаемого пулемета MG-34. Советские автоматчики штурмовой группы, привязавшие себя к броне телефонным проводом, в упор поливали паникующих пехотинцев 126-й дивизии вермахта ураганным огнем из ППШ. Диски отстреливали за секунды, пустые гильзы дождем сыпались на ледяную броню, мгновенно примерзая к ней в брызгах мазута и крови.
Внутри командирской башни Шарль де Голль едва удерживал равновесие. Танк швыряло на воронках, лобовое стекло смотрового прибора Триплекс заволокло серой гарью и комьями мерзлого торфа. В наушниках шлемофона, сквозь яростный треск статики и вой перегруженного дизеля, раздался отчаянный, срывающийся на хрип крик младшего лейтенанта Сухова со второй машины клина:

— Ноль-первый! Я Ноль-третий! Попали в погон! Башню заклинило! Заклинило строго вправо, пушка не ворочается! С брони пехоту всю сдуло минометами! Что делать, товарищ генерал?!

Де Голль приник к смотровой щели. КВ-1 Сухова шёл левее, окутанный белым шлейфом пара из пробитого радиатора. Танк с намертво заклиненным орудием на узкой лесной дороге превращался в слепую, недвижимую мишень. Если он застынет или попытается развернуться — он заблокирует единственный свободный проход среди вековых сосен, сорвет темп наступления и подставит под расстрел всю колонну. Назад дороги не было — там уже поднималась опомнившаяся немецкая пехота.

— Ноль-третий, слушать мой приказ! — рявкнул де Голль в ларингофон. Французские слова, мешаясь с яростными русскими терминами, которые он выучил в лазарете, звучали как удары хлыста. — Никаких остановок! Наводить орудие корпусом! Коваленко, правее рули! Сухов, твой механик теперь — твой наводчик! Использовать танк как таран! Ломать блиндажи, давить пулеметы гусеницами! Вы — голова клина, вы не имеете права застыть! Вперед!

— Есть корпусом!.. — глухо донеслось из динамика.

Поврежденный КВ Сухова, выбросив из выхлопных патрубков струю густого черного дыма, яростно рванул вперед, увлекая за собой остальную группу. Но стоило стальному клину выскочить на изгиб лесной просеки, как туман внезапно рассеялся.Де Голль похолодел. В каких-то семистах метрах прямо посреди дороги, вгрызаясь станинами в промерзший грунт, стояла батарея из четырех тяжелых немецких 88-миллиметровых зениток Flak 18/36. Их длинные, хищные стволы, прозванные советскими танкистами «ахт-ахт», уже опускались к земле, наводясь прямой наводкой вдоль просеки.

Первое орудие гауптмана Вегнера выдало гигантский сноп оранжевого пламени.Тяжелый 88-мм бронебойный снаряд со страшным, душу раздирающим грохотом врезался в борт КВ-1 Сухова. Броня выдержала удар по касательной, но с левого борта с мясом и грохотом сорвало ведущий каток и три трака гусеницы. Изувеченный мамонт закрутился на месте, вспахивая лед, и намертво замер посреди дороги. Немецкие расчеты «ахт-ахт» уже лихорадочно загоняли в казенники следующие снаряды, готовые превратить всю советскую колонну в пылающее кладбище.

— Коваленко! — прокричал де Голль, и его пальцы до белизны сжали ТТ в кобуре. — Скорость не снижать! Идем на таран Ноль-третьего! Столкнуть его в кювет!
Сержант Коваленко на секунду замер. Глаза механика-водителя, расширившиеся от ужаса, отразились в зеркале триплекса. Таранить свой же танк, где в стальной коробке сидят живые, контуженные советские парни — это казалось безумием. Но сзади уже нажимали остальные машины, а немецкие зенитчики наводили ствол прямо в лоб их командирскому КВ.

— Держись, славяне! — дико взревел Коваленко.

Их КВ-1 на полной скорости врезался в корму замершей машины Сухова. Чудовищный металлический удар потряс сорокасемитонную тушу. Окалина полетела со стен боевого отделения, де Голль сорвал ногти, удержавшись за поручень башни, а радист внизу разбил лицо о радиостанцию. Но инерция советского мамонта была неостановима. Изувеченный танк Сухова с тяжелым, протяжным скрежетом соскользнул боком в болотный кювет, ломая камыши. Проход был свободен.

— Прости, браток! — выдохнул Коваленко, врубая высшую передачу и бросая танк вперед, прямо на изрыгающие огонь немецкие пушки.

 Рукопашная в камышах и боги артиллерии
В эту же секунду сработал тактический план, который де Голль обсуждал со штабными полковниками в тусклом свете лазарета. Оставшиеся в живых автоматчики штурмовой группы — тридцать белых призраков в маскхалатах — попрыгали с брони танков в глубокий снег еще до лесного поворота.Возглавляемые старшиной-сибиряком, проваливаясь по пояс в сугробы, они бросились в глубокий обход через непроходимый лесной массив. Их вела ярость и тактика засад, впитанная намертво под Москвой.

Немецкие зенитчики гауптмана Вегнера, лихорадочно перезаряжая орудия для второго залпа по танку де Голля, слишком поздно услышали треск ломаемых сучьев с флангов.Из заснеженных сосен, прямо на бруствер немецкой батареи, с хриплым, замерзшим криком «Ура!» вылетели советские штурмовики. Длинные, захлебывающиеся очереди из дисков ППШ в упор начали косить артиллеристов вермахта. Завязалась свирепая, кровавая рукопашная схватка в камышах.

Советские бойцы кололи немцев штыками, глушили саперными лопатками и прикладами, вырывая замки из тяжелых зениток. Один из немецких офицеров успел вскинуть парабеллум, но сибирский старшина с размаху перерубил ему шею штыком прямо через суконный воротник.Немецкая батарея попыталась развернуть крайнее правое орудие, чтобы расстрелять прорвавшуюся пехоту картечью.

Но в этот миг небо над Мясным Бором снова раскололось.Радист де Голля успел передать точные координаты лесной развилки тяжелым дивизионам Волховского фронта снаружи кольца. Это были боги артиллерии «Большой земли». Ювелирный по точности залп советских гаубиц Б-4 обрушился прямо за бруствером зенитной батареи. Гигантские 203-миллиметровые снаряды, прозванные немцами «сталинскими кувалдами», перепахали позиции Flak. Черные гейзеры взрывов, перемешанные со станинами пушек, колесными ходами и телами артиллеристов, взлетели выше верхушек сосен.
Танк де Голля на полном ходу ворвался на дымящиеся, изувеченные руины немецкого опорного пункта. Гусеницы КВ с хрустом прошлись по искореженному металлу последней зенитки. Окружение было разорвано. Впереди, сквозь пелену порохового дыма и тумана, уже виднелись белые маскхалаты передовых разъездов Волховского фронта, шедших на соединение со 2-й Ударной.Шарль де Голль медленно откинул люк командирской башни и подставил лицо ледяному, обжигающему ветру. Коридор смерти у Мясного Бора был пробит стальным советским клином.


Глава 1. Кровь на фильтрах
V. Любовь сквозь лёд.
((Продолжение))

 Извлечение осколковВ госпитальном блиндаже на Большой земле — глубоко в тылу за линией Волховского фронта — пахло талым снегом, сырым сукном и невыносимо острым, удушливым запахом карболки. На бревенчатом потолке, густо покрытом каплями грязного конденсата, тускло горела подвешенная на проволоке керосиновая лампа. Каждые несколько минут землянка вздрагивала: где-то на западе, у Мясного Бора, советская тяжелая артиллерия продолжала расширять пробитую брешь, укладывая снаряды по отступающим колоннам немецкой 126-й пехотной дивизии.Шарль де Голль лежал на узком операционном столе, сколоченном из неструганых еловых досок. Тяжелый советский полушубок был безжалостно разрезан санитарами и брошен на земляной пол; французский генеральский френч висел на гвозде у двери, насквозь пропитанный копотью и мазутом. Француз находился в глубоком, тяжелом беспамятстве. Напряжение четырехчасового танкового тарана, лютый тридцатиградусный мороз в командирской башне и старая, недолеченная верденская контузия спровоцировали резкий легочный криз. Его грудь, обтянутая бледной аристократической кожей с полосами старых шрамов, вздымалась прерывисто и тяжело. Из угла рта на серую госпитальную простыню текла узкая струйка темной, запекшейся крови.
Елена Воронцова действовала без суеты. Её клеенчатый фартук был залит свежими бурыми пятнами, но движения пальцев оставались хирургически точными, почти механическими. Она уже два часа выкачивала из легких генерала мутную, застойную жидкость, используя тяжелый трофейный шприц с толстой иглой, и вводила камфору, чтобы заставить биться его угасающее сердце.

— Держи лампу ближе, Миша, — не оборачиваясь, хрипло приказала она санитару-красноармейцу. — Если свет уйдет, я промахнусь мимо плевры.

Де Голль судорожно вздохнул, его огромные веки дрогнули и медленно приоткрылись. Тусклый свет керосинки поплыл перед его глазами. Первое, что он увидел сквозь пелену бреда — это лицо Елены. Измученное, со впалыми щеками, испачканное каплями чужой крови на лбу, но прекрасное той суровой, трагической красотой, которую француз встречал только здесь, на Восточном фронте. Она аккуратно вытерла марлевым тампоном кровь с его губ.
— Тихо, генерал, — тихо произнесла она по-французски, наклонившись к самому его уху. Её дыхание пахло хвоей и спиртом.

— Вы на Большой земле. Ваша армия вышла из мешка. Мясной Бор наш. Лежите смирно, иначе откроется кровотечение.

Де Голль попытался приподняться, его огромная, костлявая рука судорожно дернулась и перехватила тонкое запястье Елены. Его пальцы, огрубевшие от ледяного металла КВ-1, сжали её руку с неожиданной, отчаянной силой. Это был момент полного, абсолютного психологического надлома. Гордый лидер «Сражающейся Франции», который в Лондоне казался Черчиллю высокомерным каменным истуканом, сейчас лежал беспомощный, сломленный русской зимой, и в его глазах стояли слезы.

— Мадам… Елена… — прохрипел он, едва ворочая сухим языком. — Мои люди… Коваленко… они живы?

— Живы, Шарль. Все живы, — впервые назвала она его по имени, нарушая все инструкции Особого отдела.

В этот миг в тусклом госпитальном бункере между ними окончательно рухнула стена. Французский аристократ, потерявший родину, и капитан госбезопасности в глубоком резерве НКВД слились в одном, сумасшедшем фронтовом притяжении.
Де Голль прижал её руку к своей щеке, ловя губами тепло её пальцев. Елена не отстранилась. Она смотрела на него, и её аналитический, чекистский ум впервые за всю войну отступил перед искренней, пугающей женской нежностью.Она знала, что за бревенчатой перегородкой блиндажа, в темноте предбанника, сидит оперативник Третьего управления НКВД с блокнотом, готовый зафиксировать каждое слово иностранного генерала. Но в этот час глухого волховского рассвета Елене Воронцовой было глубоко плевать и на Берию, и на шифры Разведупра. Она укрыла де Голля тяжелым шерстяным одеялом и осталась сидеть рядом, чувствуя, как зарождается тайный узел судьбы, который через восемь месяцев обернется рождением их сына в глубоком куйбышевском тылу — залога, который намертво привяжет Францию к Москве.


Cсылка на предыдущую страницу:Стальной Евразицмкий крест, Глава I.Часть  I:
http://proza.ru/2026/09/02/1455