Платье номер 2. Полночный штапель и излом веков

  После  зноя Красной площади и парка «Зарядье» мы вернулись в наш тихий Гнездниковский переулок. Наступало время второй, парадной половины дня. Я решительно распахнула чемодан, который, к слову, заслуживает отдельного упоминания. Этот чемодан, ставший моим верным спутником в Москве, я купила год назад во время прошлой поездки в Санкт-Петербург на знаменитом Сенном рынке. Он обошелся мне в какую-то катастрофически смешную сумму (я ещё и поторговалась, сторговала-таки его!), но оказался на редкость классным, вместительным и крепким, со встроенным кодовым замком. И, естественно, на нем не обошлось без моих любимых термонаклеек с котами! Теперь на его корпусе красуются очень яркие, красочные кошачьи силуэты. Благодаря им я могу легко узнать свои вещи с любого расстояния, едва их выбрасывают на багажную карусель в аэропорту, и мне больше нет никакой нужды выискивать это пятнистое сокровище среди сотен чужих однотипных чемоданов на движущейся ленте.
  Из этого питерского чудо-чемодана с котами я бережно достала Платье Номер Два. Самое забавное, что купила я его там же, на Сенном рынке. Оно недорогое, но стало мне очень дорого. И какое же это чудо, а не платье! Тонкий, дышащий штапель мягко струится до самого пола, создавая очень легкий, летящий силуэт. На его глубоком темно-синем, почти полночном фоне рассыпался мелкий, изящный разноцветный цветочный принт в желтых и голубых тонах, который идеально подчеркивает мое стильное мелирование. Покрой у него очень интересен: свободные длинные рукава на мягкой сборке, женственный А-образный силуэт, кулиска на талии и воротничок со скрытым маленьким замочком. Его можно застегнуть наглухо, а можно чуть-чуть расстегнуть, создав деликатный вырез — как раз под настроение. Но главное — оно приятно холодит кожу в любую жару. Для глубокого, серьезного вечера в Театре Моссовета этот наряд подходил безупречно.
  Когда я завязала поясок и накинула на плечо бежевую сумочку, мы пешком отправились по направлению к уже знакомому адресу. Наш путь лежал по Большой Садовой — мы шли точно по тому же маршруту, как в свой самый первый день, когда направлялись в Нехорошую квартиру, только нужное нам здание располагалось чуть раньше. Нас ждало «Преступление и наказание».
  Театр Моссовета встретил нас благодатным уютом тенистого сада «Аквариум». Перед самым входом мы ненадолго задержались у знаменитого бронзового фонтана, где лукавый крылатый Сатир, присевший на камень, беззаботно наигрывал на своей флейте-пана, пуская тонкие струи воды. Но он здесь не один — весь сад населен удивительными театральными фигурами и фонтанами. Чуть поодаль взмывали в небо струи главного фонтана, увенчанного прекрасной, хрупкой Музой с театральной маской в руках, а в стороне прятался таинственный грот, откуда из пасти гротескного каменного чудища тоже журчала вода.
  А когда мы переступили порог и поднялись в фойе, у меня буквально перехватило дыхание от восторга. Огромный зал с безупречно начищенным до блеска деревянным паркетом был залит мягким светом, который лился из огромных стеклянных дверей. Они были распахнуты настежь: из зала можно было выйти прямо на открытую крышу-террасу, откуда открывался чудесный вид на сад, и куда мы непременно решили заглянуть позже. В этом торжественном пространстве, где одиноко спал черный рояль, а сверху спускались роскошные хрустальные люстры, ощущался особый, вековой театральный дух. Мы не спеша прогуливались вдоль массивных стеклянных витрин театрального музея. Я завороженно рассматривала архивные эскизы декораций, исторические костюмы и пожелтевшие афиши легендарных постановок разных лет — «Чайки» и «Отелло». Из этих витрин на нас смотрела сама история, а впереди ждало свидание с великой и тяжелой классикой.
  Точнее — с её невероятно мощной, современной и пронзительной интерпретацией. Нас ждал спектакль «Р.Р.Р.» по мотивам «Преступления и наказания», где режиссером, автором сценария, сценографии и костюмов выступил народный артист России Юрий Ерёмин.
  Мы заняли свои места. В этот вечер у нас снова был первый ряд амфитеатра — обзор открывался идеальный, сцена была как на ладони, так что на этот раз мы даже не стали брать в гардеробе бинокль. И то, что развернулось перед нашими глазами с первыми минутами действия, буквально приковало нас к креслам.
  Юрий Ерёмин создал потрясающие, зловещие и монументальные декорации в духе мрачного конструктивизма. Огромная крутящаяся сцена Моссовета превратилась в гигантский, постоянно трансформирующийся лабиринт из металлических ферм, лестниц, винтовых подъемов и строительных лесов. На этой вращающейся платформе были сценографически воссозданы знаменитые, угрюмые мосты старого Петербурга. Когда сцена начинала медленно двигаться, а пространство заволакивал сценический дым, рождалось полное, почти мистическое ощущение, будто мы сами находимся в этом глухом ночном тумане, прямо посреди Петербурга Достоевского. Всё это визуальное великолепие сопровождалось просто шикарным музыкальным оформлением. Мощнейшие, пронзительные классические мотивы Чайковского переплетались с культовым, тягучим саундом Клинта Мэнселла. В современной обработке композитора Александра Дронова эта музыка буквально вибрировала в воздухе, била по нервам и задавала спектаклю невероятный, пульсирующий ритм. Спектакль захватил нас с первой секунды.
  В нашем составе роль Родиона Раскольникова исполнял Алексей Трофимов. Играл он потрясающе, на абсолютном разрыве аорты, идеально передавая ту самую звенящую, лихорадочную истерию, в которой постоянно пребывает его герой. Но чисто внешне артист поначалу вызвал у нас с Леной лёгкое замешательство. Высокий, статный, вполне крепкого телосложения, он как-то мало походил на того самого истощённого книжного студента, который то и дело падает в голодные обмороки от недоедания и нищеты. Этот диссонанс между мощной физической статью актёра и хрупкостью его персонажа добавлял постановке странное, но завораживающее напряжение.
  Тем более что декорации Юрия Ерёмина удивительно точно следовали духу классического текста, до предела обостряя эту тесноту. Каморка Раскольникова на крутящейся платформе была воссознана режиссёром как экстремально низкая, удушливая и узкая коробка. Она казалась настолько крошечной, что и сам Родион Романович, и любые приходящие к нему посетители были вынуждены буквально вползать туда через узкую дверь, чуть ли не на карачках! Этот приём производил оглушительное визуальное впечатление: огромный статный Трофимов, запертый внутри этой крохотной гробоподобной конуры, казался ещё более измождённым, сломленным и загнанным в тупик безжалостной машиной огромного города.
  И весь остальной актёрский состав под стать лидерам держал этот невероятный градус напряжения до самого финала. Жениха Дуни, высокомерного Лужина, очень точно и характерно сыграл Роман Кириллов. Старуху-ростовщицу Алёну Ивановну с пугающим шиком исполнила Татьяна Радионова. Сама сцена убийства топором была решена режиссёром невероятно мощно: в уши бил резкий, оглушительный саундтрек Александра Дронова, вспыхивал свет, и от этого первобытного ужаса бьющей по нервам музыки в жилах буквально стыла кровь. Глубокое сострадание вызывала её несчастная, кроткая сестра Лизавета в исполнении Евдокии Каревой. Мать Раскольникова проникновенно сыграла Ольга Анохина, а верного друга Разумихина — Дмитрий Попов. Картину петербургского дна дополняли точные работы Юрия Беркуна в роли красильщика Миколы и Павла Усачёва в роли редактора. Семья Мармеладовых оставила отдельный глубокий след в душе: Олега Кузнецова и Ларису Кузнецову зал провожал особыми овациями, а Глафира Лебедева создала удивительно трогательный и сильный образ Сонечки.
  Но главным потрясением для нас с Леной стала тончайшая, изнуряющая психологическая дуэль между Раскольниковым и следователем Порфирием Петровичем, которого блестяще воплотил Дмитрий Подадаев. Нам он безумно понравился! Как филигранно он вёл свою безжалостную игру. Порфирий Петрович ходил вокруг Родиона кругами, осыпал его мягкими вкрадчивыми намёками, тонкими психологическими ловушками и полуулыбками. Измученный этой слежкой Раскольников в какой-то момент не выдерживал и буквально взрывался: «Вы меня подозреваете?!». А следователь лишь мягко, почти ласково отводил глаза: «Ну что вы, Родион Романович, помилуйте, разве я могу вас подозревать? Ни в коем случае...» От этой липкой, невидимой паутины, которую Порфирий Петрович плел прямо перед нами, у меня в первом ряду амфитеатра бежали самые настоящие мурашки.
  А во втором акте нас ждала ещё одна страшная, пиковая сцена, от которой зал буквально перестал дышать. Помещик Свидригайлов заманил сестру Раскольникова, Дуню (Екатерина Девкина), в ловушку и запер двери. Дмитрий Щербина сыграл этот момент просто потрясающе — и его зловещая, хищная внешность, и внутренний магнетизм подходили роли идеально. Режиссёр пошёл на очень смелый и жёсткий шаг: на сцене было показано, что Свидригайлов всё-таки совершил это насилие над несчастной Дуней. Сцена была сыграна настолько реалистично, жёстко и страшно, что хотелось зажмуриться, а в горле стоял комок. Дуня отчаянно сопротивлялась, даже стреляла в него, но всё уже было совершено. В итоге Свидригайлов, осознав всю безвыходность своей порочной, разрушительной страсти и то, что Дуня никогда не примет его душу, отпустил её. Его финал был предрешён — под тяжёлые, роковые музыкальные аккорды он ушёл в темноту и застрелился.
  В антракте, когда сознание требовало передышки от этого шекспировского накала страстей, мы вышли через огромные распахнутые стеклянные двери фойе на открытую крышу-террасу. На Москву уже опустились густые вечерние сумерки, принеся с собой долгожданную прохладу. С высоты террасы открывался умопомрачительный вид на сад «Аквариум». Там, внизу, на фонтанах зажглась потрясающая разноцветная подсветка, и струи воды, улетающие в ночное небо мимо бронзового Сатира и Музы, казались волшебными жидкими кристаллами.
  Мы вышли из театра уже глубокой ночью, унося с собой оглушительное, долгое послевкусие великой драмы Ерёмина. Я бережно придерживала подол своего чудесного синего штапельного платья, всё ещё мысленно оставаясь там — в позапрошлом, девятнадцатом веке, среди трагических судеб, нищеты, страстей и кающихся грешников Достоевского.
  Но стоило нам сделать несколько шагов и повернуть на ночную Тверскую улицу, как реальность с размаху вернула нас обратно в наш стремительный двадцать первый век. На проезжей части у тротуара, в полном одиночестве, было припарковано настоящее чудо современной инженерной мысли — роскошный, хищный суперкар Ferrari. В свете неоновых огней этот космический болид казался пришельцем из далекого будущего. Двери автомобиля не были закрыты, они были плавно подняты прямо вверх, застыв в воздухе подобно крыльям фантастической птицы или экзотической бабочки. Рядом вальяжно курил молодой парень — типичный представитель столичной «золотой молодёжи». Потом этот юноша медленно сел в салон, приподнятые крылья-двери послушно опустились и закрылись. В следующее мгновение раздался оглушительный, утробный рык мощнейшего мотора. Сорвавшись с места, Ferrari мгновенно набрала бешеную скорость — казалось, под все двести километров в час, — и мигом ускользнула от нас прочь, растворившись в ночной дали Тверской.
  Это было невероятное, ошеломляющее столкновение двух миров. Секунду назад мы дышали удушливым веком «Преступления и наказания», а теперь стояли на асфальте под рёв мотора космического суперкара. Спектакль был окончен, эпохи столкнулись, а в нашем подъезде на Большом Гнездниковском нас уже ждала заслуженная ночная тишина. Засыпая после этого эмоционального урагана, я знала: завтра наступит новый день, а в чемодане под охраной верных котов уже ждёт своего звёздного часа Платье Номер Три...

06.09.2026 г.