Чито-гврито, чито-маргалито

~~~&~~~%~~~&~~~%~~~&~~~

Автандил Исхакович был импотентом. Но в свои 62 он не просто страдал эректильной дисфункцией,  его сексуальная несостоятельность была буйной. Стоило ему увидеть на улице очередную красотку, ее бледное и опухшее от переедания запястье или испещренную венами щиколотку, как его давно уснувший вулкан начинал нестерпимо чесаться.

Это был зуд самой жизни, настойчивый, как укус овода, и дерзкий, как выстрел. Он знал, что его «верный слуга» давно ушел в бессрочный отпуск. Но натура Автандила Исхаковича была сладострастной, а характер — не терпящим поражений. Он не мог просто пройти мимо. Он увидел ее: женщина была похожа на ожившее полотно эпохи Возрождения. "Даная", - прошептал он. У Автандила Исхаковича в паху зачесалось так, будто там поселился целый рой пчел и он не стал медлить. Протер платком запотевшие конопушки, поправил усы, заказал хачапури по-мегрельски и бутылку Ркацители и, чеканя шаг,подошел к ее столику.— Мадемуазель, — начал он, и голос его прозвучал как бархатный рокот виолончели. — Мой врач запретил мне смотреть на таких женщин. Но, как видите, я нарушаю его предписание. Он начал рассказывать. Он говорил о старом Тбилиси, о том, что Мтквари такая же бурная как его чувства, что хачапури в этой харчевне как у дедушки Кахи, а самое лучшее вино делал его прадед Торнике и бабушкиа Мзия. Он был великолепен, он был дерзок. Он был тем самым мужчиной, который умел заставить женщину почувствовать себя единственной во всей вселенной, даже не касаясь её руки. Зуд в паху не проходил, он толкал его на взятие все новых высот обольщения. Автандил Исхакович превратил свою физическую немощь в искусство. Он знал: если он не может взять крепость штурмом, он возьмет её осадой, комплиментами и тем самым особенным блеском в глазах, который есть только у настоящего грузина!

Через 10 минут женщина начинала смеяться, откинув голову назад. Через двадцать —  уже записывала его номер телефона, глядя на него с тем самым обожанием, которое Автандил Исхакович ценил больше любого физического акта.

Когда он вышел из харчевни, зуд наконец утих. Он шел по вечернему Тбилиси,  шумели каштаны, ветерок ласково гладил его конопушки, он напевал «Чито-гврито, чито-маргалито»  и чувствовал себя победителем.

— Ну что, старый чола, — прошептал он сам себе, похлопав по карману брюк. — Еще один раунд за нами.

*  *  *

Автандил Исхакович, мегрел почтенных лет и не менее почтенных габаритов, передвигался по аллее парка с грацией крадущейся груженой кутаисской "Колхиды". Его дыхание, тяжелое и свистящее, напоминало работу старого двигателя, но он старался не издавать ни звука.

Впереди, в изящных эспадрильях плыли щиколотки. Дама была монументальна. В её корпулентности чувствовалась та основательность, которая заставляет мужчин забывать о возрасте, ипотеке и даже о предписаниях кардиолога. Её тухес — предмет мечтательных грез Автандила — жил своей собственной, завораживающей жизнью.

Это было не просто движение, это была симфония. Дама перекатывала сдобные булки с боку на бок с такой амплитудой, что у Автандила Исхаковича, казалось, внутри что-то щелкнуло. Его давно потухший вулкан, дремавший под слоями шерстяных рейтуз и житейского цинизма, внезапно пошел трещинами. Из глубин поднялась горячая лава, от которой перехватило дыхание.

— Шен квеканазе квелазе ламази хар! — Ты самая красивая на свете., — прошептал он, вытирая платком вмиг вспотевшие конопушки.

Дама, словно почувствовав его пристальный, почти осязаемый взгляд, замедлила шаг. Она чуть вильнула бедрами, и этот жест стал последней каплей. У Автандила Исхаковича предательски зачесалось в промежности —  от неумолимого зова природы, который он считал давно почившим.
Он прибавил ходу, стараясь не терять дистанцию. В голове крутились обрывки песен из  ВИА «Орэра» и рецепты хачапури, которые он мечтал бы разделить с этой женщиной. Он представил, как она садится на стул, и как этот стул жалобно скрипит под её великолепием.

*  *  *

Аделаида Вахтанговна была женщиной монументальной, как фасад сталинской высотки, и такой же неприступной. Пятьдесят лет она несла свою девственность, как знамя, которое не доверили бы даже почетному караулу. На мужчин она смотрела как энтомолог на назойливых мух.

Но в тот вторник небо над Тбилиси решило сыграть с Аделаидой Вахтанговной злую шутку. Она стояла в очереди за свежим сулугуни, скромно потупив глаза, чтобы не видеть, как продавец бесстыдно обсчитывает соседку. И тут в лавку вошел он.

Автандил.

Он был мохнат и напоминал добродушного бобра.  Его лицо было усыпано конопушками так густо, будто кто-то рассыпал по нему горсть пшена, а усы… О, эти усы! Они были пышными, черными, как крыло ворона, и подрагивали при каждом его вдохе, словно жили собственной, независимой от хозяина жизнью.

Автандил громко чихнул, извинился перед продавцом, как перед старым знакомым, и, встретившись взглядом с Аделаидой, вдруг широко  улыбнулся.

— Вай, какая женщина! — пророкотал он, не обращая внимания на очередь. — Как луна в темную ночь, такая же загадочная и таинственная!
Аделаида Вахтанговна почувствовала, как внутри неё, в той самой области, где пятьдесят лет покоилась законсервированная девственность, что-то предательски хрустнуло. Она подняла глаза на Автандила.

Автандил подошел ближе, и от него пахло луговыми травами и горным пастбищем  -  любимым запахом Аделаиды. - Когда на небе вспыхнет первая звезда, я стану твоим мужем! - произнес он.

Очередь замерла. Продавец перестал взвешивать сыр. Аделаида Вахтанговна, чья жизнь была расписана по минутам до самой пенсии, вдруг поняла, что путь ее окончен. Она посмотрела на его усы, потом на конопушки, потом в его глаза, в которых плясали черти, явно не имевшие ничего общего с её строгим воспитанием.

— У меня… — начала она, чувствуя, как предательский румянец заливает шею, — у меня очень строгие принципы, Автандил.
— Принципы — как старые обои, — подмигнул он, подхватывая её тяжелую сумку. — Иногда их надо сдирать, чтобы увидеть, какая стена крепкая под ними. Пойдемте, Аделаида Вахтанговна. У меня дома чай закипает, а вы такая… такая, что мне хочется петь.

И Аделаида, женщина, которая пятьдесят лет хранила себя для чего-то великого и непонятного, вдруг поняла: вот ОНО. Великое. Оно пахнет овцебазой, носит усы и совершенно не умеет вести себя в приличном обществе.

Она выпрямила спину и, впервые в жизни не оглядываясь на общественное мнение, шагнула вслед за усато-конопатым Автандилом в сторону его дома. Пятьдесят лет ожидания закончились.

*  *  *

Аделаида Вахтанговна скромно откушала литр кофэ с 10-тью хачапурями и посмотрела на Автандила маслянным взглядом, под которым волосы на его груди зашевелились, а усы застрекотали как у кузнечика, обозревая ее необьятную грудь 16 размера.
Такой знойной женщины, как Аделаида Вахтанговна, Автандил Исхакович не видел со времен голодовки на площади Руставели в 1989 году, такие женщины водятся как музейные экспонаты только в Тбилиси.

Автандил Исхакович вспомнил Тбилиси. Вспомнил двор, где он, мальчишка в заштопанных штанах, завороженно смотрел на соседку, тетю Нани, которая выходила на балкон в шелковом халате, и весь квартал на минуту замирал, боясь спугнуть эту красоту. Аделаида Вахтанговна была из той же породы. Их красота заставляла мужчин забывать о возрасте, долгах и даже о том, что они женаты. Аделаида села, закинув ногу на ногу, и Автандил Исхакович забыл как родился. Папа, мама, и весь кагал родственников испарился из его памяти.

Вечер в старом тбилисском доме на улице Шардени тянулся медленно, как густая патока.
Аделаида Вахтанговна поняла что социальные маски, которые она носила десятилетиями, стали вдруг невыносимо тесными.
Аделаида скромно скинула всякий стыд и предстала перед Автандилом в костюме Евы.

Автандил с пристрастием оглядел предмет женского гардероба. Бюстгальтер выглядел как пара парашютов, сшитый из высокопрочного нейлона и армированный титановыми косточками. Нижнюю часть гардероба он исследовать не решился.

— Это что же, — пробормотал Автандил Исхакович, — на какую же это... конструкцию?
Автандил Исхакович перешел к решительным действиям, пробуя наощупь бюст 16 размера.

Автандил попытался сглотнуть, но горло пересохло. Его глаза, не в силах сопротивляться гравитации, медленно поползли вверх, обозревая необъятную, почти космическую панораму груди Аделаиды Вахтанговны. Усы застрекотали все громче, переходя на ультразвук, а Аделаида Вахтанговна лишь чуть прищурилась, и в ее глазах отразилось все величие съеденных хачапури.

— Ну что, Автандил, — пророкотала она, и этот звук отозвался вибрацией в его ребрах. — Доволен ли ты увиденным?

Автандил хотел ответить, но усы выдали такую трель, что воробей случайно севший на угол форточки, испуганно вспорхнул. Автандил вздрогнул.

Бюст 16-го размера оказался упругим. Это было похоже на прикосновение к чему-то монументальному, как к горному хребту, укрытому нежным снегом.

— Автандил Исхакович, — раздался голос Аделаиды, — Вы там что, медитируете?

— Я проверяю распределение весовой нагрузки, —  сказал он, не прекращая ощупывать хребты. —  Это же архитектура! Это... это вызов гравитации.

Автандил Исхакович продолжил исследовать ландшафты Аделаидиного тела.

Аделаида лежала неподвижно, словно застывшая дюна в пустыне, ожидая, пока первопроходчик исследует новые изгибы и впуклости.

Он провел кончиками пальцев по ложбинке у основания шеи, где кожа была особенно тонкой и бледной, Аделаида едва заметно вздрогнула, и по её телу пробежала легкая рябь, словно ветер прошелся по глади горного озера.

— Тише, — прошептал Автандил. — Я фиксирую изменения.

Он перешел к предплечьям. Здесь ландшафт был испещрен сетью тончайших вен, которые Автандил Исхакович сравнивал с руслами пересохших рек. Он внимательно изучал пульсацию, как напряжение мышц под кожей. Он искал закономерности в том, как Аделаида реагирует на его пальпацию.

— Ты всё еще ищешь там что-то, Автандил? — её голос прозвучал томно.

— Я ищу эрогенщину, — ответил он, снова касаясь её кожи, на этот раз чуть выше колена, где кожа была теплой и податливой, как прогретая солнцем почва. — Истина всегда скрыта в рельефе. Нужно только уметь читать карту.

Он продолжил свой путь, медленно, сантиметр за сантиметром, изучая каждый изгиб, каждую складку, каждую родинку.
В то время как Аделаида Вахтанговна истекала соками сладострастия. Она изгибалась под его руками, и исполняла вокально-инструментальные арии.

Он стоял над ней, его руки — жилистые, с крепкими пальцами — уверенно дирижировали ей. Аделаида Вахтанговна подалась назад, изгибаясь в дугу, словно натянутая тетива. В этом движении было столько грации и первобытной истомы, что казалось, будто она сейчас рассыплется на тысячи искр.

— Еще, — прошептала она, и голос её сорвался на низкий, вибрирующий альт.

Он начал играть. На ней, как на живой виолончели. Его пальцы пробежались по её нижней чакре словно по клавишам, извлекая из неё звуки, которые не могли бы родиться в обычном человеческом горле.

Аделаида Вахтанговна запела. Это была не опера в привычном понимании, а сложная, многослойная вокально-инструментальная ария. Она издавала звуки, в которых слышался гул далеких поездов, клаксонов машин застрявших в пробке, звуков лодочных весел, и невысказанная 50 летняя женская тоска. Её тело вторило голосу: она изгибалась, перетекая из одной позы в другую, словно ртуть, подчиняясь невидимому ритму, который задавали его руки.

Комната наполнилась густым, почти осязаемым звуком. Казалось, стены раздвинулись, и они оказались в центре симфонического оркестра, где каждый нерв Аделаиды был струной, а каждое прикосновение — смычком. Она исполняла свою партию с такой самоотдачей, что в какой-то момент грань между музыкой и плотью стерлась окончательно.

Она была инструментом, она была исполнителем, она была самой музыкой. Когда финальный аккорд — долгий, замирающий стон — растворился в тишине, Аделаида Вахтанговна обмякла в его руках, тяжело дыша. В комнате снова стало тихо, лишь где-то за окном равнодушно шумел город, не подозревая, что только что здесь была исполнена ария, способная остановить Вселенную.

Автандил стоял посреди спальни, тяжело дыша, в предчувствии коллапса. Сделав над собой усилие, он дрожащими руками расстегнул ремень, спустил брюки и снял рейтузы, которые носил для тепла. Его мужское достоинство было обсыпано сыпью. - Аделаида, — голос Автандила дрогнул, превратившись в нечто среднее между мольбой и жалобным скулежом, - Аделаида, скорее почеши.

Ее глаза расширились, когда она увидела, что его нижняя чакра густо обсыпана ярко-розовой, зудящей сыпью. Вид был почти инопланетный.
— Что это? Аллергия на шерсть?
Его лицо перекосилось от невыносимого, сводящего с ума зуда, он сделал шаг к ней, беспомощно растопырив руки.

— Аделаида... — тонко пропищал он, и в этом звуке слышалось отчаяние человека, потерявшего всякое достоинство перед лицом физиологической катастрофы. — Скорее почеши! Я больше не могу!

Она посмотрела на его страдальческое лицо, потом на злосчастную сыпь. Подошла и почесала. Потом, порывшись в аптечке, взяла флакон с успокаивающим лосьоном и, не говоря ни слова, начала аккуратно обрабатывать воспаленную кожу.

— Терпи, Автандил, — строго сказала она, голосом, который мог остановить транспорт: — Пора бы уже знать, что шерстяные  рейтузы на голое тело — это чесотка.

Так в один миг Аделаида Вахтанговна излечила Автандила Исхаковича от сексуального бессилия, эректильной дисфункции и сексуального расстройства.

Синяя ночь в Тбилиси опускалась на город мягким бархатом, принося с собой аромат цветущих магнолий и едва уловимый запах свежеиспеченного шоти. А в старом доме на улице Шардени Автандил Исхакович и Аделаида Вахтанговна слились в сладостном поцелуе...