Песни Необрезанных 2

Когда Евсей объявил о желании создать рок – группу, Митя Ливкин закрыл глаза, а Митя Рывкин открыл рот.
У первого была дровяная гитара – скворечник с вставленным под струны враспор звукоснимателем за 9 рублей, а у второго пионерский, школьный барабан, химический штатив – предполагалось это будет стойка – и медная тарелка размером с заднее колесо трактора «Беларусь».
Я же недавно переписал на 9 скорости в общаге альбом Deep Purple Fireball, который все называли Фаёбол.

        Осенне-летние сумерки горпарка.
Колоссальный овраг – в середине танцверанда.
По бокам травяные ярусы с многолетними деревьями.
Вокруг танцверанды забор из вертикальных зелёных реек, если между ними смотришь – видишь только танцующих, сцена с музыкантами не видна – так плоскости реек направлены.
На сцене или «Орфей» или «Вега» – вокально-инструментальные ансамбли, организованные профкомами заводов местной электронной промышленности, – играют и поют или как белорусские «Песняры», или как ленинградские «Поющие гитары».
В горпарке летом бывает полгорода.
Сразу после пляжа – все сюда.
Пляж у нас на другой стороне Оки, глубокой полноводной реки.
И вот мы – наша банда, накупавшаяся и красная от солнца, стоим на ярусе под липой и глядим на танцверанду.
Нам всё видно.
У нас заторможенный взгляд – мы слушаем, как играют наши соперники.
Нам нравится, и в то же время – нет.
– Ну всё, хватит, – говорит Евсей, – пошли репетировать.
И мы смурной толпой, молча идём восвояси.
Мама Мити Ливкина открывает нам дверь и, ни слова не говоря, впускает нас по одному в дом.
Только мы расположились на продавленном диване, на котором всё время лежала когда-то ливкинская бабушка , как появляется ещё один наш товарищ – Яша.
Он с нами хочет играть «Малютку Джин» (на три аккорда, слова Бернса в переводе Маршака).
Там есть хорошая строчка:
Ты ждёшь во мраке под луной.
Яша – вылитый Джон Леннон: длинный нос и круглые очки.
Яшу мать бьёт выбивалкой от ковра за то, что он чехлит девушек и приходит домой пьяный.
В песне про ту, что ждёт во мраке под луной, Яша на секунду достигает глубокого полного звука, давно я не слышал такого слияния голоса, оркестра и мелодии – разве что у Middle of the Road в одном месте, про которое Шура Чапренко сказал «это как серпом по яйцам».
Ну и, конечно, подобного много у Битлз.
       Яша вдвигается в комнату, протягивает нам свою лопатообразную ладонь для пожатия, повисает пауза.
Яшу мы не ждали, он не наш, он к нам прибился, он любит средневекового поэта.
Я беру ливкинский скворечник и начинаю играть: маленькая звёздочка, баррэ, большая звёздочка, лесенка.
Играю «восьмёркой» – боем, как Высоцкий, актер с Таганки; потом неожиданно начинаю играть тяжёлые риффы: Е, В, Е, В, как Тони Айоми, гитарист Black Sabbath, а Евсей, пробирающим до костей морозным голосом, поёт:
I have big a member?
I have big a stick…
По завершении Яша, как ни в чём ни бывало, задаёт дежурный вопрос: ты на чём играть будешь? – ведь он хочет – мерзавец – из нас создать свою группу.
Ещё у него такая особенность: он часто меняет работы, и, как только его принимают на очередную, сразу же посылают за бутылкой.
И в этот раз Яша отправился за пузырём – мастер необыкновенных слияний.

По-разному проявлялось наше рок- н - рольство.
        Рывкин бегал за отцом с отведённой для удара ладонью.
        Ливкин приходил пьяный на экзамены, и сдавал всё на пять.            
        Евсей одевался, как модник: длинные волосы до плеч, брюки в синюю продольную полоску.
        Я только что перестал залезать на трубу котельной, и оттуда скидывать с ноги на полквартала туфель.
Все сосали пивко, как насосы, потребляли «Ялдычное» и «Три топора» (портвейн 777), вспоминали добрым словом «Солнцедар».

Митя I и Митя II записали в домашних условиях на магнитофон песню.
        Митя I мне заводит.
Подвальный звук барабана, консервный гитары – и душераздирающий вокал того, кто нажал клавишу «воспроизведение»:
       
        Проснись, любимая, проснись,
Ты спишь на мне вторые сутки,
Ты продавила мне всю грудь.
Я голоден, мне надо кушать.
       
        Э! – Э! – тут увесистый кривой аккорд.
       
        И припев: в два голоса Ливкин и Рывкин поют:
        Без конца и без края любовь твоя.
Объясни мне, родная, зачем тебе я.
        И ещё, сильнее заходясь, то же самое.
       
        Вступление украдено из Венеры (Шизгары) Шокинг Блю.
Самый первый рас****яйский  аккорд.
Ощущение от песни – как от взмахивающего крыльями молодого звероящера, летящего над доисторическими джунглями.
Энергия, дикость, и милая, сексуальная безграмотность пёрла из динамика, размером с кулак.

Юноша с признаками старения – педорганизатор и комиссионщик Трифон Калихапкин дал двум Митям и Евсею клички на иностранный манер:
Ливкину – Берг,
Рывкину – Бэк,
Евсею – Гир.
Посмотрел я – какие же они Берг, Бэк и Гир? –это же Рембрандт, Христофор и Аггей!
Так и остались за ними мои имена.
У Ливкина что-то всегда задумчивое в глазах, как у Сикстинской мадонны.
У Рывкина – проходяще-путешественническое, глаза бегают с предмета на предмет.
А у Евсея – аг, аг – заводящийся мотор в устремлениях.

Мидла Арчхунин, надутый с мышцами юноша – мужик, окончивший в Москве курсы по множительной технике, привозящий в Эрзорию пласты с зарубежной музыкой, просил у юноши с признаками старения анус.
Он говорил так: дай член ввести в анус на полфюлера, за это запишу тебе Bad Finger (группу «Плохой пальчик»), которую патронирует сэр Пол Маккартни.
Дай подпозвоночье или подмышку, за это начерчу тебе группу «Квин», которые поют: Боже, храни королеву.

Дефектив, Раскоряба, Серпищев – Майский, Парижьян – известные дискоболы, расписывающие магнитофонные ленты «Свема» шосткинского химкомбината на 19 скорости за пятёрку один диск – это являлось для эрзяков светом радости в мозгах, духовной пищей наряду с прозой Хэмингуэя и Сэлинджера.
У эрзяков и эрзячек часто можно встретить вместо носа – микрофон, а вместо лба – динамик.
Приглядитесь – это люди, целиком выросшие на рок-музыке.
Я сам такой же.

Поводящий плечами, переступающий с ноги на ногу, а когда идёт, просто вымахивающий коленки вверх – таков Аггей – у него не получилось музицирование – не оказалось даже домашних способностей.
Зато Аггей преуспел в причёсках, пиджаках, брюках, а когда у него появилась «Ява», привинтил ей по бокам никелированные трубы: на площади Маяковского в дождь упал – труба спасла, а то бы стёрся.
Этой «Явой» он научился драться: ввёртывал газ, и как бензопилой-распилю!- наступал на гопников, что порой останавливали шикарного юношу – дай закурить, дай десять копеек, какую музыку слушаешь, шансон любишь?
А однажды спас детей!
В Крыму, когда разъезжал с надменным видом, видит, автобус с детьми, дотоле стоящий на тормозах, покатил в пропасть задом – Аггей со всего разлёту и вбился  мотоциклом под колесо, подложился.
Бесстрашный, красивый наш Аггей, любитель «Слейда», «Назарета» и Сюзи Кватры.

        У Мити I ориентир на мелодии МакКартни, у Мити II на Джона Леннона.
Он мне заводит «Мавэ».
Пружинящий удар фортепьяно, и устало-лучезарный голос Леннона:
Мавэ ю хэд ми, бат ай нэва хэд ю…
Мама у тебя был я, но тебя у меня никогда не было.
Кто разбирается в английском поточнее может перевести.
В голову Леннона приходили редкие мысли.
Это, как Бродский, стоя на мосту, подумал о воздухе, сквозь который глядел, и ещё – что эта мысль из всех окружающих  людей в данный момент пришла только ему одному.
Он был рад этим отличаться.

Кровь у нас разведена недоброкачественным алкоголем – поэтому мы – тихие, грустные лирики.
Все умеем играть «А слёзы льются» (As tears go by) Роллингов.
Мы на гитаре – G, A, C, D, а у них арфа плюс виолончель звенят разборчиво и освежающе.

Никогда мы не думали, что гитарист будет драть гитару, как медведь щепу.
Думали, что так и проживём пастернаками – травками в поле.
(Так и проживёшь пастернаком, – сказал Есенин Пастернаку).
Хоть в реальности была не трава полевая, а настоящие дубы – колдуны.
Первый секретарь обкома партии застрелился из пистолета в своём кабинете; в главном городском ВУЗе была раскрыта организация студентов, руководитель ее написал трактат (основанный на трудах Маркса)-обличение советской власти, что мол чиновники забыли принципы коммунизма, а только богатеют.
А ещё у нас в Эрзории жил Ружьелицын. Лауреат международной премии по литературе.
Сейчас его выслали из страны.
Какие слова – почти рок-тексты!
Кстати, дело опять в словах.
Вы заметили, как не звучат у футбольного комментатора русские фамилии – и как звучат английские, немецкие, бразильские.
Когда Виктор Татарский рассказывал нам по «Маяку» о зарубежной музыке в передаче «Запишите на ваш магнитофон», мы приникали ухом к радиоприёмникам, ловя ёмкое, точное слово, безупречную дикцию.
Сколько скрытой силы было в каллиграфичности  голоса (как неба в  слове «голубелизненный»)!
Левитан рока!
Он рассказывал о победном шествии песни «Venus» группы Shocking blue по странам Европы. Он называл страны: Голландия, Франция, Италия; он говорил слово «хитпарады», он произносил имя композитора группы «Ван Левен».
Мы слушали и прогрессировали.
В непроходимости наших мозгов эти слова, произнесённые благородным голосом, вырубали просеки – становилось светлее – каждое воскресенье в 1405 после новостей.

        – Это Битлы? – спросил Рембрандт и, издав горлом клокочущие звуки, выбежал на лестничную площадку.
Шлесть! – упало на каменный пол непереваренное «Три топора», соединённое с пивом.
– Митя, – спрашивала потом мать своего сына Христофора, – ты не знаешь, кто у нас под дверью наблевал?
Слушали мы тогда альбом 70-го года Let it Be – Пусть так будет.
Митя Ливкин – Рембрандт в джинсовом костюме, хрустально-светящемся, владелец пятнадцати лент на девятой скорости с записями Битлов.
По рублю ему Триша Калихапкин пишет у Мидлы Арчхунина.
Мать на Митю не нарадуется – золотой медалист, вот только с Христофором и Аггеем пьют много и домой иногда приходит в сиську.