4. Со стороны

Алина зашла к Олёне уточнить один из пунктов плана и сначала решила, что попала не вовремя. В дверях она едва не столкнулась с Марией, которая как раз выходила из кабинета с блистером таблеток в руке. Александр Владимирович стоял возле стола с телефоном у уха, а Олёна сидела перед компьютером, хотя на экран почти не смотрела.

— Да, Беломысск, — говорил Александр Владимирович. — Детская больница. Нет, мне нужен не совет, а человек, который сможет туда позвонить.

Алина остановилась у двери. Обычно такие вопросы решались быстро: спросить, получить ответ и вернуться к себе. Сейчас было понятно, что с планом можно подождать.

Олёна заметила её и коротко кивнула, но ничего не сказала. Телефон лежал рядом с клавиатурой.

— Что случилось? — тихо спросила Алина у Марии.

— Внучка заболела. В Беломысске в больнице.

Этого объяснения хватило, чтобы стало понятно хотя бы общее. Алина знала Алису, хотя видела её нечасто. Маленькая, подвижная девочка. Кажется, ей было года два или чуть больше.

— Сильно?

Мария пожала плечами.

— Настасья паникует. Говорит, плохо.

Она вышла, а Александр Владимирович как раз закончил разговор, записал что-то на листке и тут же полез в контакты.

Алина перевела взгляд на Олёну. Та выглядела уставшей, но вполне собранной. Не металась, не плакала, задавала дочери вопросы, что-то уточняла. Это немного успокаивало. Олёна вообще умела разговаривать с людьми так, что через несколько минут самые нервные начинали отвечать по существу. К ней за этим и ходили: с документами, конфликтами, странными вопросами, жалобами. Даже кандидаты на службу сначала попадали к ней, и после разговора с Олёной обычно понимали, куда пришли и что их ждёт.

Алина сама не раз замечала, что рядом с ней люди либо расслаблялись, либо, наоборот, начинали очень тщательно подбирать слова. Иногда и то и другое одновременно.

Телефон Олёны зазвонил.

— Да, Настя.

Алина уже собиралась выйти, но голос из трубки заставил её задержаться. Слов она сначала не разобрала, только поняла, что Настасья плачет.

— Спокойно. По порядку, — сказала Олёна.

Александр Владимирович повернулся к ней.

— Сколько она пьёт?

Олёна повторила вопрос дочери.

Алина невольно прислушалась. Она знала состояние матери, когда ребёнок болеет и любая перемена кажется страшнее предыдущей. В такие минуты сама начинаешь путаться: сколько пил, какая температура, что сказал врач. Потом половину разговора вспоминаешь совсем иначе.

Но здесь врача, судя по всему, действительно ещё не было.

Из телефона вдруг отчётливо донеслось:

— Мам, делай что хочешь! Делай что-нибудь! Она умирает!

В кабинете стало тихо. Олёна на секунду закрыла глаза, потом сразу сказала:

— Настя, слушай меня. Слушай мой голос.

Александр Владимирович уже набирал очередной номер. Алина осталась у двери. Теперь уходить казалось неловко.

Настасья что-то отвечала, Олёна уточняла. Александр Владимирович одновременно говорил в телефон:

— Нужен кто-нибудь в Беломысске. Срочно. Девочке два с половиной года.

Мария вернулась в кабинет, когда он говорил уже с кем-то следующим. Она посмотрела сначала на него, потом на Олёну.

— Вот сейчас вы её ещё больше накрутите.

Александр Владимирович прикрыл трубку рукой.

— Кого?

— Всех. Настасья там плачет, Олёна Викторовна здесь нервничает, а вы уже полстраны обзвонили.

— И обзвоню.

Мария выдохнула и отвернулась.

Алина неожиданно подумала, что понимает каждого из них. Настасья находилась одна в больнице с больным ребёнком и, конечно, боялась. Олёна пыталась удержать дочь от паники и одновременно понять, что происходит. Александр Владимирович делал то, что делал всегда, когда надо было помочь: искал людей, связи, возможности. Мария, как могла, пыталась вернуть происходящее в какие-то нормальные рамки.

Проблема была только в том, что нормальных рамок здесь уже ни у кого не осталось.

— Есть человек, который раньше работал в Беломысске, — сказал Александр Владимирович, записывая номер. — Через него попробуем выйти на бывшего главврача.

— Может, хватит уже людей дёргать? — спросила Мария.

— Маш, там ребёнку плохо.

— Я понимаю. Но ребёнок в больнице.

— В больнице, где к ней не пришёл врач.

— И что теперь? Всех знакомых поднимать?

Александр Владимирович несколько секунд смотрел на неё.

— Если бы это был твой ребёнок, ты бы тоже ждала?

Мария изменилась в лице.

— Не надо приплетать моего ребёнка.

— А какая разница?

Алина опустила глаза. Вот этого, по её мнению, говорить не стоило. Даже если Александр Владимирович был прав в главном, чужого ребёнка нельзя вытаскивать в спор просто для того, чтобы человек представил себя на месте другого. У каждого свои слабые места.

Мария отвернулась. Александр Владимирович ещё секунду смотрел на неё, потом набрал записанный номер. Мария подошла к окну, постояла там, а затем села на один из стульев.

Алина всё больше убеждалась, что именно в этом сейчас и была проблема. Все хотели помочь Олёне, только каждый по-своему. Александр Владимирович отвечал на происходящее всё новыми звонками, Мария пыталась его остановить, а сама Олёна оказывалась посередине и должна была одновременно удерживать дочь, слушать Александра Владимировича и ещё каким-то образом продолжать думать.

Когда очередной человек по телефону сказал, что попробует связаться с бывшим главврачом, Александр Владимирович поблагодарил его и тут же снова открыл список контактов.

— Сколько людей ты ещё собираешься поднять? — спросила Мария.

— А какая разница, сколько?

— Александр Владимирович, люди вообще-то своими делами занимаются. И у всех свои проблемы. Зачем вы их беспокоите?

Он ответил почти сразу:

— Потому что Алисе два с половиной года. И пока к ней не пришёл врач.

Алина посмотрела на Олёну. Та сидела неподвижно, положив ладонь рядом с телефоном. На экране компьютера оставался открытым документ, к которому она за всё это время ни разу не вернулась.

И вдруг Алине показалось, что она поняла, что здесь сейчас действительно можно сделать. Не найти ещё одного человека и не спорить о больнице. Дать хотя бы на несколько минут тишины Олёне.

Она дождалась, когда Александр Владимирович закончит очередную фразу, и осторожно сказала:

— Александр Владимирович, может, пока не звонить? Олёне и так тяжело.