Репортаж с Высоцким, которого не могло быть

Москва в тот вечер была особенно похожа на саму себя — огромная, немного усталая, равнодушная к человеческим судьбам и вместе с тем удивительно внимательная к каждому, кто умел смотреть на неё не через стекло автомобиля, а прямо в глаза. Дождь только что закончился, мокрый асфальт отражал рекламные огни, возле театров толпились люди, торопившиеся на спектакли, а где-то между старинными переулками и высотными зданиями, в небольшом кафе, куда редко заглядывали журналисты, сидел человек, которого невозможно было не узнать.

Владимир Высоцкий.

Да, тот самый.

Только теперь ему было восемьдесят восемь.

Я несколько минут стоял у двери, не решаясь подойти. Передо мной сидел человек с седыми волосами и глубокими морщинами на лице, но глаза оставались прежними — внимательными, насмешливыми и немного печальными, словно он за эти десятилетия успел увидеть гораздо больше, чем хотел, и понял о человеческой жизни несколько вещей, которые большинство из нас предпочитает не понимать.

Он заметил меня первым.

— Журналист?

— Да.

— Плохое начало.

Я засмеялся.

— Почему?

— Потому что журналист обычно приходит с вопросами, на которые сам уже придумал ответы.

Он закурил, посмотрел на сигарету и вдруг усмехнулся:

— Хотя сейчас, наверное, скажут, что это вредно.

— Вам уже можно.

— Вот это и есть современная медицина, — ответил он. — Сначала запрещают жить, потом разрешают умирать.

Мы засмеялись.

Потом наступила тишина.

Я включил диктофон.

— Владимир Семёнович, разрешите?

— Включайте. Только потом не говорите, что я это сказал.

— А если сказали?

— Тогда скажите, что это был другой Высоцкий.

Он посмотрел в окно.

— Ну, рассказывайте. Что вас интересует?

Я спросил его о времени.

О том, что изменилось за эти годы.

Он долго молчал.

— Всё изменилось, — сказал он наконец. — И почти ничего.

— Как это?

— Раньше человек врал человеку в глаза. Теперь он может делать это миллионам сразу.

Он усмехнулся.

— Техника стала умнее человека. Это, конечно, большая победа человечества.

Я спросил:

— Вы пользуетесь интернетом?

Он посмотрел на меня так, будто я предложил ему прыгнуть с парашютом.

— Конечно.

— И что там читаете?

— Комментарии.

Я удивился.

— Зачем?

— Чтобы понимать, насколько человек уверен в том, чего совершенно не знает.

Он рассмеялся своим знаменитым хриплым смехом.

— Вот интернет я бы любил. Там каждый человек может стать специалистом по истории, медицине, политике, любви и футболу одновременно. Раньше для этого нужно было хотя бы несколько лет прожить.

Я спросил его о телевидении.

Высоцкий поморщился.

— Телевизор я смотрю редко.

— Почему?

— Потому что телевизор слишком хорошо знает, что мне думать.

Он наклонился ко мне:

— А я всю жизнь подозревал людей, которые слишком хорошо знали, что мне делать.

На улице проехала полицейская машина.

Высоцкий проводил её взглядом.

— А вот милиции сейчас не хватает.

— Вы имеете в виду полицию?

— Нет, я имею в виду милицию.

— Но времена изменились.

— Вот именно. Название изменили, а преступники остались.

Он замолчал.

Я решил спросить о главном.

— Владимир Семёнович, вам не кажется, что сегодня людям не хватает настоящей песни?

Он долго смотрел на меня.

— Людям всегда чего-то не хватает. Одним — песни, другим — денег, третьим — совести. Самое интересное, что человек обычно ищет не то, чего ему действительно не хватает.

— А чего не хватает человеку сегодня?

Он ответил не сразу.

— Тишины.

— Тишины?

— Да.

Он посмотрел на улицу.

— Все говорят. Все что-то доказывают. Все куда-то торопятся. Каждый знает, как жить соседу, начальнику, государству, детям, жене и даже мёртвым. А самому себе человек иногда боится задать один простой вопрос: «А правильно ли я прожил сегодняшний день?»

Он загасил сигарету.

— Вот этого вопроса боятся больше всего.

Я спросил:

— А вы часто задавали его себе?

Он улыбнулся.

— Я каждый день задавал.

— И что отвечали?

— Иногда отвечал честно.

— А иногда?

— А иногда пил.

Мы снова засмеялись.

Но через несколько секунд его лицо стало серьёзным.

— Знаете, самое страшное — не смерть.

— А что?

— Стать ненужным при жизни.

Он произнёс это спокойно, без театральности, и от этого слова прозвучали особенно тяжело.

Я спросил:

— Вы боитесь смерти?

Высоцкий посмотрел на меня и улыбнулся.

— После стольких лет? Уже нет.

— Почему?

— Потому что мы с ней давно знакомы.

Он встал из-за стола и подошёл к окну.

Москва лежала перед ним огромная и светящаяся, совсем не похожая на ту Москву, которую он знал в молодости.

— Город стал выше, — сказал он. — А люди?

Он пожал плечами.

— Люди остались людьми.

В этот момент в кафе вошла молодая девушка. Она заметила Высоцкого, остановилась, не веря своим глазам, а потом подошла.

— Простите… Вы ведь…

— Я, — ответил он.

— Можно с вами сфотографироваться?

Он посмотрел на неё внимательно.

— Можно.

Она достала телефон.

Они сфотографировались.

Перед уходом девушка спросила:

— А можно я вам кое-что скажу?

— Конечно.

— Я слушаю ваши песни, когда мне плохо.

Высоцкий улыбнулся.

— Вот это плохо.

Девушка растерялась.

— Почему?

— Потому что мои песни надо слушать, когда вам хочется жить.

Она улыбнулась.

— Спасибо.

Она ушла.

Высоцкий снова сел.

Я выключил диктофон.

— Последний вопрос.

— Последние вопросы обычно самые опасные.

— Если бы вам сейчас дали возможность прожить жизнь заново, вы бы что-нибудь изменили?

Он посмотрел на меня.

Долго.

А потом сказал:

— Конечно.

— Что?

— Я бы меньше боялся говорить правду.

Он поднялся.

— Хотя, если честно…

— Что?

Он улыбнулся:

— Наверное, всё равно сделал бы то же самое.

Мы вышли на улицу.

Москва уже почти высохла после дождя. Над городом висело огромное тёмное небо, и в лужах отражались тысячи огней.

У метро Высоцкий остановился.

— Ну, мне сюда.

— Вы на метро?

— А куда мне ещё? В Кремль?

Он рассмеялся.

Потом вдруг стал серьёзным.

— Только не пишите, что я счастлив.

— Почему?

— Потому что счастливый человек редко бывает интересен журналисту.

Он сделал несколько шагов, затем обернулся.

— И ещё.

— Что?

— Напишите, что я жив.

Я улыбнулся.

— Но ведь это невозможно.

Он посмотрел на меня тем самым взглядом, который невозможно было спутать ни с каким другим.

— Вот поэтому и напишите.

И исчез в толпе.

А я остался стоять под фонарём с выключенным диктофоном в руке и вдруг понял, что никакого интервью у меня нет.

Файл оказался пустым.

Ни одного слова.

Только в конце записи, которую невозможно было объяснить, слышался хриплый голос:

— Человек жив до тех пор, пока ему есть что сказать.

На следующий день я написал репортаж.

Его никто не напечатал.

Потому что главный редактор сказал:

— Высоцкий умер много лет назад.

Я ответил:

— Вы уверены?

Он посмотрел на меня странно.

— Конечно.

Я ничего не сказал.

Потому что утром, когда я пришёл в редакцию, на моём столе лежала записка.

Всего одна строчка.

Почерк был неровный.

«Не верь тем, кто слишком уверенно знает, кто умер, а кто жив».