Лот 13

Зал аукционного дома «Геллер и сыновья» пах старыми деньгами, полированным деревом и ложью. Не той бытовой ложью, которой обрастают мебель и обои, а густой, многослойной, как лак на старой иконе: каждый слой — отдельная история, и ни одной правдивой.
Дмитрий Соломатин сидел в последнем ряду и думал о том, что согласился на эту авантюру исключительно из-за бесплатного шампанского. Его приятель Глеб, работавший в «Геллерах» оценщиком, позвал «просто посмотреть, там весело». Веселье заключалось в том, что на закрытом аукционе продавали вещи с «тёмной историей» — то есть с клеймом, которое в нормальном мире означает «не берите, от греха подальше», а здесь — «оцените, какая занятная вещица».
Аукционист — тучный господин с голосом, словно варил во рту масло, — вещал:
— Лот один. Зеркало венецианской работы, 1673 год. Владелец скончался при неясных обстоятельствах. Отравление мышьяком. Стартовая цена — сорок тысяч.
Зал скудоумно хихикнул. Тридцать семь тысяч, сорок две, сорок пять — продано даме в тёмных очках, которая явно коллекционировала не зеркала, а несчастья.
Дальше — серебряный нож с гравировкой «innocenterunt» (латынь была неправильной, что не помешало Evalu убедиться: «это не венецианское, это московское, ноль целых ноль десятых»), затем — статуэтка «русалка с младенцем», которую Глеб шёпотом охарактеризовал как «кошмар реставратора XIX века, но страху в ней ни на грош».
Дмитрий уже зевал, допивая третий бокал, когда аукционист объявил:
— Лот тринадцать. Картина. Без названия. Без автора. Холст, масло. Размер — шестьдесят на восемьдесят. Из частной коллекции. Стартовая цена — пять тысяч.
Тишина, которая последовала, была не почтительной, а коммерческой: зал прикидывал, в чём подвох. Пять тысяч за картину на аукционе — это не дёшево, это бесплатно.
— Что за картина? — спросил кто-то из первых рядов.
Аукционист пожал плечами с такой грацией, на которую способны только люди, зарабатывающие процент с чужих убытков.
— Пейзаж. Фантастический. Замок на холме, чёрное небо, вроде бы луна, но форма… не совсем лунная. Стиль — переходный, но мы не можем определить, между чем и чем. Экспертиза дала от «романтизм» до «возможно, немецкая школа» и пожала плечами. Предыдущий владелец…
— Да? — голос из зала.
— …просил передать, что картина «забирает воспоминания». Это его формулировка. Он продаёт, потому что больше не хочет терять.
Хохот был короткий и деловой.
— Пять тысяч, — сказал Дмитрий, и сам удивился.
Он сказал это не потому, что поверил. И не потому, что картина ему понравилась — с экрана на стене смотрел действительно странный пейзаж: холм, замок, небо, и что-то ещё, чего он не мог разглядеть, будто взгляд соскальзывал. Он сказал это потому, что три бокала шампанского — это ровно столько, сколько нужно, чтобы купить что-нибудь идиотское на аукционе проклятых вещей.
— Пять тысяч — раз. Пять тысяч — два. Продано.
Глеб обернулся с выражением, которое обычно бывает у людей, наблюдающих, как их друг садится в машину к незнакомцу.
— Ты серьёзно?
— Это инвестиция, — сказал Дмитрий с достоинством.
— Инвестиция в безумие.
— Это тоже актив.

Картина висела в гостиной ровно три дня, и ничего не происходило. Дмитрий ходил на работу, ел, спал, иногда разговаривал по телефону с матерью, которая каждый раз спрашивала, не холодно ли ему, хотя был сентябрь и температура держалась плюсовую. Жизнь текла так ровно, что он почти забыл про «проклятие» и думал о картине как о чём-то вроде дешёвого коврика — купил, повесил, не смотрит.
На четвёртый день он заметил, что не помнит, как звали его школьного учителя математики.
Это было не страшно. Мало ли кого не помнишь из школы. Но Дмитрий помнил всех: литераторшу с усиками, трудовика, который воровал инструмент, историка с хроническим насморком. А математика — нет. Словно кто-то аккуратно вырезал фигуру из группового фото, оставив на её месте аккуратное белое пятно.
На пятый день он не вспомнил, куда ездил в отпуск три года назад. Он точно ездил — на кухне стояла магнитика с надписью «Тбилиси — город древних легенд», но само путешествие стёрлось, будто кто-то прошёлся ластиком по части памяти.
На шестой день он не узнал имя соседки по лестничной клетке. Он знал, что она есть. Знал, что у неё собака. Но её лицо — как недописанный портрет: общие черты, и ничего конкретного.
И тогда он впервые по-настоящему посмотрел на картину.
Пейзаж не изменился — тот же холм, тот же замок, то же чёрное небо. Но теперь в небе он увидел то, чего не замечал раньше: не луну. Лицо. Тонкое, вытянутое, с закрытыми глазами. Лицо, которое словно проступало из-под слоя краски, будто картина тоже что-то вспоминала.
— Ты что, голодная? — спросил Дмитрий у картины.
Картина не ответила. Это его даже немного разочаровало.

К Глебу он поехал на седьмой день, когда обнаружил, что не помнит, как умер его отец. Он знал, что отец умер — знал точно, чувствовал это, как знаешь, что зима холодная. Но как, когда, где — пусто. И на этом месте пустоты было что-то чужое: образ каменной комнаты, узкое окно без стекла, запах кислого теста и звук — будто кто-то медленно и методично скребёт по камню.
— Ты выглядишь так, будто не спал неделю, — сказал Глеб, впуская его.
— Я не спал неделю, — соврал Дмитрий. Он спал, но сны были чужими. — Мне нужен адрес продавца картины. Той, с аукциона.
Глеб посмотрел на него с тем выражением, которое бывает у людей, знающих, что сейчас произойдёт нечто дурацкое, но понимающих, что остановить это невозможно.
— Дима. Я не могу давать адреса продавцов. Это…
— Глеб. Я забываю. Я забываю свою жизнь. А вместо неё помню какие-то каменные стены и запах теста. Я понятия не имею, чьи это воспоминания, но они не мои.
Глеб замолчал. Потом встал, подошёл к столу, написал что-то на клочке бумаги и протянул.
— Улица Герцена, двадцать два, квартира семь. Но если ты вернёшься оттуда в здравом уме — я куплю тебе обед.
— Договорились, — сказал Дмитрий и вышел.

Дверь открыла женщина. Не старая, не молодая — неопределённого возраста, с лицом, на котором черты будто ещё не решили, как им располагаться. Она смотрела на Дмитрия так, будто ждала его, но не сегодня.
— Вы продали картину, — сказал он. — Лот тринадцать.
— Войдите, — она отступила. — Чай?
— Я не за чаем. Я хочу знать, как вернуть свои воспоминания.
Она налила чай в две чашки — маленькие, фарфоровые, с трещиной на одной. Села напротив, обхватив чашку ладонями.
— Вы уже потеряли что-то?
— Отца. Школьного учителя. Отпуск в Тбилиси. Соседку. — Он перечислял спокойно, как список покупок, и это спокойствие его пугало.
— Каменная комната? — спросила она.
— Да. И запах теста.
Она кивнула.
— Это мои. Картина берёт ваше и отдаёт мне. И берёт моё — отдаёт вам. Так работает обмен.
— Обмен? — Дмитрий уставился на неё. — Это не обмен. Это кража.
— Нет. Обмен. Когда я купила её — у одного человека в Риге, который, в свою очередь, купил её у кого-то в Вене, — я потеряла пять лет воспоминаний. Зато получила чьи-то чужие: бал в дворянском особняке, запах роз, мужчина в военном мундире. Красиво, но не моё.
Дмитрий молчал.
Она продолжила:
— Я продавала её, потому что устала. Устала терять своё и получать чужое. Думала, если продам — всё вернётся. Но нет. Картина держит. Она не отпускает. Она просто… меняет хозяина, как меновая монета.
— И что, нет способа разорвать?
Она посмотрела на него — и он вдруг увидел в её глазах что-то, что заставило его похолодеть: узнавание. Она смотрела на него так, будто видела его раньше. Не в этом году, не в этом веке — но видела.
— Есть один, — тихо сказала она. — Но он вам не понравится.
— Мне уже не нравится.
— Надо дописать картину. Она не закончена. Тот, кто её создал, не успел поставить последний штрих — и поэтому она незавершённая. Незавершённая вещь всегда голодная. Она ищет то, чего ей не хватает, в людях. Но если её завершить…
— То что?
— То она перестанет брать. Но тот, кто допишет, отдаст последнее, что у него осталось. Не воспоминание. А себя.
Дмитрий встал. Чашка звякнула.
— Что значит «себя»?
— Это значит, что вы перестанете быть собой. Вы станете частью картины. Как тот, кто её начал.
— Откуда вы знаете?
— Потому что я видела его. Внутри. Лицо в небе — это не луна. Это он. Предыдущий. А до него — ещё один. И ещё. Картина не проклята. Она… требует художника. Каждые несколько десятилетий — нового.

Дмитрий вернулся домой и три дня не подходил к картине. Он пил, смотрел телевизор, разговаривал с матерью, которая снова спрашивала о холоде. Но на третий день он заметил, что не помнит мать. Не лицо — лицо он помнил. А ощущение. Тепло, которое было связано с её голосом, с запахом её кухни, с тем, как она гладила его по голове, когда он был маленьким. Всё это исчезло. И на его месте было чужое: женщина в тёмном платье, стоящая у окна каменного дома, и звук скрипа по камню.
Он подошёл к картине. Лицо в небе было чётче теперь. Глаза приоткрылись. И в них была не злоба, не голод, а тоска. Бесконечная, тупая тоска существа, которое знало только одну операцию: брать и давать, брать и давать.
Дмитрий достал из шкафа набор масляных красок, который купил когда-то в порыве, о котором уже не помнил. Палитру, кисти, растворитель. Он не умел писать. Он никогда не умел. Но руки — руки знали. Они сами выбрали цвет, сами обмакнули кисть, сами потянулись к холсту.
Он провёл линию. Тонкую, едва заметную — от замка к горизонту, будто дорогу, которой не было. И в этот момент лицо в небе улыбнулось.
— Нет, — сказал Дмитрий. — Не дорогу.
Он стёр линию, и вместо неё провёл другую — короткий, резкий мазок поверх лица в небе. Будто закрыл ему глаза. Будто дал ему покой.
Картина вздрогнула. Краска на холсте пошла волнами, будто живая плоть. Замок на холме начал таять, небо — светлеть, и лицо в небе закрыло глаза, и его черты растворились в чистом, ровном свете, как сахар в воде.
А потом холст стал пустым.
Дмитрий стоял перед ним, держа кисть, и не мог вспомнить, зачем стоит. Он огляделся: гостиная, окно, диван, телевизор. Всё знакомое. Всё его. Он помнил мать, отца, Тбилиси, учителя математики — Генрих Карлович, странный;;, но настоящий.
Он помнил всё.
— Получилось, — прошептал он, и засмеялся.

Утром он позвонил Глебу.
— Обед. Ты проиграл.
— Ты в своём уме? — голос Глеба был напряжённый.
— Более чем. Картина чистая. Я всё помню. Я…
— Дима. Ты позвони мне ещё раз через час.
— Зачем?
— Просто позвони.
Глеб повесил трубку. Дмитрий пожал плечами, прошёлся по квартире, подошёл к картине.
Холст был пустой. Чистый, ровный, без единой краски. Он провёл пальцем по поверхности — гладкая, нетронутая, как будто с завода.
И тут он заметил.
Его палец. На кончике — едва заметная точка масляной краски. Тёмно-синей. Такой же, как небо на картине.
Он посмотрел на свою руку. Потом на холст. Потом — в зеркало над камином.
Лицо было его. Но глаза — нет. Глаза были другие: глубже, старше, с той самой тоской, которую он видел в небе.
Он позвонил Глебу через час, как просили.
— Ну? — спросил Глеб. — Как ты?
— Нормально, — сказал Дмитрий и не узнал свой голос.
— Хорошо. Послушай, я тут кое-что нашёл. Тот адрес, который я тебе дал. Герцена, двадцать два, квартира семь. Там никто не живёт. Уже лет двадцать. Последняя хозяйка скончалась в девяносто восьмом. Звали её…
— Как? — голос Дмитрия прозвучал слишком быстро.
— Ирина Фёдоровна Загряжская. Она была художницей, между прочим. Портретисткой. Но бросила лет двадцать назад. Говорила, что «устала терять». А потом… исчезла. Просто исчезла из всех баз. Как будто её не было.
Дмитрий медленно опустил трубку на стол. Он посмотрел на пустой холст. Потом — на свои руки. Потом — на чайную чашку с трещиной, которая стояла на столе. Он не помнил, откуда она взялась.
Впрочем, он вообще не помнил, когда её купил.
Он посмотрел в зеркало.
Лицо было его.
Глаза — нет.
А за спиной, в отражении, на пустом холсте, проступал силуэт. Замок на холме. Чёрное небо. И — лицо. Его лицо. С закрытыми глазами.
И тишина.
Та самая, которая бывает, когда картина ждёт.