Отче, отпусти им... 1 том

Вступительное слово редактора

Главная книга автора… и читателя

«Передо мной невидимый Покров
Вдруг стороной обратной приоткрылся…»

Это стихотворное признание принадлежит самому автору произведения, писателю Марии Афанасьевне Тимошенко – Бородиной по материнской линии. И всё то, что с юношеских лет она узнала и запомнила от своих родных, а по прошествии лет переосмыслила и заново пропустила через своё чуткое ранимое сердце – и легло в основу романа.
Канва повествования сильная и впечатляющая. Хотя, казалось бы, события столетней давности о крушении Царского самодержавия и приходе к власти в России революционеров нам всем в общих чертах давно известны.
Но из строк Марии Тимошенко мы узнаём много нового. Новизна
и в сюжетной фактуре (тщательно отобранной), и в настроениях, переживаниях действующих лиц. Глав-ная же особенность её книги – в способе, в манере рассказа. Он ведётся главными героями (и автором) не со стороны, а изнутри исторических событий, поскольку рассказчики (включая и автора) – не посторонние Царской династии и дворянской элите люди. Они повязаны узами родства.
А потому посвящены во всё происходящее.
Мы впервые приникаем к письмам, запискам великомученицы Елизаветы Фёдоровны Романовой, адресованные её приёмной дочери; ощущаем невыразимую боль в день террористического взрыва в Кремле, на части разорвавшего генерал-губернатора Москвы, Сергея Александровича Романова, супруга Елизаветы Фёдоровны; узнаём о страстном пути не только собственно Царской Семьи, но и о посмертном скорбном пути тел восьми алапаевских мучеников (Елизавета Фёдоровна Романова среди них) в Китай, с тайной полугодовой остановкой в Чите…
До этого романа разве мы осознавали, что проходившие в Первопрестольной церемонии коронации Александра III, затем Нико-
лая II на виду у монархов почти всех стран мира были лучшими
и незабываемыми демонстрациями величия Государства Российского?
Разве знали и понимали мы до строк этой книги, как трогательно
и массово, многолюдно выражали москвичи свою любовь к Царю – батюшке Николаю Второму (картина прохождения Государя по стене Кремля)?
Вчитываясь в страницы этой книги, я думала о том, что перед нами не только роман-воспоминание, но и роман-откровение
и даже роман-открытие. И конечно же, это – главная книга автора, творчество которого известно и любимо забайкальцами.
В литературном багаже Марии Тимошенко  шесть книг: автобиографическая повесть «Лудан», сбор-ник рассказов «Разлука длиною в жизнь» (2004), мистический роман «Колдовской капкан» (2007), детская книжка «Стук в окно на четвёртом этаже» (2010), «Мистические рассказы» (2012) и поэтический сборник «Обязательно я вернусь» (2013). Значительные ступени в творчестве писательницы, приведшие её к глав-ной,  седьмой книге, какой и является роман «Отче, отпусти им…»
Была у автора миссия такая – донести до новых поколений благодатный Свет Бытия Царственных Особ. Да так, чтобы вместе со всеми читателями мы многое поняли, сравнили, осознали.
И вслед за автором, ужаснувшись от содеянного бесами XX столетия в июле 1918 года, мы произнесли бы Христовы молитвенные слова: «ОТЧЕ, ОТПУСТИ ИМ...». «Отпусти и нам», вставшим на путь покаяния…
От лица профессиональных тружеников литературы Прибайкалья и Забайкалья поздравляю автора с большой творческой удачей. Желаю, чтобы Главная книга автора стала Главной и для читателя. Особенно в преддверии 100-летия памяти Государя Российского и его Семьи...
Доброго и благословенного ей пути!

Елена Куренная – Берцик,
член Союзов писателей Бурятии, России,
литературный редактор книги.
 























Родовое проклятие
часть первая



«Кому много даётся –
с того много и спросится»



В один из туманных, тихих вечеров сильный взрыв потряс здание Зимнего дворца. Было повреждено помещение, которое занимал караул лейб-гвардии Финляндского полка. Убито и ранено сорок человек – офицеров и солдат. разбита посуда и выбиты стекла в окнах. Это произошло как раз в тот момент, когда церемониймейстер появился на пороге столовой и объявил: «Его Величество!»
Маленькая неточность в расчете адской машины спасла многих. Обнаружилось и внезапное исчезновение из дворца столяра-краснодеревщика. Он жил и работал в подвале, занимался ремонтом
и реставрацией старинной мебели. Неоднократно оставался один на один с Государем в кабинете.
Столяр носил взрывчатку в свою мастерскую постепенно и складывал её в сундук. Когда взрывчатки накопилось тридцать килограмм, он подложил её под несущую стену столовой Государя, куда примыкали
и покои.
В подвале жили разные рабочие, там же хранились и продукты. В тот злополучный день столяр пригласил всех, кто жил в подвале, на празднование своих «именин». Поджёг фитиль и ушёл, а через некоторое время раздался взрыв.
По счастливой случайности Государь и члены Императорской семьи не пострадали.
От взрыва провалился пол, где размещался караул. Многих убило
и ранило, а глыбами и камнем кирпичной кладки людей завалило, кругом были обломки, пыль и кровь. Картина была ужасная.
За несколько дней до этого вечера в подвале проводили обыск; просочилась информация, что готовится покуше-ние на царя в Зимнем дворце. Но странным образом ничего не нашли.
Так как Цесаревич Александр ездил встречать гостей на станцию,
а поезд в тот день опоздал, в ожидании Цесаревича и прибывших, ужин не начинался.
Со станции все отправились в Зимний Дворец. Как только успели дойти до начала большого коридора апартамен-тов Государя и он вышел им навстречу, раздался страшный гул. Под ногами всё заходило, в один миг везде потух газ. Все побежали в жёлтую столовую, откуда был слышен шум, и нашли все стёкла окон лопнувшими или разби-тыми. Стены дали трещины в нескольких местах, люстры потушены и всё покрыто густым слоем пыли и извёстки.
На большом дворе – совершенная темнота, и оттуда раздавались страшные крики и суматоха. Цесаревич и Вла-димир побежали на главный караул.
Темно – все фонари и лампы погасли, везде был дым. Он такой густой, что трудно дышать. Прибежав на главный караул, они увидели страшную сцену.
Вся большая караульня, где помещались солдаты, была взорвана. Пол провалился более чем на сажень глубины, и в этой груде кирпичей, известки, плит и громадных глыб сводов и стен лежали десятки солдат, большей частью израненные, покрытые слоем пыли и кровью.
Картина просто раздирающая, никогда в жизни не забыть этого ужаса!
В карауле стояли финляндцы. В общей сложности, когда завалы разобрали и вытащили тела, то оказалось десять человек убитых и сорок семь раненых. Сейчас же вызвали роту первого батальона Преображенского полка, кото-рые вступили в караул и сменили остатки несчастного финляндского караула. Невредимыми остались только де-вятнадцать человек из семидесяти двух нижних чинов.
Всех охватил ужас этого вечера и происшедшего гнуснейшего и неслыханного преступления. На месте этих солдат могли оказаться члены Императорской семьи, если бы не опоздал поезд и не ошибка с закладкой «адской маши-ны».
Взрывчатка была заложена в комнате под караульным помещением
в подвальном этаже, выше находилась столовая Государя.
Что происходило в Зимнем дворце, это себе представить нельзя, сколько съехалось народу со всех сторон! Назна-чали расследование этого происшествия.
На другой день, после завтрака Александр II и Цесаревич поехали
в Казанский Собор, оттуда – в Конюшенный госпиталь осмотреть раненых, которых осталось четырнадцать чело-век, остальные были отправлены в полковой госпиталь. Затем поехали в госпиталь Финляндского полка, в кото-ром застали конец панихиды в церкви по десяти убитым взрывом караульных.
Останки пострадавших собрали и похоронили на Васильевском острове, на Смоленском кладбище, где под сенью вековых дубов покоится прах предсказательницы Ксении Петербургской.
В русской истории было немало загадочных пророчеств и предсказаний. В силу отечественной традиции прорица-тели не малы умом
и не больны физически. Наоборот, это – Божьи люди, именно их устами и говорит сам Господь.
Наиболее ярко отразились пророчества известных в Москве юродивых в судьбе Императора Александра Второго, которого называли Освободителем. Именно он издал указ об освобождении крестьян от крепостного права в 1861 году.
Всего было семь страшных пророчеств, сделанных разными провидцами для Александра II.
Пророчество московского юродивого в то время особенно поразило всех.
Всё начиналось с его рождения в 1818 году, в семье третьего сына Императора Павла I – Николая Павловича.
Как известно, у Павла I родился первенец Александр. Великий князь Николай Павлович был младшим из братьев в семье Романовых и поэтому никак на престол не претендовал. Отцу его, Павлу I, наследовал старший сын – Алек-сандр I. в случае смерти того наследником считался второй брат – Константин. А потому, как Николаю трон не све-тил,
то и рождение его сына не считали историческим событием.
Но мать новорожденного, юная прусская принцесса, нареченная
в России Александрой Фёдоровной, всё равно мечтала. Она хотела лучшей доли для своего хорошенького и здо-рового первенца. Она-то и захотела узнать его судьбу. Как любая прусская принцесса, она свято верила в мисти-ческие пророчества и предсказания.
В России в то время лучшим предсказателем считался живший в Москве юродивый Фёдор. Александра Фёдоровна уговорила мужа отправить к этому Фёдору гонцов. Гонцов не было в Петербурге всего-то несколько дней. Но, воз-вратившись, они выглядели испуганными и попросили приватного свидания с Николаем и его женой.
Николай лишь фыркнул,– ни в какие пророчества Великий князь
не верил. Послушать рассказ о путешествии посланных в Москву захотел в окружении своих армейских приятелей.
Но Александра Фёдоровна относилась к провидцам,  как к Божьим указчикам и поэтому повела мужа в кабинет. Там гонцы, шепотом, отводя взгляд, поведали речь юродивого старца Фёдора. Как оказалось, тот поверг их в пол-ное смятение, встретив словами:
– Берегите наследника!
– Мы тебя не о наследнике Константине Павловиче спрашиваем, а о сыне Николая Павловича – маленьком Алек-сандре! – уточнили гонцы.
– И я – о нём! – воскликнул старец Фёдор. – Могуч, славен, силён будет! Божий перст – освободитель и свершит великое! – И вдруг по-старчески всхлипнул: – А помрёт в красных сапогах…
– Что ты бормочешь?!
– Величайший Государь крепок будет! – забормотал юродивый. Шесть раз за ним смерть будет приходить, да за-брать не сможет. Шесть раз коснётся, только в седьмой раз заберёт…
Николай изменился в лице:
– Неужто так сильно болеть будет мой Сашка?
Но Александра Фёдоровна поняла из речей гонцов совершенно другое предсказание.
– Наш сын трон наследует! Выходит, и ты Императором станешь,
Николай! А что болеть будет, так все дети болеют…

Александр подрастал крепким ребёнком, почти не болея. Но вот лет
в пять мальчик всё-таки подхватил какую-то жуткую простуду.
Когда он лежал в бреду, привиделась ему старинная картина, которую показал ему как-то отец в одном из кори-доров в Зимнем дворце. На этой картине дама – красивая, но вся какая-то холодная, в серебряных одеждах – сто-яла на стене старинного замка и смотрела вниз.
Внизу мир делился на две части: с одной стороны народ веселился и что-то праздновал, а с другой – плакал, вид-но, кого-то хоронил. Дама смотрела на всё это абсолютно отстранённо, и лишь губы её немного кривились, будто бы она знала нечто такое, о чем хотела сказать, но не могла.
Ночью, когда мальчик бредил в лихорадке, дама заговорила. Саше привиделось, как будто она подошла прямо к его кровати и губы её, дрогнув, произнесли:
– Не бойся, Саша. Я прихожу ко всем, сколько бы от меня ни прятались. В урочный час я найду любого. Я и тебя найду… Шесть раз только коснусь и уйду. Но на седьмой раз заберу. Помни – на седьмой раз пойдёшь за мной. А чтобы не забыл, вот тебе мои метки!
И дама призрачной рукой провела черту ниже колен мальчика, а после прижала пальцы к его животу. Пальцы были холодные, но Сашу пронзило огненным потом. И стало так страшно!
Саша застонал и вдруг понял: это приходила смерть!
Предсказание юродивого Фёдора исполнилось. После кончины бездетного Александра I официальный наследник Константин Павлович внезапно отказался от трона в пользу своего младшего брата, и Николай Павлович стал Им-ператором, а после него на трон взошёл и его первенец – Александр Николаевич.
Согласно традиции, коронацию должны были проводить в Москве,
в кремлёвском Успенском соборе.
Народу было море – семья Романовых, москвичи, зарубежные гости.
Но только успела начаться церемония, как с колокольни Ивана Великого сорвался и упал огромный колокол. Отче-го? Ни ветра, ни землетрясения не ощущалось. И само-то по себе падение колокола считали на Руси страшным событием, а уж во время коронации оно приобрело зловещее значение.
Царь-колокол так и остался лежать с обломком кромки.
Перепуганные москвичи кинулись за объяснением к самому уважаемому в городе предсказателю – провидцу Ивану Яковлевичу Корейше.
А тот, живший на окраине города, в церковной больнице около Преображенской заставы, уже будто знал, по ка-кой надобности к нему приехали. Только и крикнул:
– Бедствие великое! Взрыв воздушный ждите!
Но взрывов никаких не последовало, и народ успокоился.

В Свято-Сергиевской пустыне случилось вообще очень странное событие. В покоях архимандрита Игнатия был вывешен портрет нового Императора Александра II в натуральную величину. Да видать, когда живописец работал, у него не было большого холста, так что императорские ноги не поместились, и художник дорисовал их уже на другом – «приращенном» – куске холста. Портрет это никак не портило –
Александр на нём выглядел, как живой.
Но каким же было изумление и возмущение архимандрита Игнатия, когда перед его глазами один из послушни-ков с ужасающим криком кинулся к царскому изображению с раскалённой кочергой. Сумасшедшего пытались пе-рехватить, но тот,  с нечеловеческой силой,  раскидал
братию и приложил кочергу прямо к шву на холсте – ниже колен императора.
– У царя кровь течёт! – орал помешавшийся послушник.– Скорей прижечь надо, а то царь кровью изойдёт!
В итоге послушника пришлось перевести в сумасшедший дом, портрет был отправлен на реставрацию. И снова всё успокоилось.
О происшедшем доложили императору. Александр II долго слушать не стал, а, отпустив архимандрита, быстро удалился в свои покои.
Там Александр вздохнул и осмотрел свои ноги. С той давней ночи детства, когда ему приснилась жуткая дама в серебряной одежде, у него под коленями часто болело и выступали красные полосы. А когда император нервни-чал, начинал тупо ныть живот, и там так же выступал красный круг – отметины дамы смерти.
Ещё Александр припомнил, что, когда ездил в молодости по России, попал в Тобольск и не удержался – сходил к местному известному шаману. Тот обитал в лесу. Поначалу делал вид, что не понимает по-русски, лишь моргал жалобно. Но, выпив бутыль водки, пришёл
в себя, стал понимать и попросил свиту отойти.
Придворные во главе с Жуковским, воспитателем Александра, попятились. Шаман же заговорил:
– Велик будешь, Александр Николаевич. Народ освободишь. Ничего не бойся в делах своих. Твой путь уже в Небе-сах написан. Шесть раз смерти в лицо посмотришь. Да ты и сам всё знаешь…
– Знаю,– прошептал Александр и содрогнулся. Значит, правы были
и московский юродивый Фёдор, и дама в серебряном костюме. Теперь
и третье предсказание об одном и том же…
Всю дорогу назад Александр молчал, лишь в Тобольске прошептал Жуковскому:
– Всё совпадает…
С той поры Александр жил, точно зная о своём будущем. Он оказался мужественным человеком – особенно не берёгся, охраны не увеличивал, по столице, стране и Европе ездил свободно. Знал, что впереди его ждут шесть не смертельных случаев.
Старался не верить и в седьмую, а работать на благо страны. Издал указ об освобождении крестьянства от кре-постного права, стал писать конституцию.

Наградой за благодетельство стали шесть покушений.
Седьмое оказалось последним. Вот что значит быть реформатором-
освободителем в России… Кажется, народ бы должен на руках носить царя-благодетеля, а тут…
В начале 1866 года в него стрелял Каракозов, спустя год – Березовский, за ним – Соловьёв, после за дело приня-лись народовольцы.
1879 год – группа под старшинством Софьи Перовской подложила бомбу под железнодорожные пути недалеко от Москвы. Но взорвался не царский поезд, а второй – с багажом.

Следующим и был столяр Халтурин, который подложил бомбу прямо под столовой Зимнего дворца. Но ужин начался, позднее и никто из
Императорской семьи не пострадал. Пострадали солдаты из караула.
Грустно и тяжело было видеть эти десять гробов несчастных,
ни в чём не повинных солдат, таким страшным образом окончивших свои жизни.
Государь и Цесаревич наутро обошли всех раненых, большею частью все хорошо себя чувствовали и врач сказал, что они поправятся.

Тяжелые тучи повисли над Россией.
С этого момента идея цареубийства носилась в воздухе.
Происшествие в Зимнем дворце разнеслось по России и за её пределами. Многочисленные родственники хозяи-на Зимнего дворца и российского престола были ошеломлены известием.

Брат Императора был наместником на Кавказе. Решение ехать с семьёй на зиму в Санкт-Петербург долго отклады-вали.
Наконец, препятствия для поездки всей семьёй были устранены. Погрузили в отдельный вагон багаж многочис-ленного семейства, родители и дети разошлись по своим вагонам. В отдельном вагоне была столовая, где все собирались на обеды, завтраки и ужины. В одном из вагонов разместилась прислуга, в другом вагоне была канце-лярия отца,
где он мог спокойно работать и писать.

...Александру сначала было всё интересно. Он рассматривал пробегающие за окном вагона пейзажи, потом это ему быстро наскучило. И он предложил братьям рассказывать друг другу разные смешные истории.
Сам первый рассказал историю их дяди, который был примерно в их возрасте, когда с ним произошла эта исто-рия.
– Как-то на балу у князя Юсупова у Цесаревича Александра Николаевича украли шубу. А на нём присутствовал Им-ператор со всей семьей. Не желая задерживать своих родных, Цесаревич надел первую попавшуюся шинель. Ко-гда Николай Павлович увидел сына на морозе в шинели, он рассердился на Цесаревича за пренебрежение здоро-вьем.
На другой день шубу цесаревича, конечно, нашли.
Все начали вспоминать смешные истории и не заметили, как пролетело время в пути. Вскоре наставник позвал их в вагон родителей. Отец хотел с ними поговорить. На подходе к кабинету они услышали, как отец на повышенных тонах что-то говорил их матери.
Войдя в вагон родителей, они подумали, что между ними произошла ссора. Лицо матери было бледное, губы сжаты, она нервно теребила платок, который только что отняла от глаз. Отец ходил по вагону, где было накурено, что бывало чрезвычайно редко в присутствии матери.
– Слушайте, дети,– сказал отец,– я хочу вам сказать, пока мы
не приехали в Санкт-Петербург. У дяди новая жена, вас представят ей на первом же обеде.
– Но она ещё не Императрица! – добавила мать.– Не забывайте.
– Дай мне кончить, – резко перебил её отец, повышая голос, – мы все верноподданные нашего Государя. Мы не имеем права обсуждать его решения. Запомните раз и навсегда,  что каждый, и даже князь, должен точно испол-нять Его приказы, как последний рядовой солдат. Ваш дядя удостоил браком княжну Долгорукую. Он пожаловал ей титул княгини Юрьевской до окончания траура по вашей покойной тётушке Марии Александровне.
– Княгиня Юрьевская вскоре,– он оглянулся на жену и ещё раз раздельно по слогам повторил специально для неё,– будет коронована Императрицей. Теперь же вам следует целовать ей руку и оказывать ей то уважение, ко-торое этикет предписывает в отношении супруги царствующего Императора. От второго брака Государя есть дети. Их трое: мальчик и две девочки. Будьте добры к ним.
– Вы, однако, слишком далеко заходите,– сказала княгиня Ольга по-французски, с трудом сдерживая свой гнев.
Тут Александр вспомнил, что во время их последнего пребывания
в Петербурге, им не позволили подходить к тому крылу в Зимнем Дворце, в котором жила одна молодая красивая дама с маленькими детьми.
Они тихонько пробирались туда, подглядывали за незнакомой женщиной. Это была красивая особа. Воспитатели тут же пресекали их любопытство. И уводили в отведённые им комнаты.
– Сколько лет нашим кузенам? – поинтересовались дети.
Отцу этот вопрос не понравился.
– Мальчику семь, девочкам шесть и четыре года,– сухо сказал он.
И всем своим видом дал им понять, что он не намерен больше с ними обсуждать этот вопрос.
– Как же это возможно? — начал, было, брат Сергей, но отец поднял руку.
– Довольно, мальчики! Можете идти в ваш вагон.
То, что отец курил в присутствии их матери, детей очень удивило. Княгиня Ольга не переносила запаха дыма, у неё от этого было сердцебиение.
Они, со знанием дела, ещё долго в своём вагоне спорили о таинственных событиях женитьбы дяди. Наконец, пришли к выводу и поняли,
что их дядя Александр женат на княгине Юрьевской значительно дольше, чем десять месяцев, так как возраст его детей говорил о том, что они родились при жизни их тёти, Императрицы Марии Александровны.
Марию Александровну они помнили и любили. Она была очень добрая и религиозная. Женщина высокой нрав-ственности и культуры. Так же они помнили, что у них есть кузены, сыновья дяди: Александр, Сергей и Павел.
Тогда неизбежно выходило, что у него было две жены одновременно. А дети дяди от княгини Долгоруковой – морганатические дети –
внебрачные.
Причину раздражения матери они поняли. Их мать, Ольга Фёдоровна, боялась, что вся эта история дурно повлия-ет на их нравственность. Ужасное слово «любовница» было до тех пор совершенно исключено из их обихода. Отец же горячо защищал своего брата в глазах мальчиков.
Вскоре их поезд прибыл в Санкт-Петербург. Прямо на перроне стояли золоченые с гербами кареты.
В честь их приезда члены Императорской семьи собрались в Зимнем дворце у обеденного стола. Церемониймей-стер постучал три раза
об пол жезлом с ручкой из слоновой кости и произнёс:
– Его Величество и светлейшая княгиня Юрьевская!
Александр посмотрел на мать и увидел, как она намеренно и многозначительно отвела глаза на красивую миниа-тюрную женщину.
Это была жена их кузена Александра, сына Государя – Мария Фёдоровна. Та, в свою очередь, опустила сразу го-лову и потупилась.
Александр с огромным интересом ждал вход Императора.
Дядя быстро вошел в зал, ведя под руку молодую красивую женщину. Он весело кивнул брату, их отцу. Затем быстро окинул испытующим взглядом могучую фигуру сына, Цесаревича Александра.
В этом зале на понимание он не рассчитывал. Единственно только
на полную лояльность одного брата – Михаила. В отношении Цесаревича Александра он не имел никаких иллю-зий, а насчёт его мнения
на этот второй его брак даже не сомневался.
Княгиня Юрьевская любезно ответила на вежливые поклоны Великих Княгинь и Князей. Мать Александра опять намеренно громко вздохнула, когда княгиня Юрьевская села рядом с Императором в кресло
Императрицы Марии Александровны. Ольга Фёдоровна, многозначительно посмотрев на жену Цесаревича, Ма-рию Фёдоровну, демонстративно отвернулась.
Полный любопытства, Александр не спускал глаз с княгини Юрьевской.
Ему было жаль её. Он чувствовал, что ей неудобно от косых взглядов некоторых членов семьи, в том числе его матери. Он сочувствовал ей почему-то. Ему понравилось выражение её грустного лица и лучистое сияние, идущее от светлых волос. Всем было ясно, что она очень волновалась.
Враждебные взгляды женщин Императорской семьи недвусмысленно давали ей понять, что осуждают её связь с Государем при жизни
Марии Александровны. Когда произошёл взрыв в Зимнем дворце, больная Императрица лежала в одной из ком-нат дворца.
Было видно, что от неловкости под этими взглядами она слишком часто обращалась к Императору, а он успокаи-вающе поглаживал её руку. Она была очаровательная и изящная, как статуэтка со стола их комода. Ей, конечно, удалось бы покорить сердца всех этих мужчин в зале.
За высочайшей парой следили женщины, и всякая попытка княгини Юрьевской принять участие в общем разгово-ре встречалась вежливым, холодным молчанием.
Александр жалел её почему-то больше и больше. Он не мог понять, зачем к ней относились его родственницы с таким явным презрением. Она не виновата, что полюбила красивого, весёлого, доброго человека, который, к её несчастью, был Императором Всероссийским.
Он, как будто предчувствовал в это время, что сам вскоре окажется
в такой же ситуации, когда полюбит... Несколько лет спустя, когда Александр будет умолять мать разрешить же-ниться ему на княгине Иде, он напомнит ей этот случай. Но она холодно ответит: «Как видишь, из этого ничего хорошего не вышло!»

За столом постоянно присутствовала неловкость. Дядя вёл себя как восемнадцатилетний юноша. Он смотрел на княгиню Юрьевскую
с обожанием, нашептывал ей слова одобрения в ухо. Общался только
с ней, совершенно не обращая внимания на многозначительные взгляды женской половины, сидящей за столом.
Игриво и достаточно громко он интересовался, нравятся ли ей вина. Быстро соглашался со всем, что говорила она. Смотрел на всех сидящих в столовой с дружеской улыбкой, как бы приглашая радоваться его счастью. Иногда он шутил с братом Михаилом, страшно довольный тем, что княгиня, очевидно, ему понравилась.
К концу обеда гувернантка ввела в столовую его детей.
Император поднял в воздух веселого мальчугана и посадил к себе
на плечо.
– Скажи-ка нам, Гога, а как тебя зовут? – весело спросил дядя мальчика.
– Меня зовут князь Георгий Александрович Юрьевский,– ответил весело семилетний ребёнок.
– Очень приятно познакомиться, князь Юрьевский! – шутил Государь.
Александр II пронёс сына вокруг стола. Потом поставил его на своё кресло за столом и, окинув взглядом всех при-сутствующих, громко спросил:
– А не хочется ли, молодой человек, сделаться вам Великим Князем?
– Саша, ради Бога, оставь! – нервно сказала княгиня Юрьевская, увидев выражение лиц жён братьев.
В каждой шутке есть доля правды. А этой шуткой Александр II пробовал почву среди своих родственников в деле узаконивания своих морганатических детей.
Юрьевская не знала, как скрыть величайшее смущение от того,
что в первый раз забыла об этикете Двора. От сильного волнения она случайно, во всеуслышание назвала Госу-даря, своего супруга, просто по имени.
Все присутствующие поняли, что Император решил игнорировать неудовольствие членов Императорской фамилии и хотел из этого первого семейного обеда устроить веселое воскресение для своих детей.
Дети отправились гулять с новым родственником – Гогой.
Гога был смелый, он ловко ездил на велосипеде и соревновался
в катании с двоюродным племянником, тринадцатилетним Ники, сыном Цесаревича Александра.
Ники и всех очень забавляло, что у них есть семилетний дядя.
Все смеялись и кричали ему:
– Дядя Гога, давай рули сюда!
Он тоже весело смеялся вместе с ними и перепрыгивал на велосипеде преграды из кирпичей.

Всю дорогу из Зимнего Дворца родители Александра опять ссорились. Ольга Фёдоровна, молчаливо сидевшая весь обед в Зимнем Дворце, дала волю своему гневу.
– Я никогда не признаю эту авантюристку, – говорила она раздраженно, не взирая на внимательно слушавших её детей.
– Прекрати, нас слушают дети,– парировал спокойно Михаил.
– Я её ненавижу! Как смеет она в присутствии всей Императорской Семьи называть твоего брата Сашей!
Отец вздохнул и в отчаянии покачал головой.
– Я настаиваю, что нужно относиться к ней с уважением. Хороша ли она или плоха, она – жена Государя. Выбор его вы все будете уважать.
С каких пор женам запрещено называть по имени своего законного мужа в присутствии других? Вы же меня назы-ваете Мишей!
– Глупо сравнивать нас с ними! – воскликнула мать. Я не влезла в семью при живой жене. С обоюдного согласия наших родителей мы поженились. Наш брак не угрожал гибели России!
Отец не на шутку разозлился.
– Вы хотите сказать, что я глуп, сравнивая их отношения в семье?
Запрещаю,– он усиливал звук на каждом произносимом им слове,–
повторять вам позорные сплетни придворных кумушек. И впредь вы
и все члены Императорской Семьи, включая Цесаревича Александра
и его супругу Марию Фёдоровну, должны и будете оказывать ей полное уважение! Этот вопрос для всех закрыт. Обсуждать его в присутствии моих детей неуместно!
Отец так посмотрел на мать, что она замолчала и не проронила
ни слова больше до самого дворца.
 
Для себя Ольга Фёдоровна решила, что она никогда не смирится
с тем, что Государь, когда его жена болела, позволил себе иметь другую женщину.
Александр, почти не слушая разговора родителей, постоянно думал: «Где я раньше видел эту очаровательную женщину – княгиню Юрьевскую?» И вспомнил. Он видел её и ещё одну девушку – «загадочную незнакомку», в прошлый приезд на балу в Зимнем дворце. А затем –
когда они катались на коньках.
И в его воспоминании выросла картина придворного бала в один из прошлых приездов в Петербург. Да, именно там. Они обе были фрейлинами жены его дяди – Императрицы Марии Александровны. Бал, возможно после пе-риферии, ему показался великолепным. Он проходил в Зимнем дворце. Огромные залы его были украшены бла-гоухающими цветами и тропическими растениями. Их во множестве привезли
из зимних садов и оранжерей.
Одинаковые по росту пальмы стояли на главной лестнице и вдоль стен галерей. Тысяча рабочих и служащих почти месяц украшали к балу Зимний дворец. Своим особым кулинарным искусством отличались повара и кондитеры. Яства и напитки мастеров были неповторимыми.
Открыл бал выход Государя. Церемония бала начиналась полонезом. Государь рука об руку первым шёл с Цеса-ревной Марией Федоровной, за ним следовали Великие Князья и Великие Княгини по старшинству. Так как рас-порядитель бала сам ставил пары, то Александру досталась дама в возрасте, которая помнила ещё детство их от-ца и болтала об этом бесконечно. Она не умолкала весь танец ни на минуту, чем окончательно испортила ему впечатление от бала.
Слава Богу, это не был танец. Это было лишь торжественное шествие с несколькими камергерами впереди, кото-рые возвещали это прохождение через все залы Зимнего Дворца. Так они прошли все залы Зимнего Дворца с гос-тями на три раза. Только потом начались настоящие танцы. В них участвовали все. Кадриль, вальс и мазурка были допущены тогда этикетом.
Вдруг Александр увидел во время танцев эту искромётную девушку-сияние – фрейлину Марии Александровны, княгиню Иду. Он тут же влюбился в неё, с первого взгляда. Случайно услышал её смех, повернулся и увидел, именно в тот момент, когда она засмеялась, разговаривая с его кузеном Сержем, сыном Государя.
С тех пор он потерял покой. Она снилась ему. В своих юношеских грёзах он представлял, как обнимает её гибкий стан и ведёт в танце
по кругу. Там, на балу, ему не удалось поговорить. Он был слишком юн и очень смущался.
Но и ослепительная красавица, покорительница многих сердец, богатая наследница заметила пылкие взгляды красивого юноши. Серьёзность его взглядов и намерений она оценила по достоинству в следующую встречу, не-сколько лет спустя.
Взгляды его были так красноречивы и восторженны, что от них на её щеках заиграл румянец. Она тоже вспомнила его. Раньше они не раз катались вместе с ним и Ники на коньках.
Часы своим боем возвестили, что наступила полночь. Танцы тут же прекратились. Государь, соблюдая тот же по-рядок, как во время шествия перед балом, повёл всех к ужину. Вот тогда-то, проследив за нежным взглядом дяди, Александр поднял глаза наверх и увидел молодую красивую даму. Это и была княгиня Юрьевская.
Граф, отвечающий за охрану замка, часто покидал залу и снова приходил с докладом к Государю. Темой его до-кладов, вероятно, были чрезвычайные меры предосторожности, которые были приняты по случаю бала.
Сразу после ужина Государь покинул бал.
И начались настоящие танцы с приглашениями и записками. Александр пошёл искать знакомых, а заодно увидеть ещё раз ту женщину,
от воспоминаний о которой его кидало в дрожь.

Второй брак Государя в гостиных и столовых дворцов и домов Санкт-Петербурга и Москвы не осуждали только ленивые придворные.
Все передавали легенду, как какой-то старец двести лет тому назад предсказал преждевременную смерть тому из Романовых, который женится на Долгорукой. А так же – об извечной вражде Долгоруких и Романовых.
В подтверждение этой легенды они ссылались на трагическую кончину Петра II. Разве он не погиб в день, назна-ченный для его бракосочетания с роковой княжной Долгорукой? И разве не было странным то, что лучшие докто-ра не могли спасти жизнь единственному внуку Петра Великого?
Классическая фраза про человека, который знает хорошую дорогу,
но предпочитает идти худшей, как нельзя более подходила к честному солдату, каким был Александр II. После долгих колебаний он решил внять мольбам влюбленной женщины и протянуть руку примирения революционе-рам, что и ускорило катастрофу. Революционеры удвоили свои требования и стали грозить открытым восстанием.
Люди, преданные престолу, возмущались и уклонялись от примирительной деятельности. А народ – эти сто два-дцать пять миллионов крестьян слушали нигилистов, выйдя из-под опеки помещиков по указу Государя в 1861 го-ду.
Страна питалась разными слухами. Все потомки царской семьи жили как в осажденной крепости. Но на войне по-нятно, где друг, а где враг. Здесь же враг мог быть в каждом обслуживающем дворец человеке.
Члены семьи не чувствовали себя в безопасности даже в своих покоях. Камер-лакей, подававший утренний кофе, мог быть на службе у нигилистов. Со времени ноябрьского взрыва каждый истопник, входящий в царские покои, чтобы вычистить камин, казался носителем адской машины. Горничную могли нанять убийцы. В каждом стакане воды мог быть яд. А полиция Петербурга, будь их по одному на каждого, не смогла бы гарантировать безопас-ность членам Императорской семьи, тем более за пределами их дворцов.
Но даже после предсказаний и неоднократно повторенных подтверждений Александр II наотрез отказался поки-нуть столицу и изменить маршрут своих ежедневных прогулок. Он, наоборот, унаследовав храбрость и смелость своего отца, Николая Первого, настаивал на неизменности его обычного образа жизни. Прогулки планировал все-гда
в тех местах, где любил бывать ежедневно. Это были его любимые аллеи и уголки в Летнем саду. Воскресные па-рады войскам гвардии он также не отменил.
Ольга Фёдоровна просто сходила с ума и хваталась раз за разом
за сердце, когда Михаил сопровождал брата. Отец Александра подсмеивался над её страхами и непременно каж-дый день являлся к Государю, чтобы следовать вместе с ним на парад и на прогулку. Ольга Фёдоровна каждый раз с ужасом ждала плохих вестей. Инстинкт женщины её не обманул.
Она говорила мужу, что не верит в искреннее рвение полиции в выходные дни. До Марсового поля достаточно далеко, местные нигилисты могли на этом пути поджидать Государя и его сопровождение.
Детей на этот раз она убедила его не брать с собой. Её мучило предчувствие беды.
В мартовское воскресенье 1881 года Михаил Николаевич поехал –
по своему обыкновению – на парад в половине второго.
Александр и Ники решили отправиться кататься на коньках. Александр должен был зайти за ним в Зимний дворец после трех часов пополудни. Мария Фёдоровна собралась вместе с ними идти кататься.
Она любила с мужем, несмотря на его огромный рост и вес, кататься
в Таврическом саду, где специально заливали каток.
Вдруг – ровно в три часа дня – раздался страшный взрыв. Спустя минуту или две – второй, ещё более сильный. Да так, что стёкла в окнах задрожали. Все почувствовали, что земля под ногами дрогнула. Александр тоже кинулся на улицу, но был остановлен воспитателем. Через минуту в комнату вбежал запыхавшийся лакей.
– Государя убили! – крикнул он. И добавил, будто бы говорят,
что и князь Михаил убит. Их тела повезли в Зимний дворец.
Крик лакея услышала мать Александра. Она в домашнем платье выбежала из комнаты. Наспех оделись и собра-лись. Карета стояла
у крыльца, они сели и помчались в Зимний дворец. Солдаты батальона лейб-гвардии Преображенского полка бе-жали в том же направлении с ружьями наперевес.
Когда карета подъехала к Зимнему дворцу, там уже была толпа народа. Она всё больше разрасталась и ширилась. Всё новые и новые кучки истерически кричащих людей собирались вокруг Зимнего дворца. Женщины громко пла-кали.
Их проводили через один из боковых входов. Очевидно, по этому ходу и заносили тела убитых. Огромная лужа и пятна черной крови указывали им путь по мраморным ступеням и потом по коридору в кабинет Государя.
Бледный Михаил Николаевич стоял с краю от всех и раздавал распоряжения. Он увидел детей и обнял Ольгу Фё-доровну. Она, пережив неимоверное волнение, тут же упала в обморок. Цесаревич Александр стоял весь блед-ный, но от природной сдержанности казался спокойным.
Император лежал на кожаном диване. Он был жив, но без сознания. Доктора были около него. Ранения были страшные. Его правая нога была оторвана – точно под коленом, левая разбита, бесчисленные раны покрывали лицо и голову. Остаток ноги и вторая нога были залиты кровью так, как будто на нем были красные сапоги. Всё точно по предсказанию: «Умрёт в красных сапогах».
В кабинет входили члены семьи, он был переполнен. Задние ряды двигались вперёд. Александр оказался почти рядом с диваном.
Цесаревич Александр взял руку сына Ники, который стоял близко от него, смертельно бледный. Он собирался на каток и был в синем тёплом матросском костюме. Его мать, Мария Фёдоровна, стояла тут же и держала коньки. Александр почему-то отметил про себя, как они дрожали в её руке.
С трудом пробравшись сквозь стоящих людей, в кабинет вбежала полуодетая Княгиня Юрьевская. Она упала на грудь мужа, покрывая его руки слезами и поцелуями. Говорить она не могла и только громко повторяла в мёртвой тишине кабинета: «Саша! Саша!»
Крик безысходности и отчаяния любящей женщины дошёл до самого сердца Великих Княгинь. Это было невыно-симо видеть. Великие Княгини разразились рыданиями, забыв обо всех обидах на неё.
Приехал градоначальник. Он подробно рассказал, как произошла трагедия. Когда бросили бомбу, взрывом убило двух прохожих. Одного из них бомбометатели приняли за брата Государя, Михаила. Также был ранен офицер.
Государь был в экипаже и остался невредим. Но он вышел из кареты, чтобы помочь раненым. Кучер умолял его поскорей уехать с места трагедии, но он не слушал. Можно было быстро скрыться в боковой улице. В это время сообщник, стоявший после первого взрыва за углом, бросил вторую бомбу – прямо под ноги Государю.

– Государь кончается! – произнёс доктор.
Члены семьи приблизились к умирающему Государю.
Лейб-хирург, слушавший пульс Государя, кивнул головой и опустил окровавленную руку.
– Государь Император скончался!
Княгиня Юрьевская громко вскрикнула и упала,  как подкошенная
на пол. Все, кто был в кабинете Государя, опустились на колени.
Александр вдруг осознал, что слева от него стоит новый Император, Александр III. Он как будто почувствовал пе-ремену, произошедшую
в нем, в одно мгновение. Это был тот же самый Цесаревич Александр, но что-то невидимое легло грузом ему на плечи и на сердце. Это было не простое осознание безмерной власти или мощи его фигуры. Это было что-то дру-гое, более значимое. Огонь мужества загорелся в его глазах. Святая жертвенность России. Святое служение её народу появилось
в выражении его лица. А самое главное, пожалуй, было то, что он вдруг осознал ответственность перед всеми за то, что происходит. Трагическое, скорбное мгновение его преобразило. Александр увидел, что перед ним уже был не добродушный дядя, разрывающий колоду карт или скручивающий толстый металлический прут в узел, чтобы рассмешить детей. Перед ним стоял грозный монарх со священным огнём в глазах.
– Ваше Величество, будут какие-нибудь приказания? – спросил градоначальник, вытянувшись перед ним в струнку.
– Приказания? – переспросил Александр III.
Градоначальник смотрел, не мигая.
– Если полиция совсем от страху потеряла голову, то армия возьмёт в свои руки охрану порядка в столице! Совет министров будет собран
в Аничковым дворце сейчас же, немедленно!

Александр III сделал рукой знак Марии Федоровне, и они вышли вместе. Миниатюрная красавица Мария Фёдо-ровна подчеркивала могучее телосложение нового Императора.
За окном громко крикнули: «Ура!» Ещё никто из рода Романовых
не соответствовал так народному представлению о царе, как этот русский богатырь с окладистой бородой – Алек-сандр III. Большими шагами он прошёл к коляске, Мария Фёдоровна еле поспевала за ним. Донские казаки в бое-вой готовности, с пиками наперевес охраняли его.
Почему же никто из предсказателей не сказал, что между шестым и седьмым нападением, будут считанные мину-ты? Не сказала этого
и Женщина в серебристых одеждах во сне.
Шестым покушением стал этот взрыв бомбы на петербургской набережной.
Государь ехал в карете. Именно женщина махнула платком и в сторону кареты полетела бомба. Взрыв раздался, но Император не пострадал. Народ разбежался.
Александр-то знал, что это всего лишь его шестая встреча со смертью, что означает: ему пока ничто не угрожает. Может, потому Государь столь бесстрашно шагнул к террористу, схваченному охраной? Откуда было знать царю, что седьмое по счёту покушение произойдёт несколькими минутами позже…
Это и была роковая – седьмая – встреча Александра II со смертью. Раздался тот самый «воздушный взрыв», пред-сказанный московским провидцем Корейшей. Взрыв пробил живот императора и раздробил ноги, как раз ниже колен, залив их кровью, словно одев в красные сапоги. Так в реальности сошлись все пророчества относительно императора Александра II.
И по трагическому стечению судьбы всё это произошло в день, когда Государь решил дать ход Проекту разработки Конституции страны. Не будь террористического акта, Россия вступила бы в конституционную эру. И не случилось бы множества последующих, революционных бедствий и террористических ужасов, была бы, возможно, страна более гуманной и счастливой.
Багровое мартовское солнце, закатившись за горизонт, будто закрыло ещё одну роковую страницу истории Рос-сии.

Всю дорогу до Михайловского замка наставник Александра говорил:
– Зря Государь Александр II дали вольную крестьянам в 1861 году. Раньше они барину подчинялись. Он за них был в ответе. Присмотр опять же за народом был. Как вольную народ получил, так и никому не подчиняется. Потому, что вольных легче обманывать и баламутить. Вот революционеры и собирают вольных в стаи и забивают им голо-вы бредовыми идеями.
Александр вдруг задумался о скоротечности жизни. Ещё вчера Государь был жив и весел. Он был счастлив, любил, смеялся, скакал на лошади. Сегодня утром он ещё шутил, ел, а сейчас его нет.

Александр III способствовал своему двоюродному брату-тёзке, чтобы он пошёл по морскому делу. Он стал учиться дома, под наблюдением наставника-специалиста – вероятно, самого мрачного, которого только могли разыскать во всей России. Его пригласили, чтобы подготовить Александра к экзаменам, которые он должен был держать у целой комиссии профессоров морского дела. Александр добросовестно готовил свои уроки, но флотский настав-ник только качал головой, и его усталые, измученные глаза отражали тоску. Иногда князь сидел ночь напролёт, стараясь вызубрить каждое слово своих учебников. Но учитель не сдавался:
– Вы только повторяете слово в слово то, что другие нашли ценою долгих исканий, но вы не понимаете, что это значит. Вы никогда не выдержите экзаменов.
Александр окончательно погрузился в учёбу. Ему хотелось взрослеть как можно быстрее. Морские занятия на ко-раблях, прогулки, свежий воздух сделали своё дело. Выглядел Александр безупречно. Природная сдержанность, врождённое достоинство, симпатия к простым людям, сдержанность во всём делали его старше своих сверстни-ков.
И вот однажды он увидел её. Это была именно она – фрейлина, которая так поразила его на балу – княгиня Ида. Она тоже почувствовала его присутствие. Нет, она ощутила его всей своей кожей и этот его взгляд на себе. Волна тепла и нежности прошла от вспыхнувшего пламенем лица её и покатилась куда-то вниз, да так, что она закрыла глаза, чтобы не выдать сладкого предчувствия и своего волнения от этого. Шестым чувством поняла Ида вдруг, с какой стороны этот взгляд исходит. Повернув немного голову, она увидела его. Да, это был князь Александр.
Морские просторы, вольный ветер и солнце закалили юношу. Взгляд его был продолжительным и смелым. Его благородно откинутая голова была повёрнута в сторону княгини. Их глаза встретились. Искра пробежала между ними. Волна нежности и какого-то магнетизма протянулась между влюблёнными. Взгляды их то и дело встреча-лись. Александр
ни разу не отвёл своих глаз от прекрасных глаз Иды.
Кузен Сергей увидел их пылкие взгляды. По просьбе Александра
он рассказал, что она подолгу живёт одна в Царском Селе на даче. То же позднее ему поведала доверительно и Элла, будущая жена Сержа, с которой он был помолвлен.
С мужем у княгини Иды сложились на то время прохладные отношения. И даже холодность. Причиной этого была новая «пассия» её мужа. Муж Иды говорил, что всё время проводит на службе. Он утверждает, что не любит, как она, приёмов и балов, сторонится всего этого.
Александр ещё узнал, что княгиня занимается благотворительностью и ездит везде одна. Она устраивает благо-творительные вечера, – у них
у каждого своя жизнь. Чувства, которые она питала к мужу в первый год жизни, погасли. И она ровно и, не скры-вая пренебрежения, относилась к отцу своего первенца Николая, которому было несколько месяцев.
– Я хочу её видеть… помогите мне с ней встретиться,– просил Александр Сержа,– хочу поговорить с ней.
Потом в гостиной за чаем они долго и доверительно говорили с ним.
Серж рассказал Александру, что помолвка с Элей не приносит ему радости. Он хотел бы свободы, и очень от этого страдает. Она замечательная, святая, но Серж, ввиду своего недомогания и болезни спины, страшился этого бра-ка.
– Да, вы оба святые и удивительные,– сказал Александр, обнимая Сержа.
– Королева Виктория, прежде чем объявить о помолвке моей и Эллы, собрала на меня целое досье. Она хотела всё обо мне знать,– невесело улыбнулся Серж.
– Какие же «тёмные пятна» в твоей биографии она через свои секретные службы нарыла? – засмеялся Александр.
– Мне было крайне неприятно узнать, что меня так пристально рассмотрели. Одно «тёмное пятно» всё же нашли.
Александр вопросительно поднял бровь.
– Да, представляешь? В досье записано чёрным по белому: «Имеет чрезмерную религиозность».
– Даже не знаю, что тебе сказать…– серьёзно сказал Александр.
– Но королева Виктория «нашла возможным» выдать за меня замуж Эллу.
Так же они поговорили о том, что Сергей хотел посвятить себя служению Богу. Он мечтал побывать в Иерусалиме.

Вскоре великий князь Сергей Александрович вместе с братом своим Павлом отправились туда. Их приезд был приурочен ко дню памяти равноапостольного Царя Константина и матери его, Царицы Елены, совершившей хо-рошо известное всем христианам паломничество
в Палестину.
Молитвами на Святой Земле, у Гроба Господня, Серж рассчитывал исцелить свой душевный недуг. Здесь возникло у него желание служить Церкви. Много утешений принёс приём и благословение Патриарха Иерофея. Святейший милостиво произвёл Сергея Александровича в рыцари Гроба Господня, возложив на него у подножия Голгофы золотой крест с частицами Животворящего Древа.
Награда воспринята была им, как призыв к активной деятельности на благо Православия. По его инициативе и под его председательством возникает Императорское Православное Палестинское Общество.

Александр Михайлович после той встречи с кузеном Сергеем Александровичем и откровенного разговора подру-жились.
По возвращении Сержа они снова встретились. Откровение за откровение, и князь Александр рассказал ему о своей невыносимой, безумной любви к княгине Иде.
Огонь любви к этой изумительной женщине сжигал его изнутри. Она заняла все его мысли, чувства и его жизнен-ное пространство, некогда пустовавшее от занятий морским делом, тренировок и чтения книг.
Наконец, встреча их состоялась. Но прошла она не так, как бы этого хотел Александр. Нет, он не был робок. При-родная чуткость и воспитание воли помогли ему справиться с волнением.
В тиши будуара, где их намеренно оставил Серж, он сразу же признался ей в своих чувствах. Она к его признаниям и сердечным излияниям отнеслась спокойно и серьёзно. Ида всем своим щедрым и благородным сердцем поня-ла искренность слов Александра. Превозмогая женское кокетство, она улыбнулась и мягко, сказала:
– Для такого одаренного молодого человека, как вы, лучше бы следовать по стопам своего августейшего отца и не растрачивать себя на «непроверенные чувства».
Великий князь уловил, нет, скорее ему что-то подсказало – волнующее грудь с трудом подавленное кокетство в словах княгини. Более того, он почувствовал скрытый смысл фразы. И в этой фразе была
надежда на новую встречу.
– Позвольте мне доказать мои чувства. Вы проверьте меня, я готов,– сказал он без тени смущения и очень настой-чиво. Пылкий взгляд Александра был ярким доказательством его страсти.
– Я вам сообщу через Сержа и Элю (так она называла свою ближайшую подругу, будущую жену Сержа) о том, что я предприму по этому поводу, – ласково шепнула она ему на прощание и, оставив шлейф
свежести ароматов, ушла.
С её уходом мир потускнел. Его пребывание в этом месте стало совершенно серым и бессмысленным. Так, по крайней мере, ему казалось.
Вскоре он уехал на корвет. Александр никогда раньше не мог сходить на берег без своего воспитателя. Ольга Фё-доровна дала строжайшие инструкции относительно сбережения его нравственности. Хотя, естественно, ему ино-гда очень хотелось сбежать от своего воспитателя и последовать за своими друзьями в те таинственные места, откуда они возвращались на рассвете, пахнущие вином, с огромным запасом всевозможных рассказов.
Они делились друг с другом своим опытом общения.
– Как вы провели ваш отпуск? – спрашивали они Александра с многозначительной улыбкой, заранее предполагая его смущенный ответ.
– Очень скромно: погулял с воспитателем,– нарочито потупившись, говорил он.
– Бедный! Мы провели наше время гораздо лучше. Если бы вы знали, где мы после ужина с шампанским и экзоти-ческими блюдами были!
Но поинтересоваться – где они были – ему было также строго запрещено. Адмирал строжайше запретил кадетам употреблять в присутствии князя «дурные слова» или же описывать соблазнительные сцены. Тогда Александру было шестнадцать лет. А природа наделила его пылким воображением.
Сейчас ему исполнилось восемнадцать лет, и он был страстно влюблен. От этого чувства грудь его распирало жгу-чее волнение. Он мечтал о новой встрече с княгиней. Всей душой, всем своим любящим сердцем желал этой встречи.
Он был готов к ней и, предвкушая эту встречу, даже гордился собой.

В течение нескольких месяцев они крейсировали вдоль берегов Финляндии и Швеции. Затем получили приказ принять участие в Императорском смотре.
Александр радовался случаю предстать в роли моряка перед Государем и Государыней, а также перед своими дру-зьями – Ники и Жоржем. На крейсер прибыла большая свита августейших особ.
Невозможно передать радость Александра, когда он стоял в строю и с огромной благодарностью смотрел на Госу-даря. Государь увидел кузена и улыбнулся. Ему, наверное, тоже было приятно видеть двоюродного брата здоро-вым и возмужавшим.
Ники и Жорж, затаив дыхание, слушали бесконечные рассказы Александра о флотской жизни. Они много потеря-ли, отказавшись от карьеры моряков. Александр загорел на весеннем солнце, ему очень шёл этот загар. А белые одежды ещё больше оттеняли цвет кожи. Он был красивый и мужественный.

При воспоминании о возлюбленной его сердце начинало учащенно биться. А тут ещё наставник со своими рас-сказами о победах на любовном фронте. Ольга Фёдоровна запрещала ему говорить при молодом князе об этом. Но рюмка коньяка, повторенная неоднократно, развязывала его язык. И он делился с молодым, неопытным кня-зем впечатлениями о китаянках, японках, француженках, с которыми он общался, находясь в плавании.
Александр только улыбался, когда слышал его многочисленные истории.

Наконец они в Петербурге. Карета быстро довезла его до замка. Ему принесли записку. Курьером был Андрей, по-веренный помощник Сержа.
«Жду вас. На даче в Ц.С. Вас встретят и проводят. З.Ю.»,– прочитал он.
Александр поднёс белый листок к губам, поцеловал его несколько раз.
– Её рука прикасалась к этой бумаге,– прошептал он и мечтательно закрыл глаза.
Дальше он уже всё делал по инерции. Как во сне принял ванну, которую ему приготовили. Как одевался и соби-рался – он впоследствии не мог вспомнить. Но чётко почему-то запомнил вензель «ЗЮ» на воротах дачи в Цар-ском Селе. Вернее, испытал удивительные, непередаваемые ощущения ожидания встречи с любимой, когда уви-дел этот вензель на двери. «Сейчас… мгновение – и я увижу её»,– только успел подумать он.
Дверь открылась, и он вошёл. Гибкие, нежные руки обвили его шею. И запах, неповторимый запах женской кожи. Его невозможно ни с чем сравнить – запах любимой женщины.
– Саша! Саша, я страшно скучала и ждала, ждала Вас.
Она, задыхаясь от волнения, повторяла эту фразу снова и снова.
– Нет, это я вас долго ждал. Я вас очень долго искал и ждал,– он гладил её гибкий стан, податливые губы, её бар-хатную кожу. Он ловил
её дыхание, от которого его бросало то в жар, то в холод.
Он, как нектар, пил её чувства и не мог напиться, прикасаясь к этой женщине снова и снова. Женщина редкой кра-соты и высокой духовной культуры была в его руках шальной девочкой-подростком. Она убегала с кровати в глу-бину спальни и пряталась за портьерой от него. Он догонял, обнимал и целовал шею, губки, носик, лобик – Ида, по очереди подставляла обожаемый им предмет под жаркие губы «своего Сашеньки». А потом, вырывающуюся и смеющуюся, он носил её на руках, как дорогую изящную пленницу.
С каждой новой встречей Александра всё больше и больше влекло
к ней.
Ольга Фёдоровна наградила сына своим безудержным темпераментом. Княгиня Ида усилила это качество своим обаянием и ярко вспыхнувшей ответной любовью к молодому князю.

Помолвка, а потом и свадьба между Эллой и Сергеем тщательно скрывалась от всего света. Газеты Петербурга написали всё же об этом событии, которое было значимым для страны.
В начале июня Серж и Элла прибыли в Петербург.
Невеста Великого князя ехала в золоченой карете Екатерины II, запряженной шестеркой белых лошадей, с форей-торами в золоченых ливреях. Следом по улицам, украшенным цветами и флагами, ехала вся царская семья.
После свадьбы Сергей Александрович и Елизавета Фёдоровна (так стали её называть после замужества) уехали в Ильинское – имение Великого Князя, расположенное в шестидесяти верстах от Москвы, за Одинцовым.
Там, в типичной помещичьей усадьбе средней руки – в двухэтажном деревянном доме неподалеку от деревни с сельским храмом, среди липовых аллей и усыпанных цветами полян молодые и остались проводить свой медо-вый месяц.
Перед тем как приехать в усадьбу, они на несколько дней остановились в Москве. Разумеется, вся московская знать и московский генерал-губернатор князь Владимир Андреевич Долгоруков торжественно встречали их и дали в честь молодоженов несколько балов.

В Царском Селе они узким кругом отметили это событие. Пригласили только ближайших друзей. Ида и Эля подру-жились сразу же, ещё после первого знакомства. Дружба их была искренняя и продлилась на всю жизнь. У них было много совместных благотворительных вечеров и других общих интересов.
Великий князь Александр и княгиня Ида снова встретились у Сержа и Эли. Безумное увлечение молодости захва-тило их целиком и без остатка.
Только выдержка и спокойствие Александра сдерживало её от необдуманных поступков. Разница в возрасте в пять лет их совершенно не смущала. Они просто её не чувствовали. Александр всегда казался старше и мудрее её. Наслаждаясь каждой минутой встречи с княгиней, Александр забывал обо всём на свете.
Наставник тихо стучал в дверь, чтобы отвезти его на корабль. Только долг службы мог оторвать его от неё.
– Я военный. Я должен вас покинуть,– говорил он, целуя её на прощание. Море – его второй дом. Но сегодня его манила и земля, там его ждала безрассудная любовь.

Однажды утром, когда горничная поставила перед княгиней Идой розетку с икрой, ей стало дурно.
«Не может быть»,– подумала она. Сердце её радостно забилось. С ней уже было такое, когда она поняла, что ждёт первенца. Ида категорически не переносила ничего рыбного, даже запаха.
– У меня будет ваш ребёнок,– сказала она осторожно при встрече
с Александром. В первые секунды он не понял ничего. Смотрел на свою любимую З.Ю. и не мог вникнуть в то, о чем она говорит. Потом, чувствуя сердцем, что должен что-то сказать, произнёс:
– Родная моя, я рад. Но нужно что-то делать. Я сегодня же переговорю с Ольгой Фёдоровной.
– Нет. Я боюсь, ваша семья не позволит вам. И потом – мой муж. Боже, я совсем про него забыла!
Александр засмеялся, обнял её и закружил по комнате.
– Он может приехать? – спросил Александр, нахмурив брови.
– Нет, пока я не дам согласие на приезд, он не приедет.
– Я переговорю с матушкой после службы на корабле. Сейчас я должен ехать, меня ждёт служба.
Потянулись долгие дни без Александра. Княгиня Ида в свои двадцать три года была очаровательна. Грусть и ожи-дание ребёнка сделали её пронзительно красивой. Одежды скрывали её полноту. А к зиме она стала выглядеть посвежевшей и ещё более привлекательной. Весной Александр вернулся из плавания. Эля однажды сообщила ей запиской, что Александр приехал в Царское Село.
У Иды от неожиданности и безудержной радости на доли секунды
закружилась голова. Потом, справившись с волнением, она ходила и думала, как одеться для встречи с Алексан-дром. Она, как ей казалось, так располнела!

Какое-то предчувствие мучило её с самого утра. Сон приснился странный. Как будто цыганка взяла Александра за руку, и уводит его всё дальше и дальше по тонкому льду. А он идёт за ней и не противится. Лёд трескается, и лучи-ки трещин убегают далеко в разные стороны. Тревога не покидала её целый день. К вечеру наставник Александра привёз записку: «Жду вас у охотничьего дома в 12 часов. Будьте непременно. «А». Ваш».
С тяжелым сердцем Александр отправил эту записку. Ничего хорошего он не мог предложить своей любимой женщине.
Навстречу к нему княгиня приехала верхом на лошади. Легко, без посторонней помощи, она ступила на землю. В корсете, в свободном костюме для езды верхом, она была просто ослепительна. Лицо княгини, при виде князя Александра, засияло. Глаза выражали каскад чувств.
– Вам нельзя верхом – в вашем положении,– сказал Александр, заботливо придержав и целуя её в щёку.
– Сашенька, мне так хорошо. Моё положение от любимого человека делает меня лёгкой и счастливой,– улыбалась княгиня.
– Кто это там прогуливаются верхом на лошадях и держатся за ручки? – с улыбкой спросил Александр.
– Это Эля с Сержем… они вызвались присмотреть, чтобы нам никто не мешал,– любуясь прямой и стройной фигу-рой Александра, произнесла Ида.
– Ольга Фёдоровна категорически против нашей женитьбы,– сразу же сказал Александр, уловив в глазах княгини главный вопрос.
– Я знала, я знала, что из этого ничего не выйдет, вы меня не хотели слушать,– в глазах Иды были боль и смяте-ние.
Накануне их встречи у Александра состоялся с матушкой Ольгой
Фёдоровной серьёзный разговор.
Княгиня Ольга имела темпераментный характер и обладала практичным умом. Своим острым язычком она доста-вила немало неприятных минут Александру III и императрице Марии Фёдоровне. Особенно
её возмутило решение Императора ограничить круг Великих князей,
в который не попадали её собственные внуки.

По прибытии с корабля Александр обратился к ней за разрешением жениться на княгине Иде так как она ждала ребёнка от него. И пояснил, что любит безумно эту женщину. Всё это он решительно сказал своей матери. Ольга Фёдоровна ответила сразу, категорично:
– Нет.
– Но почему? – умоляющим взглядом Александр взывал к сердцу
матери.
– Вы знаете почему. В брак вы можете вступить только с представительницами королевских династий Европы. Иначе в России этот брак не будет считаться законным.
– Есть же исключения из правил,– с надеждой в голосе вопрошал сын к матери.
– Семья этого не поймёт и не поддержит. Тем более – она в браке
и у неё ребёнок.
– Княгиня не живёт вместе с мужем – она любит меня.
– Поймите, наконец: происхождение этой женщины недостаточно высокое, чтобы войти в нашу семью.
– Вы не правы, вы должны поддержать меня. Я сам приму решение,– гордо выпрямился князь.
– Что ж, если вам недостаточно моих разъяснений, то поступайте, как знаете. Если женитесь наперекор семье, то этот брак будет рассматриваться в России, как незаконный и не имеющий места. А ваша карьера будет под угро-зой.

Александр и Ида стояли у входа в охотничий домик. Княгиня была расстроена. Лицо побледнело, она еле-еле сдерживала слёзы.
Прислуга, приложив ухо к двери с обратной стороны, слушала их разговор.
– Что вы решили? – спросила княгиня в сильном волнении.
– Буду просить у Государя аудиенции, а также умолять поддержать нас Императрицу Марию Фёдоровну.
– Давайте уедем во Францию,– услышав безнадёжные нотки в словах Александра, просила Ида.
– Из России я никуда не уеду! – проклиная в этот миг себя за невольную резкость, отрезал Александр.
– Саша, Саша… если ты не согласен, не лучше ли прервать наши отношения…– не сдерживая больше слёз, говори-ла бледная, как полотно, княгиня. Она разрыдалась и не могла больше говорить. Эти слова
и её глухой от безысходности голос Александр будет помнить потом всю свою жизнь.
Она, быстро ускоряя шаги, пошла прочь. Слёзы катились по щекам. И она уже бежала – подальше от него. Зашата-лась так, как будто земля уходила у неё из-под ног, при этом у неё сильно разболелась и кружилась голова.
Конь, чувствуя настроение хозяйки, всхрапывал. Ида поставила ногу в стремя, приподнялась. Лошадь отпрянула и поджала заднее копыто. Затем конь, сверкнув блестящей подковой, ударил княгиню
вниз живота, также оставив багровый рубец и рваную рану на ноге женщины.
Княгиня охнула и начала медленно опускаться на землю. Всё произошло так быстро, что князь Александр не успел помочь ей вовремя. К княгине Иде Александр и Серж подбежали одновременно. Слуги из охотничьего домика быстро положили обездвиженное тело Иды в карету.
Александр, закрыв ладонями лицо, стоял посередине двора. Он даже не пошевелился, когда отъехала карета. По-том пошёл к тому месту,
где упала Ида, и сел прямо на прошлогоднюю мокрую траву.
Элла и Серж повезли княгиню Иду на дачу. Всю дорогу она повторяла бессознательно: «Вы предали меня, вы пре-дали нас…»
Очнулась Ида от глубокого обморока только на середине дороги. Кони стояли. Они рвали вожжи из стороны в сторону. Что-то скрежетало и скрипело, и от этого ей было невыносимо больно. В ушах как будто непрестанно звонили колокола. Испуганный голос Эли говорил: «Цыгане, кони сбили цыганку». И Ида вдруг увидела цыганку. Именно ту,
из её сна. Она подняла руку и кричала:
– Ты никогда не увидишь свою дочь! Будь ты проклята, барыня…
И она опять потеряла сознание. Карета вырвалась из толпы цыган
и быстро, галопом помчалась к даче княгини Иды.

Весна в Царском Селе в этот год была на редкость тёплой. Из тени деревьев вышел высокий мужчина. Отвернув-шись от ветра, посмотрел на тёмные окна дома. Ни одного огонька не было видно за чугунной оградой напротив. Казалось, что в доме никого нет. Дом пуст и заброшен. Мужчина замер, прислушиваясь к ночным звукам, но его слух ничего не уловил в ночи.
В правой угловой части особняка, со стороны Павловского шоссе, расположен флигель для прислуги и кухни, оформленные в стиле раннего барокко. В том же стиле построен и дом садовника на территории дачи, в конце сада. Более спокойные и сдержанные формы служебных зданий эффектно оттенили пышность княжеского особ-няка. Деревянную конюшню возвели рядом с домиком садовника. Александр хорошо знал и расположение ком-нат в доме и сад, где они провели с княгиней много счастливых вечеров.
За резной чугунной оградой белел дворец, весь утонувший в кустах сирени, словно спрятавшийся от посторонних взглядов. Только фасадом он выходил на шоссе, которое вело в Павловск и ответвлялось
на другую дорогу.
Вокруг дома раскинулся замечательной красоты сад, где они гуляли даже ночью. В саду были лужайки, словно по-крытые бело-розовой пеленой – это цвели махровые маргаритки. Извилистые дорожки со смыкающимися над головой деревьями. Был и пруд с островком, на котором стояла беседка. Их беседка, любимое место встречи и долгих,
нежных расставаний. Сирень тоже была какая-то особенная, крупная
и душистая, да и все цветы в саду цвели буйно и щедро. Весь сад был сиреневым.
В зале засветился огонёк, потом ярко вспыхнул свет. Александр
легко перелез через чугунную ограду и заглянул в окно.
Он увидел зал с пальмой. Дверь справа украшена лепными женскими полуфигурами. Но людей не было видно.
В столовой тоже включили свет. Александр, прижавшись к стене, посмотрел в окно, но увидел только фрагмент интерьера столовой. В центре зала стол, покрытый скатертью. Камин богато декорирован лепниной.
Александр прекрасно ориентировался в комнатах. Дом в стиле Людовика XV был белый внутри и снаружи. Посре-ди дома большая зала многогранником с шестью дверями – в другие залы, сад и столовую. Мебель такая же белая с обивкой из плотного ситца в цветочек. Гардины тоже из ситца – с шелковым лёгким ламбрекеном, от них осве-щение становится солнечным. В доме было светло и весело. Воздух благоухал от цветов и растений. От них же всегда было впечатление вечной
весны для влюблённых.
Сегодня всё выглядело иначе. Вдруг он услышал скрип подъехавшей кареты и быстро перелез обратно в улицу. Его лёгкая изящная коляска, в два колеса, запряжённая тонконогой, грациозной лошадью, стояла в переулке. На од-номестной мягкой, с резной спинкой скамейке впереди коляски сидел мужчина. В руке он держал вожжи, в два оборота намотанные на ладонь. То и дело доставал фляжку из кармана и прихлёбывал из неё.
Видно, что ожидание ему порядком надоело. Он часто смотрел в сторону дома и нетерпеливо водил плечами. Ему казалось, что дом пуст
и заброшен. Он ворчал время от времени:
– Зачем мы здесь… никого нет, это же видно…
Но это было не так. Князь, услышав цокот копыт, быстро спрятался за деревом. К дому с обратной стороны от ос-новного входа подъехал экипаж с балдахином из тёмной ткани. Сразу же открылась потайная калитка без ручки с внешней стороны. В руке человека из экипажа был саквояж. Князь из-за дерева увидел, что это был человек в оч-ках,
с бородкой.
«Врач! Боткин! Что там происходит? Боже мой!» Он прижался лбом к коре дерева. «Это невозможно, я просто сойду с ума от неведенья…» Сердце его, казалось, хотело остановиться от невыносимой боли.
Александр быстрым шагом подошёл к коляске и отрывисто бросил:
– Дай мне фляжку!
Наставник машинально протянул фляжку.
– Да ты алкоголик – выпил почти всё! – изумился Александр.
– Простите, князь, увлёкся… погрелся… как-то незаметно получилось.
– Нужно держать себя в руках!
– Да я сначала держал себя вот в этих самых руках,– он вытянул руки ладонями вверх,– потом отпустил как-то…
Александр с раздражением бросил пустую фляжку ему под ноги.
Разговаривать с наставником было бесполезно.
– Давай быстро с Андреем за Сержем, мне пора уже на корабль. Пусть оденется теплее, захвати что-нибудь горя-чее – пить.
Лицо наставника с пониманием расплылось в улыбке.
– Это не то что ты подумал. А в принципе и это не помешает ночью…– махнул рукой Александр.
В доме что-то происходило. Во всех окнах загорелся свет. Подъехала ещё одна карета к главному входу. Это был муж Иды. В свете фонарей были видны снующие от дома до флигеля и обратно тени.
Вскоре приехал Серж. Он поздоровался с Александром.
– Езжайте с Богом. Мы с Андреем присмотрим… Если что, вмешаемся и поможем.
– Пожалуйста, не покидай это место, пока всё не станет понятно.
Я чувствую, что ей очень плохо там, даже мужа вызвали.
Как только они отъехали, Серж занял его место в тени дерева. Андрей сидел в коляске и сдерживал лошадь.

В Царское Село Александр с Идой ездили часто, при всяком удобном случае. Царскосельский дом выстроен был её бабушкой. Он был точною копией того дома, что не приняла она в подарок от человека, который любил её и хотел взаимности. Дом возвышался в Царском Селе
и отличался закруглёнными окнами.
Неотъемлемым атрибутом дома был Григорий, преданный и чопорный, чаще всего он жил на Мойке в каменном особняке. Но Ида возила его везде с собой, он был услужлив и предупредителен. А самое главное качество – пол-ное отсутствие многословия.
Наступила глубокая ночь. Шторы из тяжёлой ткани во всём доме
на всех окнах были задёрнуты. Огромная кровать работы французского мастера, стояла изголовьем к стене. В углу зажгли камин, отделанный полудрагоценным камнем.
Над кроватью и на противоположной стене висели портреты бабушки – Иды, в честь которой её назвали, в золо-ченых массивных рамах, работ известных художников. Балдахин, расшитый золотыми нитями, был отдёрнут и привязан шнурами к деревянному резному шару на спинке кровати.
В ногах огромного ложа стоял столик из редкой породы дерева и такие же стулья на шесть персон. Ажурная резьба на спинках стульев, выполненная мастерами-краснодеревщиками, была безупречна. Мягкая часть кресел имела ситцевую обивку.
На тумбочке рядом с кроватью из разноцветных пород деревьев
и львами по бокам, лежали баночки, стояли мензурки, кувшин с водой
и в хрустальном чайничке тёмная жидкость. На полу – тазики, банки, вёдра с вензелем «ЗЮ» и рисунками.
Красивый ковёр из натуральных нитей был откинут в сторону. На спинке кресла, похожего на царский трон, висел красивый женский костюм. Он был расшит золотыми нитями и завитушками из тесьмы посередине их сверкаю-щими камнями. Этот костюм для верховой езды сняли с бесчувственной княгини Иды по её приезде.
В спальне было душно. Пахло лекарствами и ни с чем не сравнимым запахом трав и ладана. Огонёк лампадки ко-лебался, когда высокая женщина, с чёрным, как смоль, волосом, уложенным в замысловатую прическу, приот-крывала дверь и сквозь небольшую щель пыталась рассмотреть лицо больной.
– Боткин. Он вас ожидает, мадам, в гостиной,– зашептала горничная.
– Спасибо, останься. Но не входи – я встречу сама,– отрывисто приятным, но тихим голосом сказала Полина.
В кровати была княгиня Ида. Она была без сознания. Бледное лицо сливалось с белоснежным бельём подушки. И только глаза, широко открытые и смотрящие куда-то в пространство, были хорошо видны
на белом полотне. Искусанные в бреду припухлые губы шептали и шептали с придыханием:
– Саша, Саша… если ты не согласен, не лучше ли прервать наши
отношения…
И через некоторое время она вновь и вновь повторяла эту фразу. Красивые руки с тонкими, холёными, как перла-мутр, пальцами поднимались вверх, как будто кого-то невидимого обхватывали за шею и безжизненно падали на подушки. Они жили, казалось, своей отдельной жизнью. То и дело они сжимали простыни, комкая их, метались по кровати из стороны в сторону.
На минуту она открыла глаза и осознанно посмотрела вокруг. И, очевидно, вспомнив всё, застонала. Крупные слёзы полились из её красивых, с небесным отливом, глаз.
И она опять сорвалась. Стремительно полетела в эту противную липкую черноту. Бездна ширилась, разрасталась, обволакивала, стягивала, как тисками, голову. Тело, словно налитое свинцом: невозможно было пошевелить ру-кой, поднять веки. Она очень старалась. Даже сквозь толщу черноты слышала гул, напоминающий голоса людей. Хотела понять, что они говорят, и не могла.
– Посмотрите, у неё дрожат ресницы,– вдруг чётко услышала она
голос Варвары и открыла глаза.
– Вы нас слышите? – спросил мужчина в голубом костюме.
– Слышу,– пыталась сказать она, но из горла вырвался хрип.
Очень сильно хотелось пить.
– Пить… пить…– прошептала она.
– Дайте ей воды из чайничка… ещё немного, подложите салфетку под подбородок,– уверенным голосом говорил мужчина.
Ида с трудом, до боли в горле, сделала глоток воды.
– Мы не можем сбить температуру. А по телу пошли тёмные пятна.
– Очевидно, отказывается работать печень,– сказал Боткин.
Княгиня сквозь сон слышала, как повитуха рассказывала врачу о преждевременных родах. О том, что ребёнок слаб, про грелки, тепло
и ещё что-то. Шепот её в ушах Иды превратился в шум и свист.
– Вы отдохните, она побудет с вами… Не нужно пока разговаривать,– увидев, что княгиня усиленно хочет что-то сказать, строго предупредил врач, приложив палец к губам.
Доктор вышел. Тишина пугала женщину. Ей хотелось видеть и ощущать реальность.
– Зажгите свет,– попросила она.
– Он горит,– ответила сиделка, с опаской посматривая на массивную, с огромными ручками дверь.
– Сколько я здесь?..– Она не смогла подобрать нужного слова и слегка махнула рукой, которая после этого не-удобно свесилась с кровати.
Сиделка поправила руку, осторожно положила рядом.
– Вы здесь три дня. Слава Богу, очнулись, – сиделка при этих словах перекрестилась
И вдруг она вспомнила всё.
Это нахлынуло на неё больно и безжалостно. Сердце бешено затряслось в груди. В ушах сразу начался противный стук «деревянных молоточков»…
– Он предал меня, он предал нашу любовь, нашего ребёнка…
– Скорее… пожалуйста, выпейте это, – приподняла ей голову сиделка.
В рот полилась противная горькая жидкость из носика чайничка.
– Успокойтесь. Вам нельзя волноваться, – вы опять потеряете сознание… Пожалейте себя, ребёнка, ну пожалуй-ста,– уговаривала сердобольная женщина, которую рекомендовал горничной профессор Боткин.
– Цыгане, цыгане, рука холодная…
– Помните, что с вами произошло? Сиделка специально говорила
с княгиней, чтобы удержать её от потери сознания. Иначе она снова
впадёт в беспамятство, что сегодня особенно опасно.
Оттого, что пришлось вспоминать своё имя, она отвлеклась от той боли, которая ударила её прямо в сердце. Па-мять – страшная штука. От неё невозможно убежать. Она распахнулась обнаженной страшной правдой.
– Помню, это была цыганка. Она дотронулась до меня. Её рука, рука, она холодная и кольца. Проклятье… Она го-ворила: проклятье… Проклятье рода, проклятье, оно опять меня преследует…

О проклятии рода передавалось из поколения в поколение. Однажды один из предков княгини Иды решил уди-вить приехавшего к нему
в гости патриарха. Он подал гостю «рыбу». Когда патриарх закончил трапезу, гостеприимный хозяин сказал, что это гусь – хвастаясь искусством своего повара, который может гуся приготовить, как рыбу.
Всё бы ничего, но это случилось в постный день, когда христианину дозволялось есть только рыбу, но не мясо. Узнав о своей оплошности, предок испугался попасть в опалу и лишиться своего имущества. Раскаиваясь, он со-общил о своем решении принять православную веру,
а также обещал, что весь род примет христианство. Новость о предательстве веры возмутила соотечественников. По легенде ногайская колдунья прокляла предка.
Ведьма наложила заклятье: из всех рожденных в одном поколении княжеского рода до двадцати шести лет до-живать будет лишь один,
и продолжится это вплоть до полного уничтожения рода. Проклятье сбывалось: из всех родившихся детей до 26 лет доживал лишь один, остальные умирали.

Женщина снова бессильно откинулась на подушки, пот выступил
на мраморной коже лба. Волосы красивой волной рассыпались по лицу и прилипли на влажных висках.
Княгиня Ида заговорила быстро-быстро: «Проклятия рода – они преследуют нас. Очень много – проклятия… цы-ганка».
– Можете идти,– услышала она голос горничной, который был предназначен сиделке.– Закройте плотно дверь с той стороны.
Сквозь пелену боли и вязкости княгиня увидела Полину, Ивана
и врача.
– Заражение крови… потеря крови – всё это крайне опасно для неё. Преждевременные роды вызваны тупым уда-ром вниз живота и сильнейшим стрессом – очень опасно для молодого, потерявшего силы, организма. Всё это может привести к летальному исходу.– Доктор говорил тихо.
«О каких родах он говорит? – хотела понять уставшая женщина.
– Где он, этот ребёнок?!»
В облаках красных и зелёных сгустков она увидела силуэт священника. Это был Иоанн Кронштадтский. Он держал руку на груди и смотрел на неё. От этого его взгляда она очнулась и тихо произнесла: «Позовите ко мне пастыря отца Иоанна». Дама с прической при этих словах отвернулась и приложила платок к глазам.
Княгиня Ида не могла понять – где она находится. Приближались
и вновь уходили лица, люди, глаза и маски, одна безобразнее другой.
– Я, наверное, сошла с ума…– прошептала она сухими, растрескавшимися губами.– Кто-нибудь – отзовитесь… я просто не выдержу этого. Моя голова… что с ней?!
Никто не отозвался. Вокруг была пугающая тишина, вязкая, тягучая, до звона в ушах. Она не могла пошевелить рукой, ногой, да какой там рукой – даже пальцем. По её щеке скатилась горячая слеза. Она сразу обрадовалась и зашептала:
– Господи, я плачу, я это чувствую, это мои слёзы горячие. Значит,
я живая, я не умерла. Где же это я?..
Прямо перед глазами она увидела белое пятно.
– Кто здесь? – тихо, с дрожью в голосе, произнесла она.
– Очнулась, очнулась.– Голос уходил всё дальше и дальше…
Перед ней стоял человек в длинной сутане. Это был отец Иоанн Кронштадтский.
– Помогите нам,– сказал ему профессор Боткин.
Отец Иоанн читал молитву за молитвой, он положил ладонь на мраморный, холодный лоб княгини и произнёс:
– На всё воля Божья.
Как будто дуновение ветра прошло по комнате. Больная вздохнула глубоко и, перед тем, как заснуть, она услыша-ла его голос:
– Она не умрёт.
После второго посещения священника и причащения к Святым Тайнам больная проспала шесть часов. После встречи с Иоанном Кронштадтским к ней пришло успокоение. Профессор Боткин был растроган до слёз и на все благодарности близких отвечал только одной фразой:
– Уж не мы это сделали, не мы…
Он ходил в глубине зала и в недоумении покачивал головой. Ему
не верилось, что свершилось чудо и больная идёт на поправку.
– Всё, моя миссия здесь закончена. Храни вас Господь.
– Спасибо вам, милейший Сергей Петрович. Что бы мы без вас
делали…
– Проводите профессора до коляски,– распорядился муж княгини,
за которым отправили, думая, что княгиня умирает.
Он подозвал женщину, которая стояла, дожидаясь его распоряжений. Затем что-то долго ей говорил, объяснял и категорично махнул рукой
в сторону двери. Варвара, близкий человек Иды в этом доме, услышала обрывки его фраз:
– Уберите это за собой… Вы виноваты за то состояние, в котором княгиня находится…

Калитка приоткрылась. Женщина в тёмных одеждах выглянула в отверстие, потом посмотрела налево, направо и вышла из калитки. Послышался щелчок – калитку закрыли изнутри. Женщина быстро шла в проулок к дому со ставнями. В руках её была корзина, прикрытая чем-то черным.
Мужская тень медленно отделилась от дерева и двинулась следом
за ней.
Напротив дома женщина подошла к дремавшему извозчику. Он, молча, взял из её рук корзину и поставил на си-денье. Женщина, подхватив юбки, села рядом с корзиной и взялась за ручку. Коляска медленно двинулась вдоль улицы. «Значит, они знакомы, и он ждал её,– подумал Серж.– Что же это они ночью вытащили из дома княгини и так таинственно повезли куда-то?»
Серж быстро подошёл к коляске, ожидавшей его, вскочил на подножку и сел.
– Давай за ними, только тихо, чтобы нас не заметили.
– Угу,– буркнул совсем продрогший кучер Андрей.
Коляска впереди быстро катила в направлении из Царского Села.
С переулка она сразу повернула на запад, на широкую дорогу, по которой обычно возили усопших на Кузьминское кладбище.
Коляска двигалась резво и была уже на дороге, где не было ни одного строения.
– Мы её упустим на ровном месте,– заволновался Серж.
– Не извольте беспокоиться, Ваше высочество. Я здесь знаю короткую дорогу, мы по ней свернём и будем там вперёд их.
– Откуда ты знаешь?– с недоверием спросил Сергей.
– Уж знаю, поверьте. Здесь других дорог нет. Они же явно едут
на кладбище.
От этих слов Сержу стало нехорошо. «Может, вернуться?» Он перекрестился украдкой. Затем устыдился своей слабости, перекрестился вновь, прочитал «Отче наш». Дальше всю дорогу ехал молча.
Он дал слово Александру перед его отъездом, что не оставит княгиню и всё досконально узнает о её судьбе. Сколько раз он и Эля посылали в её дом человека с запиской к ней, но там отвечали одно:
– Не принимают, тиф.
Он находился в неведении и Андрея держал наготове постоянно
у дома княгини. Сегодня Александр сам послал ему записку о том, что в дом вызвали доктора, что-то происходит непонятное.
Серж приехал. Ходил вокруг дома, но только после полуночи увидел женщину с корзиной. Они остановились в берёзовой роще. Андрей вытащил из-под сиденья мешок с овсом и надел его на голову коню. Тот, довольный, захрустел.
Через некоторое время они услышали скрип колёс. Потом мимо них проследовала коляска с загадочной женщи-ной в платке и ещё более загадочной ношей.
Андрей придержал лошадь, чтобы она не заржала. Но, увлеченный едой, конь и не думал издавать звуки.
Серж тихо пошёл за подозрительной парочкой вглубь кладбища. Женщина уверенно шла впереди, мужчина, пе-риодически крестясь,
семенил ногами следом.
«Боже, что же здесь происходит, что они несут в корзине? Почему ночью»?
Серж, скрываясь за памятниками и ограждениями, шёл следом.
Наконец ночные заговорщики подошли к большому надгробию
и склепу в виде огромного кованого сундука рядом с ним.
Женщина подала знак попутчику, и мужчина приблизился к ней. Затем раздался лёгкий скрежет железа, и женщи-на нагнулась. Скрежет повторился, парочка быстро пошла в обратном направлении. Они так боялись, так торопи-лись, что, подойдя к коляске, сели и чуть не галопом умчались в обратном направлении.
Сергей подошёл к Андрею и сказал тихо:
– Пошли со мной.
Не спрашивая, его верный друг, помощник, кучер, доверенный –
всё в одном его лице – двинулся следом за ним.
Князь сразу нашёл приметный склеп. Они не без усилия открыли
его, не заметив, что к двери был привален камень.
– Вытащи корзину,– с волнением в голосе приказал Серж.
Руки Андрея тряслись, его била мелкая дрожь. Он нащупал край корзины и потянул к себе. Она зацепилась за что-то и не поддавалась.
– Кто-то держит…– шептал испуганно Андрей.
– Прекрати, без истерик – возьми себя в руки… зацепилась, наверное. За ручку бери,– превозмогая подступившую робость, сказал Серж.
Андрей нащупал ручку, приподнял вверх и вытащил корзину. От страха у него стучали зубы.
– Поставь на лавку,– глухо приказал князь.
Ночь была уже на исходе. Откинув чёрную бархатную ткань, князь отпрянул от скамейки. В корзине, обшитой внутри белым атласом,
завёрнутый в белые ткани с кружевами, лежал ребёнок.
– Господи, Господи, спаси, сохрани и помилуй мя,– произнёс он в замешательстве.
Он уже хотел приказать Андрею поставить корзину обратно, но услышал какое-то кряхтение. И вдруг очень громко, как показалось, по крайней мере, им, кто-то чихнул.
– А… п… чих!
Оба с ужасом посмотрели вокруг. Андрей хотел было бежать. Почувствовав и разгадав этот маневр, князь Сергей придержал его за локоть.
– Тихо. Стой,– приложил он палец к губам, оглядываясь на соседние памятники.
– Чих… чих...– раздалось совсем рядом. Потом они услышали
кряхтение и скрипучий, с обидой в голосе слабый плач. И это всё доносилось из корзины.
– Ребёнок жив! – Сергей перекрестил быстро корзину, потом себя. Всё это он делал, не осознавая, сам не зная почему.
Когда дёрнули ткань – очевидно, пыль попала ребёнку в носик, и он начал чихать, тем самым спасая себе жизнь. Они завязали корзину в эту же чёрную тряпку и поторопились к коляске.
Всю дорогу от пережитого шока они молчали и думали. Уже на подъезде к Царскому Селу Андрей спросил Сергея:
– Куда?
– Домой нельзя. Будут вопросы, разговоры прислуги.
– Давайте ко мне,– предложил Андрей.
– Нет, завтра твоя ненаглядная расскажет об этой находке всем,–
сразу отказался князь.
– Обижаете, князь, я с неё слово возьму перед Богородицей,– тихо
пообещал Андрей.
– Нет. Преданная бывшая служанка Ольги Фёдоровны не утерпит,– покачал головой Серж. Давай поехали на дачу к Александру Максимовичу Бородину, родственнику Лобанова-Ростовского,– вспомнив
о друге, решительно сказал Сергей.
Андрей повернул лошадь в сторону Царского Села.

Царское Село с одной стороны закрыто от морских сырых ветров высокою Пулковскою и Дудоровскою горами. «Дудергофские высоты» – называли старожилы это место. Этот уникальный оазис возвышается над остальной местностью. Главным преимуществом Царского Села служит возвышенное местоположение над окрестностями. По сей причине даже осенью ложится здесь по вечерам весьма легкая роса и самые серьёзные болезни, по увере-нию докторов, «менее – здесь опасны». Туманы неизвестны Царскому Селу – все дышат здесь чистым благоухан-ным воздухом и пьют чистую кристальную воду.
К даче ближних родственников – Лобановых-Ростовских они подъехали, когда уже совсем рассвело. Дёрнув за металлический шнур, висевший на калитке, услышали звон колокольчика внутри усадьбы.
Собаки подняли лай. К калитке подбежал огромный пёс Тауэр. Его лай отличался от других собак: он лаял басом с хриплыми нотами.
Серж часто навещал друга на даче. У Александра Максимовича были хорошие скакуны. И они устраивали конные соревнования здесь же,
за забором.
– Тауэр, Тауэр! – ласково позвал Серж.
Тауэр встал на задние лапы и потянул носом воздух сквозь щель. Потом взвизгнул радостно и бросился к дому в глубине сада.
– Тауэр, успокойся… я понял, что это свои,– услышали они голос Кузьмича, который приближался к калитке.
– Кузьмич, это князь Сергей Александрович,– произнёс негромко
Андрей в отверстие калитки.
– Веди нас к Александру Максимовичу – срочно. А посторонние
в доме есть? – спросил Серж.
– Нет, батюшка Сергей Александрович, ввечеру были юный князь Исидор с матушкой, съехали к ночи.
Навстречу Великому князю шёл, поспешно поправляя полы пиджака с атласными отворотами, хозяин дома.
– Давай, Александр, пройдём на твою половину… без церемоний,
у меня тут такое дело… зови Матвеевну – срочно.
– Кузьмич, веди быстро сюда Матвеевну – одной ногой, и не мешкай!
Мужчины быстро прошли в огромный зал со сводами. Стены были обшиты золотой парчой, такая же тяжёлая пар-ча висела на окнах. Слуга быстро задёрнул за кисти шнуров шторы всех окон. Сапоги Сержа были в пыли, на одеждах застряла пожухлая трава.
Наскоро вкратце Сергей объяснил другу суть дела.
– Звали, Александр Максимович? – В дверях стояли полная женщина с добрым озабоченным лицом и Матвеевна.
– Дуняша, возьмите корзину.– И совсем тихо добавил: – Сделай всё, чтобы ребёнок жил.
Матвеевна всплеснула руками, перекрестилась и унесла корзину
на свою половину.
– Александр, ни одна душа не должна догадаться, что я привёз к тебе дитя. Своим людям накажи под страхом смерти, чтобы молчали.
– Об этом даже не думайте. Мои люди делают то, что я им прикажу. Из дома не выносят ни одного слова.
– Вот и хорошо,– успокоился Серж, снимая на руки Андрея одежду.
– Кушать подано,– сказала молодая девушка с венцом кос на голове.
– Прошу, Серж, перекусим немного, и подадут горячее,– дружески положив на плечо гостя руку, сказал Александр.
Серж помолился перед иконой и прошёл к большому, заставленному закусками столу.
Только сейчас он вспомнил, что не ел ничего с утра. Увидев игристое вино на столе, сказал:
– Да, вино кстати будет сейчас. Честно говоря, напряжение спадает,
и начинает трясти от всех этих волнений.
Серж оглянулся на дверь. Перехватив его взгляд, Александр успокаивающе поднял руку:
– Не волнуйся, Андрея накормят в людской и напоят,– добавил он и засмеялся. Он знал, как дорог был Сержу Ан-дрей, который спас ему однажды жизнь, заслонив собой.
Они подняли бокалы, чокнулись. Серж сказал:
– Ну, за здравие всех, с Богом.– Он отпил глоток, больше не смог. Человек услужливо тут же налил ещё. Подцепив  серебряной вилкой с двумя зубцами кусочек лимона, закусил. Выпили ещё по одной. Закусили балычком.
– Черная икра у вас в этом году отменная,– ел с удовольствием,
как дома, Сергей.
– Это ты проголодался,– в прошлый раз из этой же партии угощались.
– Ну, по русскому обычаю, Бог любит Троицу,– пригласил друга Александр Максимович.
– Слава Богу. На душе стало хорошо. Думал, что сердце не выдержит – разорвётся.
Хозяин не спрашивал подробности ночного приключения Сержа, ждал, что он сам расскажет.
Серж не любил спиртное, но произошло что-то особенное, исключительное, что требовало разрядки нервов. Вино согрело его.
– Пойдём посмотрим, как там Матвеевна управилась, душа не на
месте.
Они прошли через несколько комнат с большими двустворчатыми дверями, потом через коридор и открыли не-большую боковую дверь
в горницу Матвеевны.
В комнате было тепло, горела лампа. На деревянной кровати лежал свёрток, обложенный грелками. Серж накло-нился и посмотрел. Лицо младенца было сморщенное, как у старушки.
– Девочка, очень маленькая, месяцев семь, недоношенная, но здоровенькая, слава Богу»– сказала из-за плеча Дуня.
– Ты не волнуйся, Серж, у Дуни мать – повитуха. Они не одного
ребёнка вырастили.
– Как она…– запнулся Сергей, не зная,  как назвать ребёнка,– жить
будет?
– Господь с вами, князь… конечно, на всё воля Божья. Но девочка очень цепкая до жизни. Как схватила грудь кор-милицы, пока не наглоталась молока – не отпустила. Ела – и захлебнулась несколько раз. Видно, торопилась – бо-ялась, что отнимут.
Добрые её глаза совсем от улыбки затерялись в складках лица.
– Спасибо. Как я волновался, вы даже не представляете! Дорогой останавливался, слушал, думал, что не дышит. Кормилица… она откуда… не расскажет? – спохватился он.
– Это моей горничной племянница, Дуня из Гурулёвых,– сказала Матвеевна. Родила три дня назад, молока на двоих хватит. Молчать будет, как немая.
– Девочка здесь пока останется, пусть кормит,– сказал Сергей.
– Пойдём, Серж, за здоровье девочки выпьем, да и поесть не мешает.
– Как назовём? Имя бы ей, до крещения дать какое, – спросила Дуня.
– Имя-то,– на секунду задумался Серж,– имя-то…– Он опять
на секунду задумался и решительно сказал: – Александра она.
Мужчины снова вернулись за стол.
– Не понимаю, – в сердцах сказал Серж,– как можно было живого
ребёнка замуровать в склепе.
– Бог им судья. Как это произошло?
– Саша, я тебе расскажу всё, но возьму с тебя слово молчать,–
дело очень серьёзное и может стоить жизни этому младенцу. Это ребёнок князя Александра Михайловича. А он в плавании надолго.
– Господи, да как же это? Кто мать ребёнка? – Александр Максимович совсем растерялся, услышав имя князя.
– Скажем так: тайный плод любви несчастной. Безумная любовь Саши к княгине Иде. Княгиня и моя Эля – подру-ги. Они доверяют друг другу все свои тайны. Княгиня с мужем не живут вместе. После рождения ребёнка она с няньками, мамками живёт в основном в Царском Селе в доме бабушки. С Александром у них большая любовь. Мать Александра, Ольга Фёдоровна, категорически отказала сыну в понимании этого чувства и не поддержала его намерение жениться на княгине.
Да и наша семья тоже не поддержала бы. Государь категорически против таких браков, тем более – морганатиче-ских детей. А самое главное, что её брак с мужем не расторгнут. Когда Александр пересказал свой разговор с Оль-гой Фёдоровной, то с Идой случилась истерика – она вскочила на коня и поранилась. Мы с Элей привезли её в имение на карете. Александру нужно было отправляться в плавание. Мы обещали помочь княгине. Как только привезли её в дом, она просила всех оставить её одну. И даже Элю попросила уйти. С этого дня все наши попытки что-либо узнать о здоровье княгини заканчивались одной фразой: «Не принимают – тиф». Кто-то из прислуги вы-звал врача, а потом и мужа. Результат тебе известен. Из дома ночью тайком вынесли ребёнка и увезли на Кузь-минское кладбище. Мы проследили, слава Богу, и спасли младенца.
– Серж, невозможно предположить, что княгиня, такая добрая, милосердная умница, могла так поступить. Она вообще живая? Может,
с ней что-то случилось?..
– Ничего пока не знаю, но узнаю обязательно. Я никому не хотел доверить эту тайну – только тебе. Я думаю вот о чём: а нужно ли князю Александру рассказывать об этом ребёнке? Что он сделает в силу своего темперамента? Наделает много глупостей. Давай пока сохраним всё в тайне.
Серж попросил Александра Михайловича дать слово, что он эту тайну никому не выдаст, даже под страхом смер-ти. У экипажа они попрощались, и Серж поехал к себе домой.

У Великого князя Сергея Александровича и Великой княгини Елизаветы Фёдоровны не было своих детей. Они с большой самоотдачей
занялись устройством жизни маленькой родственницы. Но делали
это в строжайшей от всех родственников и знакомых тайне.
Как только выдавались свободные минуты, Сергей Александрович
и Елизавета Фёдоровна ехали навестить малышку. Серж приезжал
и собственноручно купал девочку в отварах трав; ребенок начал набирать силу и расти.

Двадцать шесть месяцев, прошедших между убийством Александра II и коронацией Александра III, могли бы быть отмечены прямо магическим улучшением внутреннего и международного положения России. Мудрый гатчинский самодержец нанес революции сокрушительный удар. Большинство русских революционеров были арестованы и понесли суровое наказание. Другие спрятались в подполье или же бежали за границу.
Царь понимал необходимость тесного общения с русским народом. Учреждение должности земских начальников в 1882 году заполнило пробел, оставленный освободительной реформой. Действуя в качестве представителей власти на местах, земские начальники значительно способствовали упорядочению русского крестьянского быта. Они разрешали споры по вопросам крестьянского землевладения и землепользования, отправляли функции су-дей первой инстанции по маловажным делам, способствовали переселению малоземельных в Сибирь и Турке-стан и содействовали развитию сельской кооперации. Но самое главное – это то, что они повели беспощадную борьбу с подсознательным духом анархии среди крестьянства, являвшегося последствием исторических процес-сов, таких, как татарское иго, пугачёвское восстание и крепостное право.
Русское крестьянство любило монарха, но относилось к правительству с недоверием. Еще не сознавая государ-ственной необходимости какого бы-то ни было правительства, наша деревня взирала на власть как на аппарат принуждения, высасывающий из народа соки и ничего не дающий взамен. Правительство требовало рекрутов, взимало подати, поддерживало авторитет запретительных мер и мало поощряло народные массы. Пока русские крестьяне находились в крепостном состоянии, они сознавали, что помещики, как бы плохи они ни были, охраня-ли их от нажима власти.
Вполне понятно, что введение института земских начальников было встречено в левых русских кругах враждебно. Русское общественное мнение находило, что правительство в лице земских начальников учредило на местах но-вые должности правительственных шпионов.
К тому же задача новых должностных лиц оказалась непосильно тяжелой: кроме больших знаний и опытности должность земского начальника требовала от вновь посвященных и большого такта и даже дипломатических спо-собностей. Шаг за шагом должны были земские
начальники завоевать доверие крестьян.
Император Александр III с большим интересом следил за успехами своих посланников, аккредитованных при Их Величествах – Мужиках.
К царю потянулись делегации из крестьян со всей России. Царь просил их высказать свое откровенное мнение об учреждении должности земских начальников. В этой делегации участвовало свыше десяти тысяч крестьян со всех концов необъятной России. И вот и старые, и молодые – высказались все единогласно в пользу новых царских чиновников, которые относились к сельскому населению с большой заботой
и дружелюбием. Причем крестьяне даже просили, чтобы судебные функции земских начальников были по воз-можности расширены.
Коронация Александра III подтвердила, что в России на трон сел сильный монарх.
Иностранные гости, проведшие в Москве незабвенную неделю. почувствовали, что они присутствовали при том, как возникает история новой России. Казалось, что молодая Россия со всеми её неограниченными возможностя-ми выявила свой полный новый облик в древней столице русских царей.
С конца апреля прилив сотен тысяч приезжих из различных губерний и областей, а также из-за границы почти утроил население первопрестольной. Экстренные поезда прибывали в Москву почти каждый час
и доставляли коронованных особ Европы, членов царствовавших домов и представителей иностранных госу-дарств.
Министр императорского двора, бывший председателем комитета по приему высоких гостей, буквально разры-вался на части, с трудом поспевая с вокзала на вокзал, следя за последними приготовлениями и за строгим ис-полнением служебного церемониала.
По установившемуся обычаю, пребывших высочайших особ должны были встречать на вокзале и сопровождать повсюду лица, по положению равные им. А это означало, что Великие Князья Императорской семьи должны были всё своё время уделять прибывшим высоким гостям. Коронационные празднества открылись торжественным въездом Государя и его семьи в Москву. В половине девятого утра Великие Князья
и иностранные принцы ожидали верхом у крыльца Троицкого дворца выхода Александра III, чтобы сопровождать его при въезде в Кремль. Ровно в 10 часов утра Царь вышел из внутренних покоев, сел на коня
и подал знак к отбытию. Он ехал один впереди всех.
Эскадрон кавалергардов ехал впереди кортежа и возвещал его приближение народу и войскам, которые стояли шпалерами вдоль всего пути следования. Длинный поезд золотых карет следовал за Императорской семьёй це-лой кавалькадой.
В первом экипаже сидела императрица Мария Федоровна с восьмилетней Великой Княжной Ксенией и королевой греческой Ольгой. Великие княгини, принцессы королевской крови и заслуженные статс-дамы разместились в остальных каретах кортежа.
Громовое «Ура!» сопровождало их по всему пути следования до Иверской часовни, где Император сошел с коня и в сопровождении Императрицы вошел в часовню, чтобы поклониться иконе Иверской Божией Матери. Экипажи въехали в Кремль через Спасские ворота и подъехали к Архангельскому собору.
Официальная программа дня закончилась молебствием, отслуженным митрополитом Московским при участии хора придворно-певческой капеллы. Вторая половина дня 12 мая и весь следующий день были заняты обменом визитов между членами Императорской фамилии и иностранными высочайшими особами, а также различными развлечениями, данными в их честь.
15 мая началось салютом в 101 выстрел со стен Кремля. Все прибывшие собрались в зал Большого дворца. На этот раз они представляли собою очень живописную группу, так как каждый из Великих Князей и иностранных принцев был одет в форму своего полка. Герцог Эдинбургский, младший сын королевы Виктории, был чрезвычайно эле-гантный – в форме адмирала британского флота.
Великие князья Российского Императорского Двора надели, ради торжественного случая, цепи ордена Святого Андрея Первозванного, украшенные бриллиантами, с бриллиантовыми же двуглавыми орлами.
На Великих Княгинях и иностранных принцессах были великолепные драгоценности. Никто никогда не видел та-кого количества роскошных украшений, как в этот день 15 мая 1885 года.
В зале царила полная – как бы священная – тишина. Все замерло
в течение нескольких минут до выхода Государя и Государыни. Все находились под впечатлением предстоящего таинства и понимали,
что слова излишни в такой день, когда русский Самодержец получает благословение Всевышнего и помазание на царство.
Конечно, это утверждение может показаться наивным многим убежденным демократам, но многочисленные сцены народных вотумов,
которые приходится наблюдать в демократических странах, заставляют относиться с большим недоверием и к демократии, и ко всем её формам.
...Государь и Государыня появились, когда часы пробили девять. Привыкнув к скромной жизни Гатчинского двора, Александр III был явно недоволен окружавшей его пышностью. «Я знаю,– говорило выражение его лица,– что мне через это надо пройти, но чем скорее все это будто окончено, тем для меня будет приятнее».
Императрица, по-видимому, наоборот, наслаждалась. Ей было приятно видеть своих родных. Она любила торже-ственные церемонии. Миниатюрная по сравнению с великаном царем, она расточала всем присутствовавшим свою ласковую чарующую улыбку. Залитая драгоценностями, как некое восточное божество, она двигалась впе-ред маленькими шагами, и четыре камер-пажа несли её длинный, вышитый золотом и отороченный горностаем шлейф.
После традиционного целования руки, в котором приняли участие все присутствовавшие и дамы, в том числе, во время которого Государь стоял как раз посередине зала и наблюдал за происходящим из-под своих густых бро-вей,  гофмаршал объявил, что все готово к выходу. Государь подал руку Императрице, и шествие двинулось к вы-ходу через залы, наполненные придворными дипломатами, министрами и военными.
Следуя церемониалу, Императорская чета вышла на Красное Крыльцо и по-старинному обычаю трижды земно поклонилась многотысячной толпе, стоявшей в Кремле. Оглушительные крики «Ура!» встретили Высочайший вы-ход. Это был самый лучший момент коронационных торжеств, заставивший всех вспомнить о древних русских царях: начиная
с Ивана III, все русские цари выражали свою готовность служить народу этими тремя земными поклонами со сту-пеней Красного Крыльца.
Затем шествие двинулось на специально сооруженный деревянный помост, покрытый красным сукном, который вёл в Успенский собор. Российские императорские регалии важно несли высшие сановники Двора: государствен-ное знамя, меч, скипетр, державу, щит и замечательно красивую Императорскую корону.
Восемь генерал-адъютантов держали над Государем красный с золотом балдахин. Восемь камергеров держали такой же балдахин над Императрицей. Два фельдмаршала – отец Александра, Михаил Николаевич и его дядя, Ни-колай Николаевич шли непосредственно за Государем, остальные члены Императорской фамилии, а также ино-странные принцы и принцессы следовали за Императрицей.
Дворцовые гренадеры в формах 1812 года и в медвежьих шапках стояли вдоль пути царского следования. С коло-кольни Ивана Великого раздался тяжелый удар большого колокола, и тотчас же вслед за ним сорок сороков мос-ковских храмов начали торжественный перезвон.
Раздались величавые звуки народного гимна, который исполнял хор в пятьсот человек. Глядя с высоты вниз на океан мелькающих рук и непокрытых голов, все видели и лица, мокрые от слез.

Три митрополита и сонм архиепископов и епископов встретили Их Величества при входе в Успенский собор и про-водили к тронам, сооруженным посреди храма. Большая ложа направо была предназначена для Царской фами-лии и иностранных принцев, ложа налево – для высших сановников империи, военных и иностранных диплома-тов.
Все с большим вниманием прослушали торжественную службу, которую служил Высокопреосвященный Исидор, митрополит Санкт-Петербургский, как старший по посвящению митрополит.
Когда, наконец, наступил долгожданный момент, Митрополит взял с красной бархатной подушки Императорскую корону и передал её
в руки Царя. Александр III возложил собственноручно корону на свою голову и затем, взяв вторую корону Импе-ратрицы, повернулся к коленопреклонённой Государыне и надел ей на голову корону. Этим обрядом символизи-ровалась разница между правами Императора, данными ему свыше, и прерогативами Императрицы, полученны-ми ею от Императора.
Императрица поднялась с колен, и Царская чета повернулась лицом к ложе, где среди других сидел и князь Алек-сандр, олицетворяя собою гармонию сурового могущества и грациозной красоты. Затем Император подошел к иконостасу, чтобы принять Святое Причастие. Так как русский монарх является главою русской православной церкви, то, причащаясь в день коронации, он берет чашу из рук митрополита и причащается сам. После этого при-частили Императрицу, и коронование
закончилось.
Шествие в том же порядке возвратилось во дворец. Колокола опять звонили, послышался пушечный салют. Народ криками выражал ещё больший восторг при виде Государя и Государыни. Достигнув Красного Крыльца, Царь и Царица трижды до земли поклонились народу,
после чего направились в самую древнюю часть дворца – в так называемую Грановитую палату, где на высоком помосте состоялась Высочайшая трапеза.
Остальные три дня празднеств оставили только чувство приятной усталости. Верная традициям гостеприимства, Москва и на этот раз поразила всех своим хлебосольством. Затем все танцевали на балу, данном московским дворянством. Было восемь тысяч приглашенных
на бал в Большой Кремлевский дворец. Завтракали в городской думе, обедали в земстве и ужинали в офицерских собраниях. Все постоянно разъезжали по улицам, на которых непрерывно раздавались музыка
и пение. Гости смотрели на раздачу подарков 500 000 рабочих и крестьян на Ходынском поле. Было всё очень до-стойно и пристойно.
Приезжие отдали должное талантам повара митрополита Московского, известного искусным приготовлением постного стола. Все мероприятия принимались на ура.
Делегации ежедневно присутствовали на представлениях императорского балета, провожали иностранных прин-цев и принцесс при отходе их экстренных поездов, причем гости и гостеприимные хозяева еле держались на ногах от усталости.
Император отправился отдохнуть в свою резиденцию под Москвой.

Расположившись на берегу реки под сенью векового парка, лёжа в высокой, сочной траве и слушая пение соловь-ёв, четверо друзей – Ники, Жорж, Сергей и Александр – делились тем совершенно новым, поразительным чув-ством спокойствия, полной безопасности, которое было
у них в течение всех коронационных празднеств.
– Подумай, какой великой страной станет Россия к тому времени, когда мы будем сопровождать Ники в Успенский собор…– мечтательно сказал брат Александра, Сергей.
Ники улыбнулся своей обычной мягкой, робкой, чуть грустной улыбкой. Он тогда не осознавал себя Императором России, Николаем II.

Столько произошло за это время… Для Александра эти годы, полные значимых событий, не прошли даром. Он долго был в плавании
в Японии. Он и не знал, что у него есть дочь, что его и Иды «тайный плод любви несчастной»  живёт у друзей Сер-жа на даче в Царском Селе, где кормилица и воспитатель не отходят от ребёнка ни на шаг.
Воздух здесь, на даче, замечательный, одурманивающий. Пьянящий аромат весенних цветов кружит голову. За-крытая со всех сторон тонкой сеткой люлька из резного дерева стоит на веранде. Дом неусыпно охраняется Кузь-мичом. Серж оставил в доме в качестве личной охраны Александры своего верного помощника Андрея.
Кормилица тихо взошла на крыльцо веранды.
– Тсс… спит как ангел…– Андрей любил при случае вставлять
замысловатые слова.
– Есть пора. Будить не будем, но Фёкле Фёдоровне я доложу,– неуверенно покачала головой няня Дуняша.
– Иди, иди уж, не то разбудишь…– недовольно махнул рукой Андрей.

В тот роковой день княгиню Иду привезли на дачу в Царское Село. Родственница, которая проживала там, сразу поняла: что-то случилось. Княгиню быстро раздели, сняли корсет из натуральной слоновой кости, туго стягиваю-щий живот, что, может быть, отчасти и спасло ребёнка.
Затем вызвали повитуху. Она была известна на всё Царское Село.
Да и язык за зубами умела держать.
Шесть часов повитуха пыталась помочь Иде облегчить её боль
и страдания. Но вскоре поняла, что преждевременных родов не избежать. Тогда она уже начала помогать ей, что-бы всё прошло, как можно быстрее и без последствий. Во время родов княгиня потеряла сознание.
– Барышня! – объявила повитуха, перевязывая пуповину девочки.
Девочка, появившаяся на свет, была такой маленькой, такой слабой, что никто не надеялся, что она выживет. Её рождение прошло почти
незамеченным из-за сумятицы, вызванной безнадежным состоянием матери.
Старая няня рассказала, что нашла новорожденную кое-как завёрнутой среди каких-то одеял на стуле, когда бе-жала узнать о состоянии княгини.
Температура – почти 42 градуса – поднялась у Иды быстро. Сбить
её не могли. Подумали – тиф. Остригли волосы и обработали. Только потом, после сумятицы стали обращать вни-мание на ребёнка. Инкубаторы для недоношенных младенцев были редкостью. Её завернули
в вату и положили в кресло, согревали при помощи грелок.
А когда позднее приехал муж Иды, он впал в ярость, увидев новорожденную. Приказал убрать «это» из спальни. Он думал, что до смерти княгини Иды остались считанные часы. Девочку няня отнесла к себе.
Позднее повитуха вызвала извозчика и объяснила – что он должен делать вместе с ней. Он был её хороший зна-комый. Она часто пользовалась его услугами. Она платила ему хорошо, а он выполнял всё, что она приказывала.
Они под каким-то предлогом забрали у старой няни ребёнка и отвезли на кладбище. Так велел муж Иды. Надеж-ды на выздоровление княгини не было. Они отвезли и поставили корзину с ребёнком в склеп
на Кузьминском кладбище.
Когда княгиня Ида немного оклемалась, муж сказал ей о смерти
ребёнка. Она захотела поехать на могилу дочери.
За день до этого князь вызвал извозчика вместе с повитухой.
Он приказал отвезти на кладбище женщину, которая к приезду Иды подготовит могилу её ребёнка. Эта женщина и давала им корзину в ту ночь.
Когда они приехали на кладбище и нашли тот самый склеп, то камня у дверцы склепа не оказалось. Он был в сто-роне, а извозчик точно помнил, что приваливал треугольным камнем. Сейчас там лежал другой камень. Он поде-лился этим наблюдением с повитухой. Но она подала знак рукой: «Молчать!»
Когда достали корзину и открыли тряпку,– там лежал муляж.
Женщина, доверенное лицо князя, промолчала. Они обрадовались, думали, что она ничего не заметила. Корзину забрали и рядом со склепом вырыли яму, на расстоянии полметра вглубь, сделали небольшой холмик, заложили сверху камнями и уехали.
Уже к вечеру того же дня за ними приехал человек. Он не церемонился и не разговаривал. Приказал следовать за ним в коляску, что они безропотно сделали.
Личный помощник по безопасности быстро развязал им языки. Они признались, что не так закрыли склеп. И ре-бёнок завёрнут не так, и что его там не оказалось вообще. Люди, которые вели допрос, думали,
что они с повитухой спрятали ребёнка, чтобы потом шантажировать мужа княгини Иды. Весь допрос был построен на таких именно вопросах. Но они убедились вскоре, что эти двое никоим образом не причастны к краже ребёнка.
– Землю носом ройте! Ребёнка найти – иначе они,– муж княгини показал на своих подручных,– зароют вас.

С тех пор, как Серж нашёл ребёнка и привёз к Фёкле Фёдоровне
и Александру Максимовичу, прошло несколько лет. Александра окрепла. Волос был светлый вьющийся, настоя-щая куколка. Глазки ясные, как небеса в солнечную погоду. Она смотрела на мир с восторгом и доверчивостью.
Ребёнку сразу отвели в доме самую просторную, тёплую и солнечную комнату. Большой, натурального дерева шкаф работы известного мастера Петербурга был, снизу до верху,  заполнен вещами девочки.
Их всё привозила и привозила Эля. Кружевные шляпки, платья, ленты
и ночные костюмы – всё висело и лежало на полках и вешалках.
Вскоре после выздоровления девочку окрестили, Серж и Эля лично организовали это. Записали в церковной книге её имя – Александра, так распорядился Великий князь Сергей Александрович. Крёстной мамой записали Элю, а крёстным отцом – Сержа.
Они выписали девочке воспитательницу и няню, которая была в дальнейшем прекрасным учителем по словесно-му и литературному образованию. Но, главное для девочки состояло в том, чтобы воспитать ребёнка по дворян-скому принципу.
Одним из принципов дворянской идеологии было убеждение, что высокое положение дворянина в обществе обязывает его быть образцом высоких нравственных качеств: «Кому много дано, с того много и спросится».
Решающая установка в воспитании дворянской девочки состояла
в том, что её ориентировали не на успех, а на идеал. Девочку с малых лет учили быть смелой, честной, образо-ванной. Делалось это не для того, чтобы достичь чего бы то ни было, а потому, что она дворянского происхожде-ния, потому что ей много дано, потому что она должна быть именно такой. Ей прививали строгие догмы.
В идеале честь являлась основным законом поведения дворянской девочки, безусловно и безоговорочно преоб-ладающая над любыми другими соображениями, будь это выгода, успех, безопасность и просто рассудитель-ность.
Демонстрировать обиду и не предпринимать ничего, чтобы одернуть обидчика или просто выяснить с ним отно-шения,– считалось признаком дурного воспитания и сомнительных нравственных принципов: «Люди порядоч-ные – никогда не обижаются друг на друга».
Нарушить слово, данное кому-то, значило раз и навсегда погубить свою репутацию. Потому поручительство под честное слово было абсолютно надёжным.
Воспитатель прощала воспитаннице любое прегрешение, если она являлась с повинной. Даже если проступок был действительно серьезным, воспитатель была неумолима к просьбам родителей: «Я дала слово, что наказания не будет, и слово своё сдержу».
Дворянская этика требовала уважения прав личности, независимо от служебной иерархии. С самых малых лет девочка поняла, что фраза: «Тебя не смеет никто оскорблять!» – постоянно присутствовала в её сознании, опре-деляя её реакции и поступки.
Но главное было все-таки в том, что ребёнок защищал свое человеческое достоинство. Обостренное чувство соб-ственного достоинства воспитывалось и вырабатывалось в ребенке целой системой разных, внешне, порой, ни-как между собой не связанных, требований.
Смелость ребёнка и уверенность старались выработать путем волевых усилий и тренировок. Независимо от рода деятельности храбрость считалась безусловным достоинством дворянского ребёнка. Всё это учитывалось при воспитании.
Девочка в 10–12 лет не должна была бояться ездить верхом на лошади наравне с взрослыми людьми. Молодые женщины гордились своим умением хорошо ездить верхом. Физическая нагрузка призвана была не просто укреп-лять здоровье, но способствовать формированию личности и физической красоты.
В общем контексте этических и мировоззренческих принципов физические испытания как бы уравнивались с нравственными догмами. Уравнивались в том смысле, что любые трудности и удары судьбы должно было пере-носить мужественно:
Ни при каких обстоятельствах не падать духом. Не терять собственного достоинства. Подобная сила воли и муже-ства, определяются качествами личности, прежде всего.
Александре с детских лет давалась совершенно определенная этическая установка: необходимо самообладание.
Следовало уметь подавлять в себе эгоистические интересы, если они приходили в противоречие с требованиями долга. «Неудача, переносимая с мужеством». Всё это являло собой «великое и благородное зрелище. Малодушие было для дворянского ребёнка одним из самых презираемых качеств.
Этические нормы тесно соприкасались с придворным этикетом: демонстрировать чувства, не вписывающиеся в принятую норму поведения, было не только недостойно, но и неприлично.
Умение скрывать от посторонних глаз «мелкие досады и огорчения» считалось обязательной чертой воспитанного человека.
В духе этих требований Сашу воспитывали с раннего детства. Она была приучена превозмогать по мере сил страх, отчаянье и боль и стараться не показывать, как это трудно. Ей говорили, что воспитанный человек не обременяет окружающих своими личными неприятностями
и переживаниями. А самое главное – сумеет защитить свой внутренний мир от непрошеных для него свидетелей.
При всём внимании к хорошим манерам люди умные никогда не считали их чем-то особенным, это было обычное поведение дворянской девочки.
Выделяли два рода светского успеха. Один основан на привлекательных, но поверхностных свойствах человека: приятном обхождении, остроумии, учтивости; другой род успеха – это интеллектуальные и нравственные отличия. Безусловное предпочтение отдавалось второму.
На примерах других наставники неустанно твердили ребёнку о необходимости соблюдать все правила хорошего тона. Они постепенно подводили Александру к пониманию её предназначения в обществе.
Главными качествами человека, говорили они, являются: честность
и благородство, талант и образованность.
Но в жизни необходимо обладать и некоторыми второстепенными качествами, из которых самое необходимое – хорошее воспитание, ибо оно «придает особый блеск более высоким проявлениям ума и сердца».
Правила хорошего тона не сводились к набору таких рекомендаций, как: в какой руке держать вилку, когда следу-ет снимать шляпку. Разумеется, этому Сашу тоже учили.
Но дворянские дети, как и любые другие, прежде всего приучались к элементарным правилам гигиены. Взрослые постоянно приучали воспитанницу к необходимости каждый день чистить зубы и мыть уши, содержать в образцо-вой чистоте руки и ноги и уделять особое внимание состоянию ногтей. По ходу дела они давали и такие советы:
«Ни в коем случае не ковыряй пальцем в носу или в ушах, как то делают многие. Это отвратительно до тошноты»; «Старайся хорошо высморкаться в платок. Но не вздумай только потом в этот платок заглядывать!» Маленькой Саше казалось, что примеры очень грубые и больше подходят мальчикам. И она иногда украдкой горько плакала от обиды.
По мере того, как она подрастала, ей начинали внушать более сложные истины. Теперь девочку убеждали в том, что хвастаются своим платьем только «плохие дети». Воспитанная барышня обязана думать о том, как она одета, из уважения к обществу. Отношение к внешности и одежде носило эстетический, даже философский характер. Это было стремление ко всему прекрасному, возведённому в культ. Стремление найти изящную форму для всех проявлений жизни – это тоже предмет воспитания. С этой точки зрения отточенные остроты и полированные ног-ти, изысканные комплименты и тщательно уложенные волосы – передавали дополняющими друг друга чертами облик человека, воспринимающего жизнь, как искусство.
Правила хорошего тона требовали, чтобы самый дорогой и изысканный наряд выглядел просто. Особое внима-ние уделялось украшениям: надевать слишком много драгоценностей считалось дурным тоном. «Непристойной» считалась в хорошем обществе и всякая открытая
и нарочитая демонстрация богатства.
– Одевайтесь так, чтобы о вас говорили не: «Как она хорошо одета!», но: «Какая она – леди!»

Родилась Александра в преддверии будущего века. Окружение её на первых годах жизни состояло из няни, кор-милицы, горничной и ещё десятка посторонних людей. Воспоминание этих лет её жизни – едва ли
не больше, чем волшебная сказка.
По рассказам няни, первый раз её вывезли из дома, когда возили крестить,– в карете, запряженной шестеркой белых лошадей. Карету сопровождали конные гусары в алых мундирах, приглашённые дядей Сержем.
В церковной книге её записали Александрой уже навсегда. После этого она стала воспитанницей дяди Сержа и тёти Эли. Она, как только подросла, стала это понимать и навсегда считала их самыми родными, любимыми, са-мыми главными людьми в своей жизни.
Тётя Эля стала её крестной матерью. Дядя Серж стал крёстным
отцом.
Тот же перст судьбы, что даровал Сашеньке жизнь, обрекал её на одинокую жизнь, полную тайн и опасностей. Бу-дучи ребенком, она в полной мере не испытала настоящих радостей обыкновенной семейной жизни. Вовсе не потому, что у неё семьи не было. Как раз наоборот – семья была большая и многочисленная. Как следствие этого – она сначала не смогла постичь значение и истинную ценность дома и семьи.
О ней очень хорошо все заботились. Но окружали и воспитывали
её чужие люди. Но, даже если это было бы не так, даже если бы её родители стали бы во главе семьи, её воспита-ние осталось бы приблизительно таким же, в строгом соответствии со стандартами и правилами, которые суще-ствовали почти во всех европейских дворах во второй половине ХIХ века.
По мнению её многочисленных наставников, образование не имело большого значения по сравнению с религи-озным и нравственным воспитанием. В течение долгих, медленно тянущихся лет детства ребёнка всегда держали, по крайней мере, психологически, а большую часть времени и фактически – в четырех стенах дворцов.
Детей намеренно держали в неведении относительно серьезности той ситуации, которая сопутствовала их рож-дению. В противовес великолепию и роскоши, которой она была окружена, обращались с ней со всей возможной простотой. Того же требовали от неё в отношениях с другими людьми, особенно стоящими ниже на социальной лестнице.
Саше внушали такие христианские добродетели, как кротость и смирение, а также обучали порядку, дисциплине и сдержанности. От девочки в дворянской семье требовали и послушания.
Дворянские дети были лишены свободы действий; каждое проявление их воли или независимости немедленно подавлялось. Без сомнения, это делалось с целью уравновесить на будущее чрезмерную самостоятельность, ко-торую проявили в прошлом члены дворянских семей и которая, как оказалось, влечет за собой много опасностей. Но это было также и отражением тенденции той эпохи в отношении всего общепринятого.
Александре рассказывали об опасностях, проистекающих из её принадлежности к высокому происхождению, но никогда не говорили о том, как следует справляться с обязанностями, которые впоследствии у неё возникнут.
Положение дворян в России давало большие возможности. Но, почему-то именно полученное ими воспитание ослабляло эти возможности и ограничивало их.
Вскоре она узнала обо всех мелких ограничениях и неудобствах своего положения, но почти до самого конца находилась в неведении относительно огромных возможностей, которые оно давало для служения своей ро-дине.
Маленькая Саша бесконечно переезжала. В основном она жила
у тёти Эли и дяди Сержа. Она с детства привыкла их видеть рядом.
И всегда радовалась их приходу.
Если они уезжали, то она жила у тёти Фёклы и дяди Александра
в Царском Селе на даче.
Сашенька очень любила собаку дяди Шуры – Тауэра. Умнейшее животное чувствовало эту любовь и всегда радо-валось встрече с девочкой. Александра, первые годы своей жизни, была под неусыпным вниманием няни, по рас-поряжению Сержа и тёти Фёклы, близкой родственницы Лобановых - Ростовских.
Однажды они гуляли в саду, и мяч улетел к калитке, Сашенька побежала за мячом, Тауэр следом. Вдруг в неболь-шое отверстие в заборе протянули конфету. Саша сначала испугалась, но ласковый голос сказал:
– Не бойся… возьми, девочка, это очень вкусно.
Но это не убедило Сашу. Она помнила, что у чужих людей ничего брать нельзя. Тогда голос добавил:
– Возьми, пожалуйста, иначе я очень расстроюсь и заболею.
Этого сердобольная девочка никак не могла допустить и протянула руку. Пёс, всё это время наблюдавший за де-вочкой, резко залаял и схватил протянутую конфету. Саша от неожиданности его поступка испугалась и громко за-плакала.
К калитке бежали испуганные Даша и Дуня, они разговаривали и не заметили, что послушная Александра зашла за запретную линию забора.
– Пошёл, пошёл, Тауэр, марш на место.
Дуня схватила собаку за кожаный ошейник и потащила к вольеру.
– Он, что, тебя укусил?! – осматривая руки Александры, взволнованно говорила провинившаяся Даша.
– Нет. Он забрал конфету. Добрая тётя теперь заболеет и умрёт,–
плакала Саша.
– Какая тётя?! – недоумевала няня.
– Там, за калиткой,– ещё сильнее заплакала девочка.
Даша, открыв ключом калитку, со страхом выглянула. За калиткой никого не было. Вдали в улице она увидела отъезжающий жёлтый экипаж извозчика.
Тауэр, чувствуя себя без вины виноватым, понуро зашёл в вольер и лёг. Он своим преданным сердцем почувство-вал, что это чужой человек протянул руку к девочке. В нём сразу сработал инстинкт охраны, как его учил хозяин: «Чужой – взять!» И он схватил протянутый предмет, опасаясь за Сашу. Ну а дальше он своим собачьим сердцем уже ничего не понимал. Вместо поощрения, как это делал хозяин, его наказали.
Вернулся Александр Максимович поздно. Тауэр видел, что зажгли свет в столовой. Значит, ужинают. Потом про-шла кухарка в людскую.
Ему становилось хуже и хуже. Когда он вставал, задние лапы дрожали и не держали его, он падал. Потом страш-ная боль в желудке обожгла его изнутри. Он упал носом в землю.
Александр Максимович спал очень плохо в эту ночь. Какая-то тревога с вечера мучила его. Он только сейчас понял, что это было. Его не встречал вчера Тауэр. И он не слышал его лая в общем хоре двух собак, охраняющих дом.
До утра ворочался князь в постели и только перед утром заснул. И сразу же, как ему показалось, его разбудил тре-вожный голос Кузьмича.
– Александр Максимович, Тауэр умер!
– Как – умер?! Он не мог…
И не найдя что сказать, Александр Максимович быстро пошёл к вольеру. Тауэр с вечера, как упал, так и застыл. Он уже был холодный.
– Чем кормили вчера собаку? – спросил он Кузьмича.
– Обычно кухарка кормит после ужина, но его вчера наказала няня, он чуть не укусил Сашеньку.
– Что!? «Не укусил…» Ты сам скорее укусишь, чем он! С ума все сошли?
Глаза Александра Максимовича увлажнились.
– А ну зови кухарку сюда,– с ледяным спокойствием в голосе сказал он.
Пришла кухарка – розовощёкая девушка.
– Ты кормила Тауэра вечером?
– Нет – он был наказан. Няня не велела его кормить.
– Кузьмич, зови няню сюда.
Прибежала, совсем запыхавшись, Даша.
– Слушаю вас, Александр Максимович.
– За что был наказан Тауэр?
Даша покраснела, но пересказала, что вчера произошло вечером
на прогулке, тревожно заглядывая в вольер.
– Кузьмич, быстро за ветеринаром.
Приехал ветеринар. Сделал вскрытие и сказал:
– Тауэр отравлен ядом: внутреннее кровоизлияние и паралич конечностей, чернота в желудке и во всех внутрен-ностях.
– Как это произошло? Рассказывайте всё до мелочей,– допрашивал
в очередной раз женщин князь.
И Даша вспомнила, что Сашенька сказала, что тётя заболеет, если она не возьмёт конфету. А потом плакала и больше ничего не говорила.
– Кузьмич, давай отправляй Андрея за князем Сергеем Александровичем.
Сергей и Эля приехали быстро.
Посовещавшись в кабинете, они решили проверить, а не следят ли за домом.
Велели заложить три прогулочных коляски и одновременно выехать из усадьбы в трёх разных направлениях. И зорко следить, последует кто следом за ними или нет.
Коляски выехали с интервалом и покатили в разных направлениях.

Сашенька плакала, дядя Серж уговаривал её и давал ей настойку травы для успокоения. Тётя Эля обещала нико-гда больше
не расставаться с ней и оберегать её.
Дядя Серж пообещал Сашеньке, что похоронят Тауэра с почестями, как настоящего героя, который спас ей жизнь. Ещё обещал сделать точную копию его – настоящий памятник Тауэру и установить его во Фрейлинском парке на собачьем кладбище, где она сможет навещать его
и приносить ему снова разные вкусности.
Когда он объяснил ей, что душа Тауэра с ней рядом и очень скорбит, что Сашенька плачет, слёзы на печальных глазках девочки сразу высохли. И она совершенно успокоилась.
Тётя Эля проводила Сашу спать, она же не выпускала её руки, даже когда дядя Серж читал ей книгу. Саша вскоре уснула и ей снились ангелы, а лица у них были, как у тёти Эли и дяди Сержа.
Они же сидели рядом и тихо разговаривали – пока не пришёл человек с докладом.
На одной коляске ехал Кузьмич, а на второй сам Александр Максимович. В третьей поехал Андрей – верный по-мощник Сержа. Андрей особенно расстроился, что не выполнил приказа своего начальника:
«Не сводить глаз с маленькой Александры».
Андрей сразу заметил извозчика, который следовал за ним. Это был тот самый жёлтый экипаж, с номером два-дцать один, Андрей специально подошёл и посмотрел тогда ещё, на Кузьминском кладбище, номер повозки.
Это именно он увозил женщину с корзиной на кладбище. Извозчики красили свои коляски в жёлтый цвет и писа-ли номера. Вот по этим признакам внимательный Андрей и узнал его.
Поколесив по окрестностям и убедившись, что за ним действительно следят, Андрей поехал в условленное место, куда должен был приехать Кузьмич. Не далеко от китайской деревни он встал, как будто поправить сбрую на коне – вышел. Извозчик остановился поодаль и ждал. Андрей увидел, как с другой стороны от него встала коляска Кузьмича.
Кузьмич, здоровый – два метра ростом, подошёл к извозчику и, уперев в бок черенок плётки, как оружие, тихо сказал:
– Выстрелю, если дёрнешься. Иди со мной. Будешь нормально себя вести – останешься цел.
Извозчик послушно пошёл к коляске Кузьмича.
Андрей страховал их сзади.
Они приехали к дому Александра Максимовича. Большие ворота распахнулись, впустили две коляски и наглухо закрылись. Вид извозчика был унылый. Глаза от страха совсем побелели. Его провели вниз
в большой подвал.
– Рассказывай, зачем следил за домом. Кто приказал?
Извозчик понимал, что попался и что запираться дальше бесполезно.
Ему пообещали, что отправят его дальше от Санкт-Петербурга и обеспечат безопасность, но взамен он ничего не должен утаивать.
И он рассказал всё,  как на духу.
– Как они вышли на этот дом? – спросил извозчика Серж.
– Очень просто. Матвеевна позвала повитуху посмотреть состояние ребёнка её племянницы, которого она прини-мала у неё. И глупая неразумная девчонка, призналась доброй женщине, что молока хватает на двоих, по секрету. Дальше – больше: повитуха её и расспросила обо всём. И догадалась, в какое время в этом доме появился ребё-нок. Племянница спохватилась, что не должна была говорить, но со знахарем
и врачом, как в церкви – говорить всю правду, на этом и попалась.
Поехали к князю, мужу Иды и сразу же своё подозрение доложили. Он давал срок, чтобы найти ребёнка; после этого могло произойти что угодно. Девочку постоянно перевозили, и они недавно узнали, что она на даче в Цар-ском Селе.
Дальше он не знает, как они проверяли всё. Но ему приказали отвезти ту самую женщину, что ездила с ними на кладбище, сюда к дому. Он её подождал в переулке. Она вскоре пришла и поторопила быстро ехать от дома. А сегодня ему приказали следить, куда повезут девочку. Когда выехала коляска, то он поехал следом. Остальное они знали.
– Сашеньку нужно увозить. Мы с Элей решили, что она будет жить под охраной,– сказал Серж.
Прямоугольный, огромный дом Сержа и Эли был выстроен в неопределенном стиле неопределенной эпохи. Раз-ные части этого дома, его крылья окружали просторный внутренний дворик. Из окон на фасаде второго этажа от-крывался широкий вид на Неву, который летом оживлялся плавающими по реке кораблями.
Дядя Серж первое время обычно поднимался на второй этаж  один раз в день, чтобы повидать её. Его любовь к девочке была глубокой и нежной. Она чувствовала это, чувствовала своим маленьким любящим сердечком. Он проявлял по отношению к ней внезапно нахлынувшую нежность, как проявлял бы эти чувства к своей родной до-чери.
К этому спасённому им ребёнку Серж проявлял такие же чувства, считая, что он по праву её отец, давший ей вто-рую жизнь. Но обнимал её чаще всего только тогда, когда желал доброго утра или спокойной ночи. Тётя Эля отда-ла ей всю привязанность и не растраченную материнскую нежность без остатка. Позднее Александра стала заме-чать, что в присутствии других она казалось прямой, неприступной, даже строгой.
Жизнь дяди Сержа была преимущественно духовной. Он следовал совету, полученному в юности от своего наставника: «Храните себя
в правде и в чистоте мысли. Во всяком движении сердца и мысли справляйтесь в совести с началом правды Божи-ей. Вам немало говорили об этом в детстве; но что в детстве было утверждено, к тому иногда молодость стано-вится равнодушна, и чего в детстве бывало совестно, того перестают совеститься, когда выходят из детства. Но Вы, свято храня детскую веру, не забывайте ставить себя перед Богом…»

И князь всегда старался иметь перед Господом чистую совесть. Он молился и научился смиряться.
Он также был твердо убежден, что либерализм в политике тесно связан с повреждением нравственности. Доказа-тельство этому он видел
в семье родителей. Его отец, инициатор великих реформ и, по представлениям Сергея Александровича, западник и либерал, был неверен жене, матери Сержа. В течение четырнадцати лет он изменял ей с другой женщиной – фрейлиной Екатериной Долгорукой, родившей ему троих детей. Неприятие всех действий отца особенно обост-рилось после тяжелой, воистину мученической кончины Марии Александровны. Императрица страдала тяжелой формой туберкулеза. Через 45 дней после того, как она умерла, Александр II официально женился на Долгорукой.
Трудно передать, кем была Мария Александровича до перехода в Православие, для Сергея Александровича и дру-гих младших детей – Марии и Павла.
От матери Сергей унаследовал любовь к музыке, живописи, поэзии. Она воспитала в нем сострадательность и доброту. Научила молиться. Когда восьмилетний Сергей вместе с Марией Александровной приехал в Москву для отдыха и лечения, он удивил всех тем, что попросил вместо развлечений показать ему архиерейское богослуже-ние в Кремле
и выстоял всю службу в Алексеевском храме Чудова монастыря.
Кто подходил к Марии Александровне, чувствовал присутствие чистоты, ума, доброты и сам становился при Ней чище, светлее, сдержаннее.
Когда её не стало, Сергей Александрович пережил тяжелейшее потрясение. Этот удар был страшный, и видел Бог, как он долго не мог прийти в себя.
С ее смертью всё-всё переменилось. Невозможно выразить словами, что наболело на душе и на сердце. Всё, что у него было святого, лучшего,– всё в Ней он потерял.
Вся его любовь – его единственная сильная любовь принадлежала Ей.
На похоронах он был белее своего офицерского мундира.

Сергей Александрович, конечно же, глубоко переживал трагическую смерть отца – Александра II.
Но в то же время Сергей счел возможным передать брату Александру и прошение известного смутьяна-писателя о помиловании убийц. Он был уверен: нельзя начинать новое царствование с казни.
Сочетание политического консерватизма с живым христианским чувством было характерной чертой личности Сер-гея Александровича.

К изучению Сашей обязательных предметов Серж с Элей относились без давления на неё, или же занятия носили совершенно поверхностный характер. Александру часто перевозили с места на место, а учителя и наставники по-стоянно менялись. Эти перемены не были к лучшему. Преподаватели, за редким исключением, не были яркими личностями, способными к живому изложению своих предметов.
Ребенок учится постигать мир посредством общения со сверстниками – у Саши этого общения было мало. Книж-ные шкафы были всегда закрыты на замок, книги оказывались по специальным наукам. Тем более членам Импе-раторской семьи в силу обстоятельств суждено жить в некоторой отчужденности от общества и, даже постоянно находясь
в окружении людей, вести одинокую жизнь.
У Александры тоже не было абсолютно никакого источника, компенсирующего дружеское общение.
Нет, она не была приспособлена к долгим часам одиночества, когда не должна была выполнять никаких обязан-ностей.
К тому времени, когда Саша оказалась выброшенной в океан жизни, она гораздо больше годилась бы для жизни в монастыре, нежели для борьбы, и обладала комплексом неполноценности, с которым временами приходилось по-настоящему сражаться.
Но, несмотря на все недостатки этого воспитания и образования,
в той атмосфере безусловно было что-то уникальное и вместе с тем притягательное. Она формировала качества, далекие от требований современной жизни: была старомодной и ограниченной, в ней царил патриархальный дух, сильный и трогательный.
Уединение, в котором девочка была вынуждена жить в силу сложившихся обстоятельств, ограниченность её жиз-ненной орбиты постоянно подогревали интерес к внешнему миру.
Природная интуиция в самом раннем возрасте подсказала ей, что образ жизни, который все ведут, сами принци-пы, которые им управляют, почему-то не находятся в равновесии с жизнью в целом и не могут существовать дол-го. Там, в этой жизни и здесь, в окружении дома, она ощущала скрытые силы и стремления, о которых она ничего не знала.
Несмотря на видимую стабильность своего положения, она каким-то образом понимала, что у неё в жизни не всё в порядке. Случись что-нибудь – она должна была уметь позаботиться о себе.
Начиная с этого времени в течение многих последующих лет Сашенька интуитивно, на подсознательном уровне готовилась к тому,
что что-то произойдет, что-то случится.

С тех пор, как они поселились в доме на набережной Фонтанки, Фёкла Фёдоровна постоянно чувствовала, что её сердце не на месте. Саша с детства так привыкла к ним, что иногда просила, чтобы её отвезли
к тёте Фёкле и дяде Шуре. Именно в эти дни, когда у них была Александра, ей казалось, что за домом постоянно следят. Особенно было страшно, когда Сергей и Элла надолго уезжали из Санкт-Петербурга
и оставляли Сашу на их попечение. Однажды она увидела, как кормилица Дуня шушукалась с каким-то подозри-тельным типом.
Накануне дня рождения Александры приехала Елизавета Фёдоровна с подарками. Она вела себя крайне осто-рожно. Проехала на карете мимо, потом зашла по калитке со стороны сада. Сашин голосок не умолкал, пока она была с ними. Но после отъезда тёти Эли Саша замкнулась в себе и скучала.
– Вот увидишь, не к добру это всё,– говорила Фёкла мужу.– Что-то должно случиться, моё сердце подсказывает,– говорила она в тревоге.
Фёкла Фёдоровна волновалась, любуясь Сашенькой. Стройная тоненькая фигурка девочки в наряде, специально сшитом Элей для праздника, была обворожительна. Атласное платье с широким поясом, вырезом, расшитым кру-жевами, подчёркивало красоту девочки. Уже было хорошо видно удивительное сходство Саши с княгиней Идой. Особенно глаза, что невозможно было не заметить.
Большую часть времени Саша читала. Серж сам подбирал ей нужные книги. Саша постепенно втянулась и во всём следовала наставлениям своих любимых ангелов. Она, волею Бога, была действительно их дочерью и достойна своих приёмных родителей.

Князь Александр вернулся из плавания. Он снова жил дома или в Михайловском замке, но часто ходил куда-то один. Глубоко задумавшись, прогуливался вдоль Лебяжьей канавки.
После одинокой прогулки сидел в своих комнатах и смотрел в одну точку. Он сильно скучал по княгине. Там, вда-ли, он забывался, увлечённый новыми странами, новыми впечатлениями. Здесь же чувства снова нахлынули на него.
Небольшая фотография Иды, её подарок ему, в маленькой, овальной золотой рамке на защёлках с сапфирами, лежала у него на ладони перед глазами. Он всегда брал её с собой, она была с ним и в походе в дальние страны.
Александр внимательно рассматривал глаза, волосы, которые он любил «выпускать на свободу», чувственные гу-бы, которые он так зацеловывал, что она убегала от него и шутливо пряталась. Он находил её,
и они, снова обнявшись, гуляли по зимнему саду. Или сидели на островке в беседке. Рядом на столике всегда стояла огромная ваза с фруктами. Они кормили друг друга, брызгая соком винограда в рот. От неожиданности она всегда смешно вздрагивала. И они смеялись. Затем её небесного цвета глаза-жемчужины вспыхивали новым ог-нём желания.
При этих воспоминаниях Александр глубоко вздохнул, глаза увлажнились. «Что с ней, где она?» – задавал он во-просы и сам боялся на них ответить.

Серж служил в Преображенском гвардейском полку. Он был не только высококультурным, но и честным, добросо-вестным человеком. Он переносил, наравне со всеми, тяготы лагерных сборов и маневров, никому из подчинен-ных не отдавал предпочтения. Постепенно он постиг всю глубину военного искусства.
Сергей ждал, когда Александр в очередной раз вернётся из плавания. Он знал, что рано или поздно кузен начнёт задавать ему вопросы. Он боялся этого разговора с ним. Серж и Эля так любили свою Сашеньку, что не смогли бы теперь с ней надолго расстаться.
«Поеду к Эле и Сержу. Они точно всё знают», – вдруг само собой пришло неожиданное решение. Он велел зало-жить карету. Оделся и вышел.
«Что творится с Александром?..– задавала себе вопрос Ольга Фёдоровна, глядя из окна и провожая глазами каре-ту. Что является причиной его плохого настроения?»
Она страдала сердечными припадками. Когда они гуляли с ним по Марсовому полю, Ольга Фёдоровна часто оста-навливалась и хваталась за грудь. Она была несказанно рада возвращению сына. Говорила,
что каждый раз сильно волновалась, пока не получала известие о том, что они прибыли благополучно в тот или иной порт Дальнего Востока.
Князю Александру также хотелось ответить любовью на любовь матери. Не его вина была, что тогда, когда он про-сил её позволить ему жениться, она отказала ему. Не позволила это сделать, не разрешила жениться на горячо любимой женщине, которая носила под сердцем его ребёнка.

Серж и Эля встретили гостя радушно. Стол в столовой был накрыт
к его приезду. На белой скатерти стоял суп раковый, пирожки, дикая коза, котлеты из кур, заливное из рыбы, жар-кое, дичь, салат и огурцы, здесь же был искусно приготовленный поваром стручковый горох,
а также сладкая сдоба к чаю и мороженое.
Эля и Серж подробно расспрашивали Александра. Сержа интересовало всё. Особенно он просил рассказать со всеми подробностями
о странах, в которых они были. Какие обычаи, чем кормят, какие приёмы устраивали они в честь прибытия гостя. О маршруте Александра Серж узнавал из газет. Теперь живые рассказы поражали и смешили. Они внимательно слу-шали, не отрывая восторженных глаз от гостя.
А тот сыпал меткими замечаниями и шутками, так что порой Эля заливалась смехом.
После обеда все пошли гулять по саду. Александр подошёл к скамейке у пруда и остановился, задумчиво глядя на воду. Серж догадывался о цели визита Александра, но ждал, когда он задаст свой главный вопрос и не торопил его.
После прогулки они перешли в малую столовую. Второй обед, перешедший плавно в ужин, был подан по-родственному, без церемоний. Горничные поставили на стол похлебку, пирожки, стерлядей паровых, телятину, заливное, жаркое из цыплят и дичи, спаржу, и традиционную для дома Сержа гурьевскую кашу.
Сергей понимал, что Александр должен узнать всё. Но в душе боялся этого разговора.
Когда они уединились в зале на диванах, а Эля вышла, Александр нетерпеливо, но с достоинством спросил:
– Серж, я многое знаю от надёжного источника, что произошло, но также и знаю, что всю правду мне расскажешь только ты.
– Я долго думал, Саша, и пришёл к мнению, что ты имеешь право знать, что же произошло тогда, когда ты срочно отбыл в плавание.
Вошла Эля и положила руку на плечо Александра, как бы успокаивая его и давая понять, что они всецело с ним, что бы ни произошло.
И Серж рассказал ему всё-всё подробно о той ночи, не утаив ничего
о ребёнке.
Александр слушал с волнением. Он вскакивал и ходил по залу, когда Сергей рассказывал ему, в каком состоянии нашёл ребёнка.
– Серж, она не могла бы поступить так со мной и с моим ребёнком,– это всё её супруг. Только он это сделал из ме-сти. Как он смел так жестоко обойтись с девочкой?! Он не простил Иде любовь
и связь со мной. Он не сделал бы так – побоялся бы. Но ему казалось, что он всё тщательно продумал и скрыл все следы. И никто никогда ничего не узнает…
– Поверь, Александр, Ида была при смерти. Всем говорили, что она больна тифом. От врача я узнал, что из-за преждевременных родов
у княгини было заражение крови.
Скрывая факт родов, они даже волосы ей коротко остригли, чтобы убедить её и всех остальных, что сделали это из-за болезни тифом.
– Боже мой! Я должен её видеть!
– Кого?! – одновременно спросили Эля и Серж, испугавшись его поспешности.
– Мою дочь! Какое имя вы ей дали? Где она? Безопасно ли ей там после того, что так обошлись с ней?
– О, сколько вопросов ты задаёшь!.. На все мы тебе не ответим при всём нашем желании. Мы перестраховались: ожидали, что кто-то повторно обыщет склеп. И, на всякий случай, я оставил там людей под видом работников кладбища. И наши опасения оправдались. Они её ищут.
– Ребёнок в опасности, что он себе позволяет! – заволновался Александр.
– Будем надеяться, что опасность миновала. После того, как привезли девочку, мы ещё раз съездили туда. Отвез-ли завёрнутую кружевную простынь и всё остальное вместе с корзиной.
Поставили точно так же, как было. Укрыли тем же тёмным бархатом. Несколько дней мои люди наблюдали. К склепу приехали женщина и мужчина. Нет, не те,- увидев красноречиво сжавшийся кулак Александра, быстро по-вторил Серж,– не те, которые оставили там, в ту ночь, корзину. Совершенно другие. По описанию доверенных мне лиц люди эти были не простые – одна из них, похоже, была повитуха, которая принимала роды, а вторая женщина – верная помощница и доверенное лицо мужа княгини. Они забрали корзину, а её содержимое прико-пали рядом со склепом и сразу уехали.
– Твои люди проследили – куда?
– Да, на дачу княгини Иды. Там у них полный отчёт принял её муж.
Профессора Боткина в ту ночь к княгине вызвали поздно – лишь
тогда, когда не смогли справиться с температурой.
– В какую из ночей это произошло? – спросил Александр.
– Так вот в ту ночь и произошло, когда я сменил тебя у её дома,–
ответил Серж.
Эля то и дело подходила к двери и приоткрывала её, потом позвала Андрея, помощника Сержа и приказала быть у дверей. В какой-то
момент ей показалось, что портьера шевельнулась, и она уловила тень человека, удаляющегося по коридору.
Эля перекрестилась. «Может, показалось, мне уже всюду мерещатся заговорщики и преследователи…»
– Вы мне покажете её? Я буду заботиться о ребёнке. Она ни в чем не должна нуждаться.
– Конечно, но мы подготовим встречу. Продумаем, как лучше это сделать… Только позже: Сашенька весьма сооб-разительная и впечатлительная, – пояснил Серж.  А ещё нужно соблюсти меры предосторожности.
– Я найду для Александры,– князь сделал паузу, осознавая в этот миг, что его дочь носит его имя, и продолжил,– найду безопасное и достойное место для проживания…– Опять пауза. И уже с твёрдостью в голосе закончил: – …ребёнку родовой Императорской крови! Никто не имеет права покушаться на её жизнь! Эля, как ты думаешь, Ида вспоминала меня всё это время?
– Ты же знаешь, что она сильно обижена… Характер у неё ещё тот, кровь горячая, её не сломаешь! Но я-то вижу, что когда она начинает говорить о тебе, то глаза её наполняются слезами. Она сразу отворачивается, чтобы скрыть свои чувства. А муж зорко следит за её самочувствием. Кстати, отец Иды передал ему через Сенат звание князя и все титулы свои. Хотя они подолгу живут врозь.
– Я слышал, что она болела, потеряла ребёнка и долго никуда не выезжала. Потом уехала в своё имение под Москвой, Архангельское с мужем и сыном. Внешне счастливая жена и мать.
– Это светские сплетни – про тиф, про ребёнка… досужие светские кумушки всё разложили и расписали про неё,– в сердцах заметила Эля.– Знаешь, Саша, она так часто меняет места своего пребывания, что создаётся впечатление, будто она не может долго жить на одном месте. Но ведь верно говорят: «От себя не убежишь». Любит она тебя, безнадёжно любит. Сознавая, что вы не сможете пожениться, всё равно любит. Какое-то время замкнулась, не выезжала, впала в меланхолию. Но характер и воля победили. Мы с ней занимаемся благотворительностью
и часто видимся.– Уловив главный  вопрос в глазах Александра, она предупредительно ответила и на него: – Нет, о Сашеньке мы ей не говорим. Мы с Сержем решили, что это было бы очень опрометчиво. Характер у княгини кру-той и чувства матери она бы скрыть не смогла.
Александр сидел, опустив голову на руки. От избытка новостей сердце его билось учащенно.
Серж давно прилёг на кушетку, у него разболелась спина. Он не мог долго сидеть. Корсет, который поддерживал его тело, впивался больно в поясницу, он бледнел, превозмогая боль. Когда же боль становилась невыносимой, он уходил подальше от людей, чтобы не видели его страданий.
Эля поняла, что Александру тоже нужно побыть одному и всё обдумать. Она вышла в боковую дверь и распоряди-лась подать карету.
Князь ехал домой в смятении чувств.

Тётю Элю и дядю Сержа Александра называла ангелами. И всегда, сдержанная в обычное время, с их возвраще-нием она сияла. Тётя Эля при встрече с ней сама светилась какой-то неземной красотой и обращалась к Сашеньке с неизменным вопросом:
– А где моя девочка-сияние, где мой ангелочек?
– Ангелы, ангелы, няня, мои ангелы приехали,– доносился её голосок в огромных сводах комнат,– как я соскучи-лась!..
Подарки, которые они привозили, она оставляла на потом.
Дядя Серж был высокого роста, со стройным станом, белокурый,
с тонкими чертами лица. Красивые светло-зелёные глаза как будто жёстко смотрели из-под его белесых бровей. Но было это чисто внешне, обманчиво. Однако иногда люди оставались с ошибочным впечатлением, принимая сдержанность за высокомерие. Мало было тех, кто способен был постичь благородство его души.
Только два близких ему человека поняли и приняли его добрую ранимую душу – Эля и Сашенька. «Ангелом добро-ты» называла его Саша, приседая перед ним в реверансе и наклоняя головку с красивой заколкой, которую он же ей и подарил. Поворачивала голову в его сторону всегда так, чтобы он видел свой подарок.
– Маленькая шалунья! – говорил дядя Серж и вручал ей очередную золотую безделушку. Он дарил их ей и Элле часто и много. Любил
их баловать.
Супруги провели многие часы в собственной домашней церкви,
по очереди сообщая ребёнку первые понятия о Боге.
Ну а вечером, сидя на большой, с красивым балдахином кровати, Александра подолгу рассматривала подарки. Она не торопилась выпускать их из своих рук: они же хранили тепло ладоней её ангелов, которые подарили ей жизнь. Только после этого Сашенька ложились спать. Подарки она раскладывала рядом, чтобы, засыпая, видеть их. Няня,
когда Саша уже крепко спала, забирала подарки и складывала рядом на туалетный столик с резными ножками. Платья, купленные и привезённые тётей Элей, развешивала на спинку стула, обшитого сатином
и атласом. Утром Сашенька должна была хорошенько рассмотреть их и примерить.
Разговор с Александрой о настоящих родителях Серж решил составить сам. Долго и обстоятельно продумывал, как это сделать, чтобы не ранить впечатлительную душу девочки. Но после разговора с Александром, помня его просьбу о встрече с дочерью, он наконец решился.

Серж пригласил Сашу в свой кабинет, усадил напротив и заговорил, глядя в окно сада:
– Александра, ты уже взрослая девочка и должна знать свою семью, свои корни.
Таким серьёзным дядю Сержа Саша ещё не видела, хотя он часто беседовал с ней. У неё на глазах непроизвольно выступили слёзы. Она часто-часто заморгала глазками, чувствуя, что слёзы вот-вот польются. Ей было неловко от-того, что она проявила такую слабость. И вместе
с тем сердечко застучало быстро-быстро: перед ней приоткрывают завесу тайны, о которой она иногда думала. Александра осознавала,
что ей не всё рассказывают, что с раннего детства выстроен некий барьер к словам – «папа» и «мама».
– У меня вы…– она запнулась, увидев предостережение в глазах дяди Сержа, которое просило её не продолжать, а выслушать его.
И Саша замолчала, опустила глаза, нижняя губка у неё дрожала. Но через некоторое время она успокоилась и при-готовилась слушать.
– Мы – твоя семья. Это – безусловно,– сказал дядя Серж и сделал многозначительную паузу.– Но у тебя, как и у каждого ребёнка, есть родные тебе люди, которые являются твоими родителями,– мама и папа. Ты, как достойная дочь, можешь гордиться ими. Может быть, не так часто видеть в силу сложившихся обстоятельств. Но безусловно любить их, как и они тебя любят и все мы, твоя семья, тебя любим.
Саша ещё ниже опустила голову. Ей казалось, что какое-то горе нависло над ней вместе со словами дяди Сержа.
– Через несколько дней,– продолжил ровным голосом дядя Серж,–
я устрою встречу тебе с твоим отцом.
Саша подняла глаза, полные слёз, и приложила всё своё старание, чтобы понять нечто большее, чем говорил ей дядя Серж. Но глаза их встретились, и дядя Серж очень спокойным голосом, положив её ладошку в свою руку, за-кончил этот трудный для них разговор:
– Вот и всё, что я вам, Александра, намеревался сказать. Вас скоро известят и приготовят,– почему-то, даже для себя, неожиданно сказал «вы» Сашеньке дядя Серж.
Князь позвонил. Пришла её гувернантка Элиза и повела девочку на урок. Но Сашенька ничего не слышала, была взволнована и попросила отвести её в спальню, сославшись на головную боль. Всё остальное время, до встречи, она думала и мечтала. Природное воображение подсказывало ей всё новые и новые сцены этой встречи.

Через три дня за Александрой явился камердинер князя. Это было
в семь часов утра. Он приехал в одной из тех легких, изящных карет,
в которых обычно разъезжают по парку. В карету была запряжена пара великолепных лошадей. Вместе с Сашей поехала няня, которая с самого рождения неотлучно находилась при Александре. Она оделась сама
и очень тщательно одела ребёнка. И они поехали на встречу, которую организовал дядя Серж.
Привезли их в Александровский дворец. Это название ему дали потому, что он был построен для Александра I по приказанию Императрицы Екатерины II. Строили его согласно рисункам и планам прекрасного итальянского архи-тектора.
Дворец этот замечателен изяществом и редкой гармонией частей. Нижний этаж занимал обыкновенно Великий князь Николай со своей августейшей супругой. В тот момент все Их Высочества были в отсутствии. Предназначен-ное помещение находилось во втором этаже и соприкасалось с длинной открытой галереей, выходившей в сто-ловую и служившей хорами для музыкантов во время больших обедов. Из всех окон этого помещения открывался прелестный вид – парк и Императорский дворец в ста шагах от Александровского дворца. В помещении был при-готовлен изящно поданный завтрак с корзинами фруктов, редких в России даже летом.
Няня и маленькая Саша были совсем одни в громадном дворце, не считая придворной прислуги: горничных уда-лили на время посещения. После завтрака они прошли по залу, рассматривая картины и гобелены.
Вошёл камердинер и повёл Сашу вдоль стены, продолжавшей галерею художественных полотен. В окна бил силь-ный солнечный свет. Лицо высокого мужчины, стоявшего у окна, Александра не смогла разглядеть. Мужчина по-здоровался с ней на английском языке.
Она слегка дотронулась руками до розового платьица, перетянутого перевитой лентой и обшитого нежными кру-жевами. Сверху на платьице был расшитый золотыми нитями бархатный лиф. Наклонив голову
с кудрями, собранными в красивый пучок, Саша сделала лёгкий реверанс в сторону стоявшего человека.
Как ему хотелось подойти, обнять дочь, расцеловать эти пытливые небесные, с серым отливом жемчужины, род-ные глазки! Но он знал, что очень много глаз и ушей имеет этот зал. Поэтому говорил намеренно на английском языке.
Девочка, получившая строгие инструкции поведения с этим человеком от дяди Сержа, тоже отвечала на вопросы сдержанно и тихо. На самом деле Сашеньке в самые первые минуты хотелось побежать, обхватить отца за шею и крепко обнять. И назвать его, как она хотела много-много раз, словом, произнесённым накануне шёпотом в тем-ноте спальни: «Папа, папа…»
Отец, задавая вопросы дочери – самые простые, видел, что Саша со всей серьёзностью отвечает на них. Он слу-шал бы этот голосок вечно. Тембр голоса напоминал ему мелодичные вибрации любимой женщины.
Сердце его учащенно билось при этом разговоре. Обменялись они с Сашенькой ещё несколькими фразами и ка-мердинер, увёл девочку
к няне. Та же коляска отвезла их домой.
Сашенька убежала к себе в спальню и, нарушая все режимы и запреты, упала лицом в подушки и разрыдалась.
Эта встреча стала вторым в её жизни большим горем после потери Тауэра. К вечеру у неё поднялась температура. Девочка бредила и повторяла (делая ударение на второй слог в слове «папа»): «Папа, я не понравилась вам…» Няня была напугана до полусмерти.
Саша металась на кровати, яркий румянец на щеках усиливался. Когда приехала Эля, девочка была совсем боль-ной – с высочайшей температурой и в забытьи. Она находилась в плену сказочных видений. Может, маленький организм таким образом отвлекал её от душевных страданий при сдержанной и чопорной встрече с родным от-цом. Маленький мозг преподносил ей яркие, милые, увлекательные картинки. Полоски, пятна и трещинки на леп-ном потолке превращались в бесконечно разнообразные рисунки. С карнизов будто свисали камеи и на мягком сером фоне они двигались, двигались куда-то. Картинки сменяли одна другую и были восхитительны.
Вдали виднелся замок с башнями. Там двигалась карета, запряженная шестью белыми тонконогими с красивой гривой, заплетённой в косички, лошадьми. Для кареты приготовили подъемный мост надо рвом, заполненным водой.
Перед замком был красивый луг, на нём росли удивительной красоты цветы. Вот уже другая кавалькада выезжала из ворот замка, а там охотники с соколами на запястьях и изящные смуглые всадницы в длинных платьях, шлейфы которых волочились по земле в пыли.
На пути у них было синее-синее озеро, по которому плавали легкие парусные корабли и яхты с разноцветными парусами. Саша увидела
в дымке озера острова, на которых росли высокие деревья и летали удивительной красоты птицы. Лица этих птиц были человеческие. Пушистые облака проплывали по небу, в них она видела лёгких ангелов в белых красивых одеждах, а крылья у них были белоснежные, как у лебедей. Они медленно порхали с облака на облако. Один ан-гел с лицом тёти Эли протянул к ней крылья и укрыл её.
В какой-то миг ей даже показалось, что она видит высокую решетку, за которой посреди прекрасного сада, полно-го цветов, стоит великолепный терем, а в окне она видит своего отца, который холодно смотрит на неё. Вдруг это лицо закрыли руки, они такие знакомые и добрые. Рядом стоял ангел с лицом дяди Сержа. И она сразу успокои-лась.
Балдахин над её кроватью и хлопчатобумажные драпировки также рождали фантастические картины в её вообра-жении. Саша с увлечением рассматривала этот незнакомый ей мир.

Вызвали лейб-гвардейского врача. Вскоре он прибыл. Покачав головой, сказал:
– Видимых причин болезни я не вижу.
Снизили температуру, и вскоре Саша уснула.
Дядя Серж всю ночь не отходил от её постели. Когда она проснулась, то увидела, что «её ангел» спит рядом в кресле, положив ноги на стул.
Радость и восторг переполнили её душу. Она тихо поднялась, чтобы не разбудить его. На цыпочках подошла к креслу и, совсем повзрослевшая за эти сутки, она поцеловала своего ангела-хранителя в висок.
Она больше не чувствовала, что её не любят, что она совсем одна. Она видела тревогу и заботу дяди Сержа и тёти Эли. Рядом были горячо любимые ангелы. А ещё, проснувшись, она обнаружила рядом на подушке образок Иоанна Крестителя, отлитый из жёлтого металла. Дядя Серж привёз его из Палестины. Когда-то она часто разгля-дывала его
и прижимала к своему сердечку. Дорогой предмет теперь лежал на том месте, где ей родители оставляли обычно подарки. Она взяла в руку образок и поцеловала.
При содействии великого князя Сергея Александровича производились археологические раскопки в Иерусалиме. Они подтвердили историческую подлинность местоположения Голгофы. Были открыты остатки древних городских стен и ворот времен земной жизни Спасителя. Русские археологи называли Сергея Александровича Великим Кня-зем от археологии.
Великокняжеская чета в 1888 году ездила в Палестину на освящение храма Марии Магдалины в Гефсиманском саду. Этот храм возводился на средства Александра III и его братьев Сергея и Павла в память об их матери – импе-ратрице Марии Александровне.
После церемонии освящения Великая княгиня Елизавета Фёдоровна высказала пожелание – быть похороненной именно здесь.

После встречи с маленькой Сашей у Александра не осталось сомнения, что это действительно их с Идой дочь. Гла-за девочки были точной копией её матери, княгини Иды. Его особенно поразило то, что поворот головы и походка каким-то удивительным образом унаследованы от его матери, красавицы княгини Ольги Фёдоровны. Отметив эти нюансы, Александр при первой встрече чётко осознал, что перед ним его родная дочь. Их дочь, которую чуть не погубили при рождении. Эти размышления роились у него в голове, когда он ехал снова к Сержу, чтобы обсудить с ним дальнейшую судьбу своей дочери.
Они расположились в глубине кабинета Сержа – у окон в сад.
– Я долго думал и решил, что княгиня Ида не должна знать ничего об Александре, пока – во всяком случае. Но есть люди, которые вольно или невольно владеют информацией.
– Эти люди надёжные, и они доказали преданность нашему дому. Более того, они относятся к Сашеньке так же искренне, как бы относились к своему ребёнку. Поверь, я всё это держу в поле зрения. Я достаточно приблизил этого человека, чтобы влиять на его поступки.
– А семьи, принимавшие активное участие в этом вопросе, мы найдём возможность достойно отблагодарить и оценить их заслуги и преданность,– согласился с Сержем князь Александр.
Серж с Александром решили, что для девочки будет безопаснее носить другую фамилию, нежели отца или мате-ри,– пока, по крайней мере. И честь дома не будет притчей во языцех. Также будет безопаснее отвезти её в Иль-инское.
– Тогда сделаем так: нужно Александра Максимовича и Фёклу Фёдоровну в целях безопасности Саши пока огра-дить от общения с ней. Учитывая уже два покушения на её жизнь. А потом введём в курс Государя и решим всё.

Через несколько дней Сашу на поезде, в отдельном вагоне, отвезли в Ильинское.
    Ильинское находилось за пределами Москвы. Там были ещё дети, родственники дяди Сержа, но они были все младше Саши. Иногда их вывозили из Ильинского, и они проводили время в другом загородном дворце дяди Сергея – в Усове.
У дяди Сержа и тёти Эли не было своих детей. Их отношение друг
к другу отличалось подчеркнутой нежностью, которая покоилась на том, что тётя Эля спокойно принимала реше-ния дяди Сержа по всем вопросам – серьезным и не очень. Они редко демонстрировали свои истинные чувства и никогда не шли на доверительные разговоры. Были гордые и закрытые для чужих людей.
Тётя Эля приняла православную веру всей душой. Она стремилась
к тому, чтобы во всём помогать своему мужу. Обращение после замужества в православную религию было осо-знанным, продуманным
и взвешенным решением тёти Эли. И эта уверенность в правильности её решения с каждым годом возрастала. Она проявляла всё больший интерес к формам и обрядам православия. Сначала боялась: думала, что переход в православную веру будет трудным и долгим. Оказалось, все её страхи были напрасны. Помазание прошло спо-койно и просто.
Сам дядя Серж был религиозным человеком и добросовестно соблюдал все православные обряды. Александра с детства привыкла делать так же, во всём следовала своим любимым приёмным родителям –
дяде Сержу и тёте Эле.
Её постоянно перевозили то в Царское Село, то обратно. Подолгу они нигде не задерживались.
Дядя Серж был неповторимой личностью. Его характер был непостижимым для обычного человека. В 1891 году он был назначен Александром III генерал-губернатором Москвы. Он мечтал об этом. Ещё раньше он строил планы и продумывал, как он будет править этим древним городом. Он обладал на этом посту огромной властью и влияни-ем, и его преданность своему долгу была абсолютной. Даже находясь за городом на отдыхе, он постоянно при-нимал курьеров из Москвы и давал аудиенции.
Тётя Эля на новом месте стала необычайно почитаема и любима. Жила она так же, как в Санкт-Петербурге, и в свободное от светских обязанностей время занималась благотворительностью. У неё в доме жили, помимо Саши, дети брата Сержа. Она уделяла им много времени. Делала она это незаметно и ненавязчиво. Её распоряжения относительно учёбы, воспитания и содержания детей были кратки и содержательны. Однажды установленный дядей Сержем режим неукоснительно исполнялся ежедневно всеми.
Жена Поля, брата дяди Сержа, умерла при родах и дети большее время жили вместе с ними. Это произошло в Ильинском. Одна из комнат имения была после этого закрыта на ключ. Доступ туда всем был запрещён.
Дети дяди Поля постоянно приезжали на лето в имение дяди Сержа.
Дядя Серж очень редко был раздосадованным или сердитым. Но, когда это происходило, то его губы сжимались в жёсткую прямую линию, а глаза превращались в маленькие холодные светлые точки. Холодным и непреклонным был он тогда, когда, невзирая на его приказания, кто-нибудь или что-нибудь нарушали привычный порядок. Де-тей в большей части это не касалось, к ним он был добр. Но, несмотря на это, он требовал от Сашеньки так же, как и от всех домашних или свиты, безусловного строгого послушания.
Загородное имение представляло собой крестьянское хозяйство. Всем этим хозяйством руководил дядя Серж. Он не допускал ни малейшего сбоя личной жизни в Ильинском и не разрешал противоречить его решениям. Склон-ный к самоанализу, чрезвычайно неуверенный в себе, спрятавший внутрь свое собственное «я» и порывы чрез-мерной чувствительности, он поступал исключительно в соответствии с установленными правилами поведения и монархическими убеждениями.
Те немногие, кто хорошо его знал, были глубоко преданы ему,
но даже близкие боялись его, даже дети иногда тоже его побаивались. Он по-своему глубоко любил детей. Всех, кого они с Элей приняли, как родных и воспитывали, как своих. Некоторые дети приезжали на лето, зимой уезжа-ли в Санкт-Петербург или в Москву в свои дома и дворцы.
Он любил, когда они были рядом, и посвящал им большую часть своего времени. Всегда ревностно следил за их развитием. Но он всегда знал, до какой степени их с Элей любила Сашенька. В отличие от других – это с самого раннего детства был их ребёнок.
Эля, высокая, стройная блондинка, обладала чертами исключительного изящества и чистоты. У неё были серо-голубые глаза с родинкой в одном из них, эффект от её взгляда был необыкновенный. Саша всегда с интересом смотрела на эту родинку, пока тётя Эля, почувствовав её пристальный взгляд, со смехом не закрывала веером или ладонью глаз.
В Ильинском тётя Эля также много внимания уделяла своей внешности. Она неукоснительно следила за модой, но не следовала ей слепо.
У неё был безукоризненный вкус. Предпочитала расцветку или фасон из тех, которые подходили ей, часто разра-батывала модели сама. Тётя Эля хорошо рисовала. Сашенька подсаживалась рядом к её рабочему столу и тоже рисовала разные платья и оборочки на них. Тётя Эля делала сначала наброски, а затем раскрашивала их акваре-лью. Саша в точности повторяла то же самое. На столе тёти Эли лежали свежие журналы «Вестник моды». У тёти Эли была своя особая манера и свой стиль. Всё это выгодно отличало её от остальных дам. Наряды её не повто-рялись, и она с большим изяществом носила их.
Дядя Серж любил свою жену. Он видел в ней прежде всего своего единомышленника во всех вопросах жизни. Дядя Серж очень хорошо разбирался в драгоценных камнях. Он сразу называл камень. И знал происхождение и родину каждого. А дарил он их тёте Эле во множестве, так что почти к каждому туалету у неё был сочетающийся с ним гарнитур.
Эля следила за тем, чтобы всё в Ильинском было заведено так же, как при дворе в Санкт-Петербурге. Церемония одевания была совершенно, как во дворце. Она занимала у неё много времени. За нарядами была отдельная смотрительница гардероба. Сначала она приносила белое батистовое бельё с кружевами в корзине, обитой внут-ри атласом безупречной белизны. В другой корзине, обитой розовым атласом, лежали другие принадлежности. Наконец наполняли тазики горячей водой, в них клали вербену. Ванна, наполненная горячей водой, благоухала розовыми лепестками.
Косметика в те времена в России отсутствовала. Для ухода за кожей тётя Эля использовала природные материа-лы. Лосьон делала сама из смеси огуречного сока и свежей сметаны. Румянами тётя Эля не пользовалась, считала их чем-то неприличным. Только женщины лёгкого поведения так явно использовали румяна и сурьму. Макияж на лице тёти Эли был невидимым. Он слегка подчёркивал выразительность её красивых глаз и губ. Кожа лица и тела не видела прямых солнечных лучей: она никогда не позволяла летнему солнцу коснуться кожи, защищая её вся-кий раз, когда выходила на улицу, густой шелковой вуалью и зелёным шёлковым зонтиком.
Горничные и прислуга помогали тёте Эле снимать верхнюю одежду перед приёмом ванны. После этого она входи-ла в святая святых – пахнущую разными ароматами ванную комнату. Одежда её, предназначенная для выхода на обед, была разложена в том порядке, в котором она
и надевалась. Вся свита ждала выхода тёти Эли. Когда плеск в ванной замолкал, тётя Эля, укутавшись в мягкую простыню, промокала остатки воды и надевала корсет. Только после этого открывалась дверь. Горничные быстро подходили по очереди с одеждами, у каждой из них была своя функция.
У тёти Эли рядом с ванной было в комнате большое зеркало, в которое она могла видеть себя со всех сторон. Оно состояло из трёх двигающихся частей. Незначительные штрихи она делала своими руками.
И процедура завершалась.
Волосы укладывала специально обученная горничная. Ногти тёти Эли были ухоженные, плоские и отполированы до блеска.
Тётя Эля говорила Саше, какие драгоценности она намеревается надеть. Саша, довольная её поручением, с огромным удовольствием от доверенной ей миссии, вместе с горничной, отвечающей за драгоценности, шла к её футлярам и шкатулкам. Их количеству мог позавидовать лучший ювелирный магазин Санкт-Петербурга. Она хоро-шо знала эти украшения. Тётя Эля позволяла ей перебирать их. Иногда они это делали вместе с ней. Тётя Эля рас-сказывала Саше историю каждой драгоценности – кто и по какому случаю ей подарил. В основном дарил дядя Серж, но были и старинные гарнитуры, перешедшие по наследству.
Вскоре дядя Серж с привычной точностью стучался в дверь, чтобы сказать, что ужин готов.

Однажды Сашенька увидела своего ангела – тётю Элю в бальном платье с парчовым шлейфом в сверкающих дра-гоценностях. Поражённая зрелищем, Александра долго не могла заснуть: мечтала, как когда-нибудь тоже поедет на бал. А пока эта маленькая «святая земля» – Ильинское – посреди огромных просторов, которая так ласково приняла Александру, навсегда останется той крепкой нитью, которая связывает её с родной землей – с Россией. Имение Ильинское – это тысяча гектаров земли. Оно граничило с Москвой-рекой и находилось приблизительно в 60 километрах от Москвы. Это не было тем великолепным поместьем, которыми изобиловали владения богатых людей того времени. Наоборот, в Ильинском не было ничего от того, что превозносили в своих дворцах знатные фамилии России. Это был скромный дворец с многочисленными постройками со смешными названиями. У каж-дой постройки было своё назначение. Ильинское было последним пристанищем для жены Александра II, Марии Александровны, нуждавшейся
в уединении вдали от светской суеты. Оно служило убежищем от утомительных церемоний придворной жизни и слухов.
Дом был сделан из дубовых брёвен и досок. Он не был слишком просторным – с небольшим количеством комнат – и не претендовал
на какой-либо стиль. Но всё было продумано для удобной жизни.
Имение не имело своего дохода; наоборот, расходовались огромные средства на его содержание. Дядя Серж любил красивых лошадей. Исидор, племянник князя Александра Максимовича Бородина, который
со своим дядей занимался коневодством, подарил ему арденнского жеребца, единственного в России. А также журнал о коневодстве, который его дядя издавал и сам же переводил на французский язык.
Дядя Серж любил заниматься разведением коров. И порода их в Ильинском была светло-бежевая швейцарская.
Строительство и перестройки в имении занимали много времени. Каждый раз планировалось то одно, то другое. То теплица была не так к солнцу повернута, то голштинским коровам требовались отдельные стойла и помеще-ния. А птичник, куда Саша любила каждый день ходить,– это была вообще отдельная тема для дяди Сержа, там бесконечно перестраивали, подвешивали и расставляли новые поилки. Какие красавцы петухи там жили! С рас-цветкой их оперения разве что радуга могла сравниться на небе.
Строилась новая школа, и дети ходили туда играть в учителей, когда рабочие уходили. Запах там был удивитель-ный: Саша на всю жизнь запомнила аромат древесной стружки.
Фруктовые сады, огороды, а также большие поля цветов, выращивали возле дома.
Семья часто переезжала то в Усово, то в Ильинское, то в Санкт-Петербург или в Царское Село. Казалось, целая де-ревня снялась с места и переезжает – столько было челяди и свиты. Если учесть, что все праздничные столы зака-зывались на триста человек, то можно предположить, что это был за поезд во время переезда.
Тёте Эле постоянно нужны были три женщины в качестве прислуги
и одна портниха, не считая горничных. Всеми этими людьми руководила смотрительница гардероба. В обязан-ность ей вменялось следить, чтобы дом был в чистоте. Также содержать кухню и посуду в порядке, нанимать слу-жанок, делать закупки, оплачивать счета портных и модисток, хранить ключи от шкатулок с драгоценностями.
У дяди Сержа было четыре камердинера; они работали посменно – по неделе каждый. Под началом главного управляющего имением были: ливрейные лакеи, судомойки, фонарщики, садовники, сторожа, птичники, конюхи и много других работников. Конюшня вместе
с кучерами, конюхами и грумами была поручена человеку, который только этим и занимался.
Железнодорожная станция, с которой приезжали в Ильинское, называлась Одинцово. Удивительно благоприят-ное место. Именно оттуда начинался путь домой, который так любила Сашенька. Когда её нога ступала на плат-форму станции, ей всегда хотелось сказать, как говорил дядя Серж: «Ну вот мы и дома!»
Кучер Андрей, с которым дядя Серж нашёл Сашеньку, приезжал
их встречать. Он сидел на облучке красивой кареты. А в неё были
запряжены три лошади. Андрей умудрялся держать вожжи в одной руке и управлять лошадьми. Другой рукой он приподнимал неизменную фетровую шляпу – ему приходилось на всём пути бесконечно здороваться. В округе все знали его. Он всегда встречал Сашу с гувернанткой в белой шёлковой рубахе. Обязательным атрибутом одежды был жилет. Так как у него болела спина, он не столько для шика, сколько
от боли повязывал вокруг тучной талии вязанный из белой овечьей шерсти длинный кушак. Раза три вокруг талии обернёт и ещё оставались концы.
Его добрые глаза первыми видели Сашу, сходившую по ступенькам.
– С приездом, барышня Александра! – учтиво кланялся он Саше.
Когда они с Элизой занимали места в карете, только тогда он надевал свою шляпу. Его аккуратно смазанные во-лосы были подстрижены
и прикрывали затылок.
Андрей садился впереди на своё специальное место с мягким верхом и разводил в стороны руки. Затем резко со-единял их и взмахом и давал знак лошадям: «Но, родимые, пошли!» Лошади сначала медленно трогались и вы-езжали за ограду станции. Дальше была небольшая деревня, поэтому ехали шагом.
Момент, когда Андрей подстегнёт лошадей, Саша ждала с замирание сердца. Вот он наклонялся слегка вперёд, затем подстегивал их, и они неслись во весь опор. Коренная лошадь шла сразу крупной рысью, качая большим хомутом из стороны в сторону. С боков бежали галопом пристяжные лошади. Они, как будто рассекая встречную струю воздуха, нагнули головы, изогнув шеи. На дуге весело звенели колокольчики, как будто извещая округу, что Саша вернулась наконец домой. Песчаная дорога извивалась и бежала быстро, мелькая среди полей, с любимы-ми Сашиными полевыми колокольчиками и другими цветами.
Андрей натягивал вожжи на себя и останавливал карету. Саша должна была нарвать цветы тёте Эле и дяде Сержу. Стебли маленьких букетиков нагревались в её руке по дороге в Ильинское.
Пшеница, еще незрелая, была так высока, что доставала до кареты. Теплый ветерок волновал колосья, и по полю пробегали длинные волны. Саша полной грудью вдыхала в себя родные и любимые ароматы полей.
Дальше был небольшой сосновый лес, потом карета выезжала на широкое поле цветов. С этого места было видно крышу Ильинского. Имение было скрыто вековыми деревьями. Внизу, извиваясь ужом, бежала речка.
Когда пересекли луг, Андрей придержал лошадей. Впереди был мост, который бесконечно нарушало наводнение. Он был деревянный, сплошной, а иногда и плавающий. И вот копыта лошадей простучали по мосту, лошади шум-но дышали и фыркали. Они размахивали хвостами,
отгоняя слепней.
Андрей с большой осторожностью ехал по деревне, потому что дети крестьян, в одних коротких рубахах, могли играть прямо в горячей пыли на дороге. У единственного трактира стояли крестьянские лошади, привязанные за уздечку к длинной жердине. Внизу были поилки
с водой в корытах, выдолбленных из огромного бревна. Вокруг изб трава была вытоптана.
Ещё проехали немного – мимо деревенской церкви. И вот они –
широкие деревянные ворота Ильинского, распахнутые, чтобы принять карету. Андрей играючи объезжал столбы в воротах и въезжал в аллею. Рядами вдоль аллеи стояли огромные липы. Проехав по аллее, они оказывались ря-дом с домом. Дом утопал в потоках света. Солнечные лучи играли в его окнах.
Дядя Серж спешил навстречу Сашеньке. Всё это время, облокотившись на перила балкона, он стоял и смотрел из-под ладони вдоль аллеи. Так он всегда стоял, ожидая гостей со станции.
…Андрей, резко прижав локти, вмиг остановил тройку. Слуги в белых ливреях сбегали по ступенькам, чтобы по-мочь всем выйти из кареты.
Все они были рады вновь увидеть Сашу. Они искренне любили  всех членов семьи и хозяев дома. Окна были за-шторены от солнца. Букеты с цветами издавали сладкий пьянящий аромат. Было влажно – только что намыли по-лы. Всё было дома,  как всегда. Саша глубоко и с удовольствием вздохнула. Дядя Серж и тётя Эля заключали Сашу в свои нежные объятия.
После каменного дома Лобановых-Ростовских, где она жила некоторое время в Санкт-Петербурге с тётей Фёклой, здесь был рай на земле.
– Наконец-то вы здесь! – сказал дядя Серж, подавая руку Элизе – гувернантке Александры, присевшей в реверан-се.– Идите в ваши ком-
наты.
По длинному коридору он ввёл их в большую комнату Саши. Она выходила на небольшую террасу. Свежесть ца-рила в этой комнате, защищенной от солнечных лучей большим балконом второго этажа. Комнаты других детей, которые приезжали летом, были здесь же, по коридору справа и слева.
Саша весело болтала со своими ангелами, стараясь рассказать им всё и сразу. Тётя Эля слушала, улыбалась, глаза её красноречиво говорили, что они понимают её радость возвращения домой. Потом в спальне, перед сном она обняла Сашеньку, поцеловала и перекрестила на сон грядущий. Саша спокойно засыпала с мыслью: «Слава Богу, наконец-то я дома».

Утром Саша проснулась с ощущением праздника. Она долго лежала и боялась нарушить это состояние полного счастья
и покоя. Но она знала, что дядя Серж ждёт её. По заведённому в доме порядку они с ним после её долгого отсут-ствия делали обход всего хозяйства. Дядя Серж должен был показать ей все изменения, которые произошли в её отсутствие.
Саша быстро встала, умылась, почистила зубы. Горничная принесла ей новое, сшитое из хлопка платье с домаш-ними ручными кружевами. Это тётя Эля ждала её и сшила с портнихой деревенское платье. Она с удовольствием надела его. От платья исходил тонкий аромат цветов, трав и запах родного очага.
Дядя Серж, улыбаясь, ждал её у крыльца.
– Заспалась, соня, в деревне!..– пошутил он, целуя её в щёчку.
Как опытный гид он с хитрой улыбкой на лице подводил Сашу к перестроенной теплице. Ему очень нравилось, ко-гда она, всплеснув руками, говорила: «Чудо! Она не так стояла. Чудо, как хороша она стала!
Так теперь лучше. Очень уютно стоит».
Потом он показывал ей телят. Она считала их и смеялась, когда они перебегали на другое место и сбивали её со счета.
– Сколько вас много… стойте, маленькие, я вас посчитаю.
Дядя Серж смеялся вместе с ней и довольно потирал руки.
– О! Сколько хохлаток прибавилось,– разносился в утреннем воздухе звонкий голосок Саши у курятника.
В отгороженном от остальной части дома дворике и под навесами были гнёзда кур. Там Саша взяла корзину, ко-торая висела на привычном гвозде из сучка дерева и пошла собирать свежие яйца, которые приберегались специ-ально для неё. Их накануне не собирали. От такого количества она «ахала» и «охала», собирая их в корзину. Дядя Серж улыбался и с удовольствием наблюдал за ней.
«Как хорошо, что тогда поехали за женщиной с корзиной. Не было бы сейчас этого чудесного человечка – Сашень-ки...» Корзина вызвала в нём массу воспоминаний и ассоциаций. Его глаза увлажнялись. А из груди вырывался тяжёлый вздох.
После прогулки на свежем воздухе они пошли пить кофе на большом балконе. Здесь к ним присоединялась тётя Эля после своей часовой прогулки. Она любила помечтать и отдохнуть с утра в одиночестве. Но сегодня она вер-нулась раньше, чтобы полюбоваться хлопотами
Сержа и Саши во дворе.
Дядя Серж с утра просматривал новости в газетах. Тётя Эля –
английские иллюстрированные журналы и французские журналы мод. Она вырезала из них то, что привлекало её внимание, и коллекционировала эти картинки в альбомах, чтобы использовать их при рисовании эскизов для своего гардероба. Саша помогала ей, она то и дело обращала её внимание то на одну деталь, то на другую.
– Серж, а Санюшка-то у нас стала хорошо разбираться в моде.
– Ну что ж,– сказал шутливо дядя Серж,– теперь у меня будет две модницы в доме.
После этого у Александры начинались уроки, которые длились до одиннадцати часов. После уроков она с другими детьми выходила
в тень деревьев подышать и полюбоваться красотами сада.
Когда они повзрослели, им разрешили ходить на берег реки под присмотром гувернантки. Там можно было пере-одеться в купальный костюм. Старенькая, из досок, импровизированная кабинка на одного человека. Спуск к реке по гальке и песку был уложен старыми досками. Вода сделала их гладкими и скользкими. Дырочек в досках Саша боялась. Она думала, что из них что-нибудь выползет и укусит ногу. Вода была холодная и не очень чистая.
Здесь, на берегу, вбили столбы и к ним прибили  круглый ошкуренный маленький ствол дерева. За него можно было держаться, спускаясь к воде. У воды  было песчаное место. Песок привозили сюда из другого места у реки. Ноги, уставшие от спуска, с удовольствием ощущали горячий песок.
Правее на отмели, спасаясь от жары, лежали деревенские коровы, и крестьянские дети. Их крики и смех по реке разносились далеко, далеко.
Этот момент Саша будет всю жизнь хранить в своей памяти. Она будет вновь и вновь ощущать всю атмосферу Ильинского летом. Когда она, много лет спустя, уезжала отсюда, где бы не жила, закрывала глаза, и сразу пред-ставляла этот жаркий июльский полдень и ей всегда казалось, что она всё ещё слышит те звуки на реке.
После купания дети спешили возвратиться в дом, чтобы умыться, переодеться и подготовиться к обеду, так как дядя Серж неукоснительно придерживался строгого распорядка в таких вопросах. Ели после прогулки много и с удовольствием. Пить чай или кофе переходили на террасу, которая примыкала к столовой. Иногда пили чай на балконе тёти Эли.
Очень часто в Ильинское наезжали гости, чаще всего это были соседи, Лобановы-Ростовские, Голицины или Юсу-повы. Приезжали также Оболенские.
Тогда детей, чтобы они не разговаривали друг с другом, рассаживали по разным местам за большим столом. Как правило, обедало человек двадцать – тридцать. Гости почему-то любили расспрашивать детей. Дядя Серж внима-тельно слушал, как они общаются с гостями. Дети должны были серьёзно и обстоятельно отвечать на их вопросы. Нужно было говорить правильно и учтиво. Это была трудная обязанность для Саши. Но она выдерживала её на «отлично», судя по одобрительным взглядам дяди Сержа и тёти Эли. Это был экзамен для неё, а одобрение «её ангелов» – самая высокая оценка на этом испытании.
Это были замечательные минуты. Ветер приносил запахи цветов из сада и удивительную свежесть, ни с чем не-сравнимой загородной прелести жизни. Кофе пили маленькими глотками, затем, ещё ощущая его аромат во рту, подолгу смотрели в сад и молчали. Удивительные минуты покоя и абсолютного счастья.  Закончив пить кофе, все расходились отдыхать. Кто рисовал, кто читал, дядя Серж шёл в свою комнату на послеобеденный отдых. Он наслаждался редкими минутами отдыха. Сидя в мягком кресле, ноги клал на специальную скамейку. Тётя Эля уда-лялась в сад, в тень крытой террасы, где всегда было прохладно. Она любила рисовать в послеобеденное время, когда все, разморенные полуденным часом, отдыхали.
На мольберте был натянут холст, на нём уже были фрагменты будущего портрета Саши. Тётя Эля просила кого-нибудь из прислуги почитать ей. Сама она читала на русском плохо и не понимала реализма Фёдора Достоевско-го. Его книгу «Записки из мёртвого дома» она на протяжении большого отрезка времени – абзац за абзацем – пе-речитывала по нескольку раз, Она честно пыталась понять русскую классику, и ей это удавалось с огромным тру-дом. Чаще всего ей читала вслух одна из её придворных дам.
Страх тёти Эллы перед слишком реалистичными подробностями был так велик, что она не позволяла Сашеньке присутствовать при этом чтении!
Любовные романы французских классиков тётя Эля вообще не любила. «Легкомысленные образы героев рома-нов,– говорила тётя Эля,– портят вкус и вводят в заблуждение неокрепшие души молодых девушек». В этот пери-од она читала Саше только английские книги и весьма тщательно отбирала авторов.
Были выходные дни, и перед уходом на отдых дядя Серж отдал распоряжения по планам второй половины дня. Он любил, чтобы всё было спланировано, даже катание детей на лошадях или мулах.
Дядю Сержа все любили, и во время отдыха охраняли его покой.
В имении всё замолкало. Дом погружался в тишину. Удивительные были эти минуты. Если планы по какой-то при-чине менялись, дядя Серж расстраивался. Он не любил ничего откладывать на потом, педантичность и обязатель-ность дяди Сержа была возведена в культ.
Как только жара спадала, жизнь в округе снова входила в свой ритм: скрипели колёса карет, звонили колокольчи-ки, мычали коровы, блеяли овцы. Здесь всё было мило сердцу Саши.
Дядя Серж распорядился после сна запрячь низкий тарантас для детей. Все сели и поехали на прогулку вдоль ре-ки. Кучер учил детей управлять лошадьми. Он натягивал вожжи влево, лошади послушно шли влево, натягивал их вправо, они поворачивали вправо. Если вожжи немного тянул на себя, лошади останавливались. У детей это по-лучилось не сразу. Дядя Серж строго следил за тем, чтобы управлять попробовали все. Если вожжи кому-то попа-дали в руки, с ними расставались неохотно. С детства, ещё в доме Александра Максимовича, Саша любила бывать в конюшне. Особенно в то время, когда там родились маленькие жеребята. Когда поводья оказывались у неё в руках, то отнять их было у неё  трудно. Приходилось убеждать, что все по очереди и по времени успеют за время прогулки научиться ездить ещё и на лёгкой прогулочной коляске. Когда же все возвращались домой, то разгово-рам
о том, как они ловко управляли лошадьми, не было конца.
В полдник иногда ездили к соседям на чай. Особенно любили бывать у Юсуповых. Тётя Ида поставила на стол разные сладости и вкусности. Она распорядилась, чтобы к их приезду испекли шарлотку.
Однажды, будучи у них, они весело болтали за столом, так как у соседей было им более комфортно: никто не одёргивал их и не останавливал их разговоры. Сашенька что-то весело рассказывала, а потом засмеялась. Коло-кольчиком разнёсся по комнатам её смех. В это время Саша посмотрела на горничную, которая ставила чашку с чаем для Саши. Варвара вздрогнула и уронила поднос. Чашка с горячим чаем разлилась на скатерть. Саша в испуге вскочила. Подошла княгиня Ида.
– Ты испугалась, девочка моя. Не бойся, всё хорошо. Варвара сейчас соберёт новый стол. Она подняла подборо-док Саши рукой. И в этот момент глаза их встретились. Глаза девочки были,  как отражение её глаз в зеркале. Го-лова княгини Иды закружилась. Ей вдруг показалось, что она увидела что-то до боли родное и знакомое в лице Сашеньки. Сердце её, материнское сердце, что-то почувствовало на долю секунды, и она тут же потеряла нить своей мысли.
– Простите,– сказала она и быстро вышла.
Слёзы посыпались из её прекрасных глаз. С тех пор, как она потеряла дочь, прошли годы, но боль не затихала. Она опять вспомнила тот день.
…Когда княгиня Ида по настойчивой просьбе сиделки выпила бульон и уснула, проснулась только к вечеру. Она сразу вспомнила цыганку – как та кричала, показывая на неё пальцем: «Ты никогда не увидишь и не обнимешь этого ребёнка. Будь ты проклята, барыня!»
Княгиня взяла колокольчик со столика и позвонила. В комнату вошла женщина-сиделка, которую привёз с собой профессор Боткин.
– Где мой ребёнок? – спросила она в тревоге.
– Вам нельзя волноваться… успокойтесь,– тихо сказала женщина.
– Я вас спрашиваю,– настойчиво спрашивала княгиня Ида.– Принесите мне ребёнка, немедленно.
– Сейчас я приглашу вашего мужа,– сказала сиделка и скрылась
за массивной деревянной дверью.
Княгиня откинулась на подушки. На лбу выступил пот. Силы покинули её.
Вошёл муж. Он с широкой улыбкой подошёл к ней, поцеловал её
в лоб и спросил:
– Что вы так волнуетесь, моя прелесть?..
– Где ребёнок?
– Николенька уже спит, моя дорогая, завтра я к вам его приведу.
– Вы знаете и прекрасно понимаете, о ком я спрашиваю.
– Пообещайте мне, девочка моя, что вы не будете волноваться и расстраиваться. Вы чудом остались живы.
– Говорите мне правду, прошу вас,– настойчиво требовала ослабевшая княгиня.
– Ну хорошо. Раз вы настаиваете, извольте. Ребёнок родился неживой – недоношенная девочка.
– Я хочу её видеть,– заплакала женщина.
– Зачем вам эти волнения!.. Вы и так много сил потеряли. Потом ещё эта страшная болезнь… Вас только чудо спасло. Я чуть с ума не сошёл… Прошу вас, успокойтесь. Девочку уже похоронили. Нельзя было долго держать в доме. Мужайтесь, моя дорогая. Всё в руках Господа.
– Уйдите, прошу вас. Я хочу побыть одна.
– Как скажете, моя хорошая… Я для вас всё готов сделать.
Княгиня, оставшись одна, долго молилась, плакала. Потом взяла со стола перстень с голубым бриллиантом – по-дарок князя Александра и надела на палец. Она приложила перстень к губам. Холодный камень, как будто губы любимого, успокоил её. Запечатлев на перстне долгий поцелуй, легла и задумалась. Страдание в её прекрасных глазах сменилось успокоением. Порошки, которые дал доктор, подействовали –
и она уснула. Проснулась только на следующее утро.
На княгиню опять после сна нахлынули сомнения. Она немедленно потребовала привести повитуху.
– Нет её, моя прелесть. Она уехала в другую губернию – и никто
не знает, в какую, – сказал быстро вошедший в спальню муж, играя великодушие.
Доверенная женщина её мужа и извозчик на другой же день по приказу мужа княгини поехали на Кузьминское кладбище. Нашли нужный склеп, отвалили камень, вытащили корзину. Завернув в черный бархат, не разворачи-вая свёрток, прикопали в землю. Корзину забрали с собой, как приказал хозяин.
Как только княгиня оправилась от болезни, потребовала, чтобы муж отвёз её на кладбище, где, по его словам, он лично похоронил её ребёнка. У ворот Кузьминского кладбища, построенных в 1841–1842 годах по проекту Ефимо-ва, были сооружены на средства церковного старосты с 40-летним стажем Леонтия Гавриловича Костина две ча-совни
в стиле ампир. Часовни имели плоскую крышу, увенчанную небольшим шаром и крестом. От ворот к церкви вела широкая, с тротуаром из плит, дорога.
Княгиня, ослабевшая от волнения, встала на тротуар и не могла идти дальше. Она старалась успокоить сердцеби-ение и глубоко вдыхала холодный воздух. Женщина пересилила себя и медленно пошла по направлению, ука-занному мужем. Она не помнила, как её вели, как открыли калитку; очнулась только у небольшого холмика, где был старинный, как большой сундук, склеп, и приказала – уже твёрдым голосом:
– Идите все к карете, оставьте меня одну.
Муж возразил, но она резко махнула рукой. Говорить она не могла
от нахлынувших слёз.
Княгиня часто мысленно разговаривала с дочерью, когда носила её под своим сердцем. Она чувствовала её, зна-ла точно, что это была девочка. Ощущения матери, которую связывает с ребёнком что-то большее, чем пуповина, трудно объяснить.
Ида присела рядом с холмиком, положила руку на мелкий булыжник. Она заговорила тихо сквозь слёзы, душив-шие её: «Здесь безымянно лежит моя родная, моя любимая доченька. Боже мой, за что ж мне это наказание? Ведь я так любила её – ещё не родившуюся». Слёзы капали
и капали на камни.
Горе матери не измеришь количеством выплаканных слёз. Память
о ребёнке умирает навсегда только вместе со смертью матери. Она старалась уловить то чудесное единение с ре-бёнком, которое она чувствовала до болезни, когда носила ещё дочь под сердцем,– и не смогла. Связь матери и ребёнка исчезла. Как она ни старалась вернуть то удивительное ощущение, ничего не получалось.
Муж вернулся, слегка тронул её за плечо, помог подняться и повёл
к коляске. После долгой болезни, после потери ребёнка она совершенно ослабла…
… Услышав теперь смех этой милой девочки – воспитанницы, приёмной дочери Эли и Сержа, княгине вдруг пока-залось на секунду, что она знает её давно. Глаза Сашеньки были до боли родные и знакомые ей. И тембр голоса, именно тембр, его не возможно ни с чем сравнить
и перепутать, где-то она слышала его.
Память ускользнула от сознания женщины, слишком больно было ещё, рана на сердце не заживала. Как-то всё получилось нелепо, быстро и глупо. Она сама была причиной этому. Спокойно нужно было поговорить и всё ре-шить. Нужно было выждать время, а она из-за внебрачной беременности начала торопиться, наделала ошибок. Торопилась ради ребёнка. В то время морганатические дети презирались обществом. Винила она только себя, что не уберегла девочку. Страдания её удваивались от этого осознания своей вины.
Она вошла обратно в комнату, где сидели дети. Внимательно посмотрела на Сашеньку, но голова болела, мысли ускользали, нервы были совершенно расшатаны. Княгиня выглядела усталой, она только что смыла слёзы. Вскоре, сославшись на головную боль, попрощалась и удалилась.
Серж, внимательно наблюдавший эту сцену, почувствовал жалость к ней. Нет, скорее, не жалость, а сочувствие огромному горю матери. Он твёрдо решил переубедить Александра, который скрывал от княгини Иды, что её дочь жива. «Нужно сказать ей о дочери, чтобы прекратить эти страдания»,– подумал он.
Когда начинались дожди, поездки в гости и посиделки прекращались. Дороги становились непроезжими. Боль-шие и тяжёлые кареты вязли
в грязи. Маршрут прогулок дядей Сержем был продуман тщательно. Самое главное – чтобы было безопасно. Вто-рое – чтобы были красивые пейзажи. Обычно это были одни и те же знакомые места. Пшеничные поля вдоль до-роги. Луга с маргаритками и синими колокольчиками, а весной – ландышами. И деревни, своими рублеными де-ревянными домами и огородами похожие одна на другую.
Вокруг Ильинского в конце лета было благодатно. Созревали ягоды, фрукты, после обильных дождей и туманов поднялись на глазах из прелых листьев грибы. Саша уже знала в Ильинском грибные места. Все выходили на сбор лесных даров.
Парки охранялись. Так как это были частные ухоженные владения, сторожа периодически делали их обход. Они в ночное время шумели трещотками, распугивая воров. Но это не останавливало крестьян из соседних деревень. Саша постоянно видела убегающих с лукошками крестьянок из их леса и парка, когда они шли собирать ягоды.
Во время сбора урожая погода стояла изумительная. Кучер Андрей снимал шляпу, вытирал затылок и глубокомыс-ленно говорил: «Вёдра стоят…» Саша думала – потому что все возвращались из леса с полными вёдрами ягод и грибов.
Но в один из дней погода, баловавшая их всё это время, резко изменилась. На небе не было с утра ни облачка. Вдруг, когда они с Дуняшей зашли довольно далеко в лес, разразилась страшная гроза. Небо, казалось, треснуло пополам. Раскаты грома были такие, что задрожала земля под ногами. Огромное вековое дерево от удара молнии расщепилось вдоль до самого корня, а вершина его, падая на землю, ещё горела. Зрелище было пугающее. Хо-лодный дождь хлынул, как из ведра. В одну минуту платье на Саше стало мокрое насквозь.
Она не помнит, как они добежали до дома. Там сразу помыли её в ванной с травами, прогрели ноги и напоили чаем с малиной. Саша легла в постель, боясь закрыть глаза. Гроза такая же, а может, ещё сильнее, снова началась под утро. Она вырабатывала в себе смелость и не позволяла себе встать, чтобы позвать няню, спавшую в сосед-ней комнате с одним окном. Саша тряслась до самого утра. Несколько раз вставала с постели, подходила к окну, поднимала штору и выглядывала наружу. Сверкала молния, резкая и белая, разрывая на части небо. Сразу же за этим наступал мрак, непроглядный и вселяющий страх.
Гроза начиналась с того, что воздух становился тяжёлым – трудно было дышать, он сдавливал грудь. Затем Саша с облегчением почувствовала шевеление воздуха. И вот падали первые тяжёлые капли дождя, пробивавшие листву и громко шлепавшие оземь. Воздух прореживался. Массы воды, не удержавшись в воздухе, устремлялись к земле. Капли сплошным потоком барабанили по крыше, стене, деревьям, траве, сливались в единый, сплошной шум. Начинался настоящий ливень. Вдруг, как по волшебству, дождь резко прекратился. Одинокие капли ещё некото-рое время ударяли во что-то металлическое: «Дзинь-дзинь…»
Саша в темноте слышала какое-то время, как из водосточных труб бегут небольшие ручейки. Во вспышках молний на фоне неба виделись искажённые силуэты деревьев. Они были причудливой формы, как будто живые, и ветер раскачивал их. Вспышки молний уходили дальше
и дальше. Темнота. Напряженное чувство ожидания ещё одной грозы становилось всё более и более мучитель-ным. Словно над всей землёй нависла катастрофа.
Только под утро она уснула. На рассвете небо было спокойным,
а в воздухе разливался особый аромат, легкий и восхитительный. Природа, ночью умывшись, посвежевшая и об-новлённая предстала перед восторженными глазами Саши.
Но к завтраку Саша пойти не смогла: боли в груди и в горле были невыносимыми, трудно было дышать. Доктор, которого вызвал дядя Серж, сказал, что у Саши больные лёгкие.
Проболела она долго, эта зима была для неё тяжела. Кашель не прекращался ни на минуту. Даже небольшое охлаждение приводило снова и снова к температуре. Болезнь снова и снова загоняла её в постель.
Весной они уехали на воды. Болезнь отступала медленно, порой возвращалась снова. Саша прожила в Крыму до следующего лета. Вернулась окрепшая и загоревшая на южном солнце.
Пятого июля были именины дяди Сержа – День святого Сергия. Этот день проходил, как всегда, с благотворитель-ными лотереями для крестьян и простых работников Ильинского. Приезжали на обед соседи, представители вла-сти с поздравлениями – всё,  как обычно. Саша, засыпая вечером на своей кровати, перекрестилась и с облегче-нием вздохнула: «Наконец-то я дома…» И хорошо, что приехала к этому значимому для всей семьи дню.
Утром все пошли на церковную службу. Затем следовал легкий обед. Обход сада, любимых уголков парка и кофе на террасе.
Второго августа праздновали Ильин день. Православный праздник деревни отмечали с ярмаркой и гуляниями. За несколько дней, по распоряжению дяди Сержа, для странствующих торговцев строили небольшие прилавки и навесы вдоль главной улицы. Ставили столбы, вешали качели и расставляли разноцветные шатры для местных торговцев, которые заполняли прилавки разной мелочью. Гуляли обычно три дня. После окончания церковной службы дядя Серж открывал ярмарку. Сразу же после сытного обеда шли делать покупки.
Возглавляла процессию тётя Эля. Она закупала разную мелочь, чтобы раздарить это всё на благотворительных ве-черах либо представить на продажу с молотка. (На собранные от аукциона деньги устраивали детей крестьян в школу.) Обычно шли по кругу. В конце круга корзины наполнялись холстами домоткаными, набивным ситцем с васильками
и огурчиками; были там платки расписные и вышитые, вязаные шали из пуха и шерсти, много разных горшков и вазонов, расписанных вручную умельцами. Красивой вышивки – с дворцами и замками, с синьорами
и дамами на красивых скакунах – было великое множество. Всевозможные изделия из глины и стекла продава-лись здесь в изобилии. Разноцветные ленты атласные, ажурные кружева, вязанные крючком, а также скатерти и покрывала висели на перекладинах. А вот сладости из ягод и фруктов, разные пряники горкой лежали отдельно, укрытые домоткаными полотенцами. Корзины быстро заполнялись, а когда шли уже по второму кругу, то их с тру-дом несли слуги.
Здесь же покупали подарки друг другу. Вещи в основном были забавные. Их было огромное количество, поэтому было трудно что-то подобрать. Искали что-нибудь необычное у стеклодувов. Они выдували разноцветных птиц внутри бутыли. Саша нашла лимон стеклянный,
как будто натуральный, который и в руках держать приятно.
В рядах торговцев разной мелочью были всевозможные табакерки для нюхательного табака. На них были изоб-ражены портреты Императора и Императрицы или дяди Сержа и тёти Эли. Здесь же стояли большие чашки с ри-сунками персонажей из детских сказок. Было интересно увидеть загадки и карикатуры на известных писателей и артистов.
Саше давали деньги, чтобы она могла купить подарки и сувениры для всех, включая слуг. Она заглядывала в каж-дую палатку, не пропуская ни одной. Наконец взяла фигурку балерины для тёти Эли. Она удивительным образом походила на неё. Дяде Сержу Александра выбрала табакерку с его портретом. Он на ней был изображён в костю-ме крестьянина с сохой.
Крестьянские дети собирались большой группой и неотрывно следовали за ними. Саша покупала пакеты с конфе-тами и угощала их. Специально для этого праздника они надевали ситцевые платья и рубахи
с большими карманами. Саша горстями сыпала им карамели прямо
в отдувшиеся карманы. Они накрывали их ладонями и хвастались друг другу изобилием лакомств.
Вечером в округе, где проходила ярмарка, зажигали масляные фонари по периметру ограждения. Чтобы ветер их не задул, масляные плошки с фитилями ставили в бутыли с широким горлом. Вечером гуляние приобретало ещё более массовый характер. Становилось тесно и шумно. То тут, то там играли гармошки. Подгулявшие крестьяне распевали песни и плясали под частушки собственного сочинения. Все шли домой. Было небезопасно находиться долго в разгулявшейся толпе.
Этим праздником закрывали сезон проживания в Ильинском и переезжали за речку, в более тёплый каменный дом в Усово. Его дядя Серж строил по своему чертежу. Он тщательно рисовал на бумаге каждое помещение и продумывал всё до мелочей. Особенно Саше в Усово нравился зимний сад с тропическими растениями и цвета-ми. За садом ухаживал специально обученный для этого садовник.
Конец лета и начало осени был в Усове немного грустным. Как будто прощались на зиму с красотами буйной при-роды Подмосковья. Косяки птиц потянулись к югу. Саша из-под руки смотрела на них и на глаза набегали слёзы. Птицы иногда сбивались, затем снова выстраивались
в острый угол. Умный вожак настойчиво увлекал стаю на юг. В природе всё продумано. Кто их научил этому, поче-му впереди именно эта птица, а не другая? Почему ломался иногда весь строй? Такие вопросы роились во множе-стве в голове у Саши. Вечером она задавала их и дяде Серёже, и тёте Эле. Они объясняли ей, что на всё Божья во-ля.
Сбор орехов в Усово подходил к концу. Начинались первые утренние заморозки. Они серебрили траву. Холодные листья, срезанные инеем, устремлялись к земле. Когда, подсохнув и шурша под ногами,
листья ломались, непередаваемый аромат осени грустно сжимал сердечко Саши. Зато вечера были длинные. Каждый проводил их с пользой для себя и семьи.
Саша больше жила с дядей Сержем и тётей Элей. Но иногда переезжала, меняя место проживания. Так решили дядя Сергей и отец Саши, Александр, в целях её безопасности. Дядя Серж и тётя Эля рассказывали Саше об опас-ностях, возникших от самого её рождения. Принадлежать к Императорской семье даже так, косвенно, как случи-лось у неё, было чревато непредсказуемыми и нежелательными происшествиями.
Серж рассказал при встрече Александру о том, как страдает княгиня Ида. И какое впечатление произвела Сашень-ка на неё, когда они все вместе заехали к ним на чаепитие.
И князь Александр впервые после долгой разлуки с княгиней настоял на встрече с ней. Ида сначала противилась его просьбе, ссылаясь на нездоровье. Но в конце беседы она сама поняла, что встреча и разговор между ними неизбежны. Страшное волнение охватило их. Она не знала, куда положить руки и направить глаза. Он чувствовал, как его охватывает предательская дрожь. Дыхание его прерывалось на каждом слове. Потребовалось некоторое время, чтобы они справились с волнением.
Александр и Ида сидели в креслах и смотрели друг на друга. Пауза затянулась, они чувствовали это, но не могли унять сердцебиение. Александр заговорил первым.
– ЗЮ, простите меня, что я был так молод и нерешителен.– Он намеренно назвал её коротким именем – его она раньше любила.
Она подняла левую бровь, откинула голову и тихо сказала:
– Я давно простила вас. Я простила тебя и виню только себя за недопустимую поспешность. И вы простите меня.
– ЗЮ, скажите, вы ещё любите меня?
– Саша,– как музыка отозвалось это имя в его сердце,– вы всегда будете со мной вот здесь.– Она положила руку на сердце.
– Спасибо вам, ЗЮ. Я так много передумал всего.
– За что спасибо? Я сама сделала ошибку и заплатила чудовищную цену за неё.
Княгиня уронила свою изящную головку на руки. Затем, справившись с волнением, тихо произнесла, уже перехо-дя на «ты»:
– Спасибо тебе, что ты настоял на нашем разговоре… Теперь мне
не так больно.
– Вам будет совсем не больно, если позволите мне сказать вам ещё что-то.
– Говорите. После того, как Эля сказала, что у вас есть важное
сообщение, которое вы сами должны мне донести, я не спала сегодня совершенно.
– Только спокойно, ЗЮ. Не волнуйся. Наша дочь живая и здоровая. Она всё это время находилась рядом с вами.
– Боже мой! Вы зачем это сказали, Саша? Со мной нельзя так шутить… Я только теперь начинаю понемногу ожи-вать – с рождением второго сына.
– Никто не должен знать о том, что я вам сейчас открою. Особенно ваш муж. Поклянитесь мне, ЗЮ.
Он подошёл к креслу, наклонился. Запах любимой женщины ещё больше взволновал его. Он нагнулся, взял её руку, приложил свой лоб на эту холодную, как мрамор, ладонь. Он поцеловал её и долго не отпускал из своих объятий.
– Говорите, прошу вас, как это случилось? Почему я столько лет оставалась в неведении?..– услышал он её взвол-нованный, прерывающийся голос.
– Вы общались и даже пили чай с ней у себя дома,– сказал он.
И тут же увидел, как в её глазах что-то метнулось, выплеснулось –
и вновь улеглось.
– Господи, спасибо вам. Благодарю вас, Александр… я чувствовала,
я знала, я была уверена… Почему я не настояла тогда на разговоре
с Сержем?.. Мне сама мысль об этом показалась тогда чудовищной
и нелепой!
– Вы были нездоровы в тот день. Этим всё объясняется.
– Расскажите мне. Эта Сашенька – воспитанница Сержа и Эли…
Я только теперь поняла – что тогда, при встрече с ней, всколыхнуло моё сердце. Но не прислушалась к этому в се-бе. Не поверила сердцу.
Я ещё там поняла, когда положила руку на камни на могиле Кузьминского кладбища… Я не чувствовала, что там моя девочка. Сердце молчало. Я тогда подумала, что наша связь, видимо, оборвалась. Почему вы сразу же не встретились со мной? Многое бы изменилось. Бедная моя девочка, моя красавица… Я заберу её в свой дом.
– Ида, успокойтесь, пожалуйста. Я сам был бы рад сделать это, но трудно представить, как будут относиться в мо-ей и твоей семье к морганатическому ребёнку. Для Сашеньки будут неприемлемы разговоры и отношение, как к ребёнку, рождённому вне брака. Ты опять торопишься. Пройдёт время – мы всё уладим. Государь знает и не осуждает нас.
– Кто знает об этом? – переспросила княгиня Ида.
– Серж, Эля… и Ники, я и ему вынужден был сказать. А ещё люди, которые помогали тогда. Ещё, ЗЮ. На Сашеньку два раза было покушение. Серж лучше вам всё объяснит.
Александр не хотел говорить княгине Иде о её муже – она могла подумать, что он настраивает её против него. Он хотел, чтобы Серж и Эля сами рассказали ей об этом. Им княгиня доверяла теперь больше, чем кому бы то ни бы-ло.
– Бедная моя девочка! Боже мой…– Она заломила руки так, что суставы на её изящных руках побелели.
– Начнутся разговоры ненужные о дворе, об Императорской семье. Вам и мне сейчас это ни к чему,– тихо сказал Александр,– я взываю вас к благоразумию в интересах нашего ребёнка.
– Она ни в чём не будет нуждаться,– сказала княгиня Ида, совершенно не слушая его.
– Она давно ни в чём не нуждается – я позаботился об этом. Да и Серж не позволил бы допустить этого. И потом… Серж и Эля – они любят её, как родную дочь, Серж ревностно относится, если я вмешиваюсь в её воспитание. Поймите, для девочки встреча со мной была огромной травмой. Она три дня лежала – болела. Давайте дадим возможность ей подрасти.
– Так будет лучше, как вы говорите. Только я должна знать всю правду,– она окинула грозным взглядом дверь в кабинет мужа, который был в отъезде по поручению Сержа, – не полуправду – правду, какой бы она ни была.
– Не нужно сейчас разборов и огласки. Иначе от всех скандалов
и сплетен репутация Александры пострадает в будущем.– Он понял этот грозный «юсуповский» взгляд.
– Я вас до сих пор безумно люблю. Я вас очень люблю. Теперь ещё больше, когда нас связывает наша дочь,– гово-рила княгиня Ида и целовала его руки.
– Настойчивые просьбы матушки жениться сделали меня несчастным тогда,– обреченно сказал Александр.– Я был вынужден подчиниться.
– Поверьте, мне очень жаль, что так случилось… Я хочу видеть мою… нашу девочку. Родная, сколько я пролила слёз…
И когда Александр сказал, что Сашенька совсем рядом с ней – ближе, чем она предполагает, потому что сегодня вернулась из Санкт-Петербурга,– княгиня готова была сорваться и немедленно бежать к ней.

Княгиня Ида теперь часто делила общество с князем Александром – после всего, что она узнала от него.
…Их дружба началась ещё в ранней молодости в Санкт-Петербурге, когда они по воскресеньям катались вместе на коньках. Позднее он вдруг увидел её на балу и разглядел в ней роскошную женщину. Женщину редкой красоты и глубокой духовной культуры. Она мужественно переносила тяготы своего громадного состояния, жертвуя милли-оны на дела благотворительности и не жалея сил и средств работала во благо простых людей, во благо детей, ко-торые нуждались.
– Вы слышали, что с моей сестрой случилось несчастье?
– Да, Серж говорил мне. Мне жаль, что у них так получилось
с Полем. Такое впечатление, что наши семьи преследует злой рок.
– Таня мне тоже говорила о Саше что-то. Я не слушала её. А она подружилась с ней и приглашала её и няню к нам. Сашенька маленькая очень к ней привязалась, они удивительно общались. И Таня полюбила её. Это был зов кро-ви – теперь я это точно знаю.
Ида проводила Александра до ворот, на которых он опять увидел тот самый, как много лет назад перед первой их встречей, вензель – «ЗЮ».

Серж прививал Саше тонкую восприимчивость окружающей природы. Постепенно, ненавязчиво он стал приоб-щать её к искусству. Он любил подолгу смотреть на работы русского художника Васнецова. У него собралось уже достаточно его полотен. И вот однажды он показал их Александре. О тонком эстетическом чувстве Сергея Алек-сандровича говорит и его знание живописи вообще. Воспитанный с детства в любви ко всему русскому, нацио-нальному, князь трепетно относился к тому, что его окружало. Саша, естественно, воспитывалась на его традици-ях и с детства впитала любовь к России.
Тёте Эле и Саше иногда казалось, что они смотрят на мир его глазами. Это было чудо: не рожденный ими ребёнок, имея только родственные узы, истинно был их духовным дитём. И когда Александр встретился с княгиней Идой, а затем сказал, что Ида хочет видеть дочь, Серж вспылил.
– Нет! Видеть издалека – да. А встретиться – исключено. Я не могу подвергать Сашу опасности. Нет! Нет!
Александр не смог переубедить его. Он уже жалел, что дословно передал свой разговор с княгиней. Серж, как только услышал, что княгиня намерена забрать Сашеньку в дом, вскочил и затопал ногами. Таким его Александр ещё не видел.
– В корзине, как котёнка, бросили погибать!.. А теперь подвергнуть её насмешкам и издевательствам со стороны её мужа и сыновей – нет! Она твоя кровь, моя кровь… Отдать… передать, как собачку или обезьянку! Ещё раз пре-дать её… не позволю!
Он махнул рукой в сторону князя Александра, вышел и размашисто зашагал по веранде в сад. Этот жест сказал Александру многое. Саша волею неба стала одним неразделимым целым с Сержем и Элей.
Услышав шум, вошла тётя Эля.
– Что случилось? Простите, что прервала вас…
Александр рассказал, о чем пришлось ему говорить с Сержем. Эля высказала своё мнение: когда они подготовят Сашеньку, то эта встреча девочки с матерью состоится, но не теперь.
– Поверьте, мы любим эту девочку, она нам не чужая. Серж купал её в травах недоношенную, ночами менял бу-тылки с горячей водой. Он никому не доверял её, только сам всё делал, а теперь – в чужой дом,
к чужим людям!.. Она здесь, у нас, – дома. Она наш родной ребёнок… Прости, но так уж случилось, по воле Бога. Вы родители её, мы воспитатели, но ребёнок этого не поймёт. Это ранит её душу. Она маленькая для таких взрос-лых переживаний.
– Серж сам предложил: сказал, что княгиня видела Сашеньку и вошла с заплаканными глазами, что она до сих пор страдает. И это действительно так, я убедился в этом.
– Мы дружим с Идой, я люблю её всей душой, как сестру и сама всё устрою. Не волнуйся, Александр. Вы, мужчи-ны, не можете поступать так гибко, как мы.
– Нам фигуры не позволяют – быть гибкими, – шутливо пояснил он, уловив при этом непонимание Эли: она, как и все иностранцы, не могла быстро осознать игру слов русского языка.
Но Александр совершенно успокоился, зная милосердие, такт и большую дружбу между этими красивыми жен-щинами высшего света.
Сашеньку опекала английская няня. До шести лет она плохо говорила на русском языке. Тётя Эля так решила, что-бы она в совершенстве знала английский язык. Няне помогали многочисленные русские няни
и горничные. Все они носили установленную Элей форму одежды. Одежды были светлые, и на голове прислуги обязательными были маленькие шапочки из накрахмаленного тюля. Иногда они переодевались крестьянками и носили народную одежду.
На русском языке Саша на удивление быстро начала говорить
и читать. Также ей выписали и учителя французского языка. У Саши был дар и стремление изучать языки.

Потолки в комнате были высокие. Самая светлая комната в доме имела два больших окна, поэтому в спальне бы-ло много воздуха. Шторы
и обои были из светлого розоватого шелка. Обивка всей мягкой мебе-
ли была из той же ткани. Деревянные части диванов и кресел были окрашены в тон шёлка.
Когда было прохладно, этот тёплый цвет обивки добавлял уюта, было комфортно и спокойно. В комнате также были цветы. Они стояли в горшках и вазах. Вид за окнами был удивительный. Родные просторы ласкали взор и успокаивали душу. Обилие зелени и цветов вокруг дома умиротворял глаз. Это был для Саши маленький рай на земле.
Один раз в неделю Саша могла поиграть с другими детьми, проживающими в доме. Чаще всего они приезжали ненадолго. Постоянно дружить с ними ей не позволяли. Они, по примеру взрослых, вели светский приём и долж-ны были вести себя, как взрослые, которые принимают гостей.
Никто не обращался на «ты» и не называл своего имени. Все игры происходили под неусыпным наблюдением взрослых. Если дети нарушали какой-то запрет, больше им встречаться не разрешали.
Саша только позднее поняла, почему такой установили порядок. Дети никогда не ссорились. Это было не принято.

Все, взрослые и дети, с нетерпением ждали праздника Рождества. Заранее, ещё на осенней ярмарке, покупали друг другу подарки. И вот Рождество наступило. Предпраздничная суета была ещё более приятна, чем сам празд-ник. Зал, где устанавливали красавицу ёлку, был недоступен детям. Там всё держалось в большом секрете.
Саша с замиранием сердца ждала какого-то чуда. И вот этот волшебный момент наступил. Прислуга помогла ей надеть новое праздничное платье. Красиво уложила волосы и приколола подарок дяди Сержа на бархатный пояс. Саша прикрыла ладошкой брошь с сияющими камнями и чувствовала себя,  как перед балом. И вот за ней при-шли. Все собрались у закрытых дверей огромного зала. Дядя Серж сделал знак. Двери распахнулись и зажгли свет.
Перед взором Саши стояла огромная ёлка, украшенная разноцветными шарами, бусами. Игрушки сияли на ёлке, стеклянные шишки увешали ветки дерева. Сказочная картина дополнялась горящими свечами. Сердце Саши за-мерло от такой необыкновенной роскоши. С трепетом в сердце девочка вошла в зал вместе с детьми вслед за дя-дей Сержем и тётей Элей.
Дядя Серж опять подал знак слуге. Включили яркий верхний свет –
и темнота исчезла. У стен стояли столы. На белоснежных скатертях лежали подарки, подписанные рукой дяди Сержа. Сказочный восторг окутал всех – и взрослых, и детей. Впечатление было незабываемое. Каждый год по-вторялся праздник, но каждый год он был, как в первый раз – неповторимый.
За рекой, в Усово дом был зимний, с хорошим отоплением. Там жило много разного народа: дворцовые служите-ли, камергеры с жёнами, адъютанты, няни, горничные, садовники и кухарки. Все до одного они также получали свои рождественские подарки.

Весной впервые Александра пошла на исповедь. Преодолевая смущение, как в первый раз, она вошла в церковь. Там её ожидал священник. К исповеди она готовилась, как её учил дядя Серж. Она постилась и молилась. Стара-лась, чтобы мысли и дела её были богоугодные
и светлые. Она дрожащим голосом, едва сдерживая слёзы, признавалась в главном своем грехе.
Мадемуазель Элиза, гувернантка, была строгая. Пока Саша не расскажет ей, о чём она думает, о чём мечтает, чем заняты её мысли, – она не успокоится. В её обязанности входило понимать девочку и подсказывать ей выход из той или иной жизненной коллизии. Но она упростила свою задачу, обязав девочку рассказывать ей свои пережи-вания, ничего при этом не пропуская и не утаивая, чтобы голова была после этого чистой и светлой.
Саша была искренняя с ней. Но она не могла ей рассказывать ничего, так как особых тайн у неё не было. И Элиза, потеряв терпение и выйдя из себя, резко отчитывала воспитанницу и упрекала в недоверии к ней. Это оборачива-лось обидами, слезами. Со временем Саша стала прибегать к хитрости. Зная, какого рода доверительности она от неё ждет,
научилась успокаивать её и делилась с ней не существующими переживаниями. Вот в этом первом грехе – лжи она и призналась на исповеди и горько плакала.
Второй грех был в том, что ей очень нравилось перебирать жемчуг тёти Эли. Однажды, когда горничная, которая отвечала за драгоценности, дремала, Саша, не спрашивая её, взяла ключ и принесла одну из шкатулок к себе в комнату. Когда вошла тётя Эля, Саша была увешана украшениями, как рождественская ёлка. Тётя Эля сначала нахмурилась, а Саша сразу заплакала: ей было неловко за свой поступок, она понимала своим маленьким сердеч-ком, что поступила плохо. Потом тётя Эля не удержалась от вида своей воспитанницы и рассмеялась. Саша тоже смеялась вместе с ней, но смех получился сквозь слёзы. В этом грехе она тоже призналась священнику. Она поня-ла, что нельзя брать
без спроса ничего.
Однажды по поручению тёти Эли гувернантка Элиза повезла Сашу в больницу, где лежали тяжелобольные дети – инвалиды детства. Тётя Эля учила её вглядываться в людские страдания и не бояться, а также ценить то, что дал ей Господь – за этот урок она впоследствии была ей очень благодарна. Элиза была доброй и отзывчивой девуш-кой. Она панически боялась воды, потому что в детстве чуть не утонула в реке
у себя на родине. Саша любила кататься на лодке в пруду. Гувернантка не садилась в лодку и предпочитала гулять в это время по берегу
или сидела на скамейке у самой воды.
Однако Элиза находила много способов «дисциплинировать» Александру. После покушения на неё женщины с конфетой Саша боялась нищих. Элиза заставляла давать им подаяние. Саша плакала и просила тётю Элю отме-нить это решение. Но женщина была непреклонна. Дрожа от страха, Саша в первый раз повиновалась, но на сле-дующий день наотрез отказалась.
Элиза отвела Сашу домой и оставила в комнате на целый день. Она укорила Сашу в отсутствии сочувствия к дру-гим, и к ней в частности.
Сашенька всю ночь не спала, хотя дядя Серж вечером пришёл сказать ей спокойной ночи и пояснил, что она должна хорошо относиться к простым людям. Только это её успокоило. Она думала, что Элиза просто издевается над ней.
Серж занялся устройством приюта для грудных детей. В Подмосковье им также были организованы общежития для студентов Императорского Московского университета.
При своем вступлении в должность генерал-губернатора дядя Серж пожертвовал на пользу бедняков столицы огромную, по тем временам, сумму – пять тысяч рублей.
Должность дяди Сержа отнимала у него много сил и времени. Здоровье его резко ухудшалось, он иногда отлёжи-вался дома, но принимал отчёты и раздавал распоряжения.
Сооружение памятников и музеев, портретной галереи московских главнокомандующих и генерал-губернаторов отнимало много времени, вечером он валился с ног.
Дядя Серж сохранил шедевры искусства и приумножил их, собрав все ценные коллекции воедино.
За его прямоту, прогрессивность и порой строгий консерватизм, либералы его ненавидели. Сложные вопросы, так же, как и его царствующий брат Александр III, он разрешал, учитывая национальные интересы. Революционеры за жёсткие меры и решительность дяди Сержа, объявили ему открытую войну через неприязнь и неуважение. Угрозы их были недвусмысленны.
Что касается благотворительной деятельности Сергея Александровича, то она по преимуществу была тайной, не афишировалась. Благотворительность дяди Сержа и тёти Эли распространялась на все слои населения Москвы. Многим, очень многим людям помогли они, но всякий раз в строжайшей секретности.
Генерал-губернаторство дяди Сержа выпало на очень сложное время. С каждым годом все более возрастала ре-волюционная активность. Одной из сложных задач, которые в огромном количестве взял на себя князь Серж, бы-ло отдалить московских рабочих от революционных идей.
Много горечи вкусил он, управляя Москвой. Много времени
и средств уходило и на его меценатскую деятельность. Когда в Москве на Волхонке стал создаваться музей изоб-разительных искусств, дядя Серж не только возглавил комитет по его устройству, но и вместе с братом своим По-лем принял на себя расходы по строительству зала Парфенона. Вышел хороший памятник самому благодетелю музея.
Слово «музей» Саша слышала ежедневно. Дядя Серж много рассказывал ей об участии в раскопках и уникальных находках. Привязанность к гуманитарным наукам он привил ей именно этими рассказами
и поездками по историческим и святым местам православия.
Дядя Серж отличался хорошим знанием православной истории. Он мог говорить об этом часами. А Саша могла часами слушать его вместе с тётей Элей. Они были – одно целое для неё. Среди всех преподаваемых предметов на первом месте был, конечно же, Закон Божий. Уроки законоучителя о. Иоанна Рождественского приводили в систему первоначальные религиозные познания, слышанные от дяди Сержа.
Передавал дядя Серж эти знания своей жене и своей воспитаннице Саше с увлечением и уверенностью. Рассказы дяди Сержа вызывали огромный интерес к сложным богословским вопросам, делали веру все более осмыслен-ной.
Умный, мягкий о. Иоанн скрупулезно вёл, ещё ребенком, дядю Сержа по ступеням знаний. Уроки другого выдаю-щегося человека – Победоносцева дали дяде Сержу те необходимые юридические знания, которые ему очень пригодились на посту генерал-губернатора. На этот пост его поставил Государь. Князь Серж сам хотел этого и с огромной самоотдачей сил управлял любимым городом.

Трагедия произошла недалеко от Харькова. Царская семья возвращалась из Крыма. Поезд шёл по высокой насыпи со скоростью семьдесят километров в час. Впереди был крутой поворот. Состав, не сбавляя скорости, сошёл с рельсов. В это время семья обедала. В поезде было почти триста человек. В результате – много убитых и раненых.
Вагон Императора и его семьи свалился на насыпь в левую сторону. Стены разрушились, пол провалился, и все, кто был в вагоне, оказались на шпалах. Положение усугубила крыша, рухнувшая вниз. Но людей от травм спас мо-гучий Император. Он подставил плечи и держал
на них крышу вагона до тех пор, пока все пострадавшие не выбрались наружу. Таким образом спаслись: Импера-трица Мария Фёдоровна, цесаревич Николай Александрович, третий сын Государя, Георгий Александрович, дочь Ксения Александровна, а также представители царского двора, обедавшие вместе с венценосным семейством. Все они получили синяки, ссадины и царапины. Если бы Государь не удержал крышу, то люди получили бы гораз-до более серьёзные травмы.
Состав состоял из пятнадцати вагонов. Но лишь пять из них остались стоять на рельсах. Все остальные переверну-лись. Больше всего досталось вагону, в котором ехал обслуживающий персонал,– сплошное месиво. Из-под об-ломков достали изуродованные трупы.
В столовой не было младшей дочери, Ольги Александровны и четвёртого сына, Михаила Александровича. Они находились в царском вагоне. При крушении их выбросило на насыпь и присыпало обломками. Но никаких серь-ёзных травм десятилетний мальчик и шестилетняя девочка не получили.
После аварии было проведено следствие. Оно заключило, что причиной трагедии стало некачественное состоя-ние пути, а также высокая скорость, с которой ехал поезд.
Однако существовала ещё одна версия. Её сторонники утверждали, что катастрофа произошла в результате тер-рористического акта. Якобы в составе царской обслуги находился человек, связанный с революционерами. Он заложил бомбу, оборудованную часовым механизмом, а сам покинул состав на последней станции перед взры-вом.
Однако никаких фактов, подтверждающих достоверность данной версии, представлено не было.
Случившаяся железнодорожная катастрофа стала для Императора роковой. Огромное физическое и нервное напряжение спровоцировало болезнь почек. Заболевание начало прогрессировать. Вскоре это отразилось на здо-ровье Государя самым плачевным образом. Он стал плохо есть, появились перебои в работе сердца. Весть о серь-ёзной болезни царя застала дядю Сержа врасплох.

Ольге Фёдоровне, матери Александра, врачи советовали полечиться в Крыму. У неё было больное сердце. Она быстро собралась. Погрузили чемоданы, сумки, баулы в отдельный вагон. В другом вагоне ехала прислуга. С ней была только её подруга и горничная.
Обедала она в другом, специальном вагоне-ресторане.
Однажды, во время остановки поезда, Ольга Фёдоровна вышла на перрон подышать, был прохладный вечер, в вагоне было душно.
Недалеко прогуливалась пара. Оба были в дорожных одеждах. Они мило беседовали, держась от всех в отдале-нии. Поравнявшись с княгиней Ольгой, женщина и мужчина кивнули головами.
– Кто это… кто эти странные люди? – подняла Ольга Фёдоровна, бровь, обращаясь к горничной.
– Это сын Олимпиады Бородиной, жены князя Лобанова-Ростовского. Они живут постоянно за границей. Сегодня они прислали записку и умоляли меня о содействии во встрече с вами. У них есть информация, которой они хотят поделиться.
– Странно… Хорошо, пусть приходят.– Она кивнула этой парочке головой и вошла в вагон.
Но пришёл только один из них. Господин, как он назвал себя просто – Алексей, расшаркался и поцеловал ручку княгини Ольги.
«Франт и повеса, пользуется у женщин успехом», – отметила про себя княгиня.
– У меня к вам разговор,– сказал он.– Вы имеете право знать то, что я вам хочу сообщить. Если вы не возражаете – тет-а-тет.
– Выйди. Далеко не отходи – ты мне можешь понадобиться, – сказала княгиня горничной, которая выполняла при ней роль няни, врача, кормилицы и собеседника для разговора «по душам».
– Я хотел бы вам сообщить то, что от вас тщательно скрывает ваш сын.
Боже мой!.. Который из них? Это что-то нехорошее…– взялась за сердце княгиня Ольга, предчувствуя по тону го-лоса что-то нехорошее с его стороны.
– Смотря с какой стороны посмотреть…– дипломатично начал гость.
– Давайте, сударь, рассмотрите быстрей с какой-нибудь стороны.
У меня от волнения началось сердцебиение.
– У вашего сына, князя Александра и княгини Иды есть дочь.  Уве-
ряю вас, об этом знает только узкий круг. Преданный мне человек
из этого дома сообщил об этом под большим секретом.
Последнее слово, сказанное подчёркнуто тихо, говорило о том, что он предан княгине Ольге и готов служить ей верой и правдой и рассказать ей всё, как на духу.
– Говорите, говорите дальше, не мудрите, сударь.– Она была бледная, вокруг её губ обозначился фиолетовый тре-угольник.
– Дочь они тщательно скрывают ото всех. Но говорят, что вы были препятствием к её появлению.
– Я?! – княгиня Ольга задохнулась от негодования.– Как вы смеете! Никогда я не препятствовала этому союзу. Он не настаивал! У нас всего был один незначительный разговор!
Горничная, всё время стоявшая за дверью и слышавшая каждое слово, зная, что княгине нельзя волноваться, приоткрыла дверь, услышав восклицание.
– Всё нормально!– махнула она нетерпеливо ей рукой.
– Замечательная девочка! Имя её – Александра,.. точная копия княгини Иды, прелестное дитя. Живёт у князя Сер-жа в доме.
– Маленькая Алекс – дочь Александра!?
Поезд остановился в Харькове, в дверь постучали.
– Телеграмма! – произнёс незнакомый голос.
Господин Алексей, сказав, что ему нужно неотложно выйти, быстро удалился.
Ольга Фёдоровна выпила бокал воды. Воздуха не хватало. Она обмахивалась веером из шёлковой ткани.
– Читай! – приказала она горничной.
Горничная прочитала и боялась говорить.
– Что там, я спрашиваю?! – уже тихо, превозмогая боль, которая раскалённым железом разлилась по груди и по затылку, потребовала
Ольга Фёдоровна.
– Николай Михайлович… он женился,– тихо произнесла горничная.
Николай Михайлович был старшим сыном Великого князя Михаила Николаевича и княгини Ольги Фёдоровны. Они не разрешали ему жениться. Он уехал за границу и против их воли женился, на родственнице поэта Пушкина, о чём и гласила эта телеграмма.
Будто молния ударила в затылок Ольге Фёдоровне. В ушах зашумело, сердце начало дёргаться, она тихо произ-несла: «Они убили меня». Больше она ничего не помнила. В Харькове её сняли с поезда. Вскоре она умерла от разрыва сердца.
Ольга Фёдоровна не могла понять, почему Александр так отдалился от неё. Она очень любила его. Он был молод и нерешителен. Совет матери помог бы ему тогда в выборе, но мать была категорична, а он и не настаивал.
Теперь, когда её не стало, он казнил себя за то, что холодно относился к матери. Произошло это в тот год, когда на всю семью обрушилась лавина несчастий.
В этот же год умер и отец княгини Иды, дед Сашеньки, который только перед своей смертью узнал о ней.
Он не смог перенести смерть своей младшей дочери Татьяны. Долго болел, последнее время княгиня Ида уехала к нему и Саша её долго не видела.

Александру III стало совсем плохо, так как началось острое воспаление почек.
Врачи настоятельно порекомендовали ехать на юг. В сентябре того же года царское семейство приехало в свою южную резиденцию – Ливадийский дворец на берегу Чёрного моря. Но здоровый ялтинский климат не спас Им-ператора. С каждым днём ему становилось всё хуже
и хуже. Он сильно похудел, практически ничего не ел.
20 октября 1894 года в 14 часов 15 минут всероссийский самодержец скончался от хронического нефрита, давшего осложнение на сердце и сосуды. Поговаривали, что его отравил подкупленный масонами врач.
Александр III – значимая фигура в истории России. За время его правления в Европе не лилась русская кровь. Александр III обеспечил довольно долгие годы спокойствие для России. За миролюбивую политику он вошёл в русскую историю как «Царь-миротворец».

После того, как скончался император Александр III, на престол вступил 26-летний Николай II, друг детства князя Александра – Ники, Наследник.. Однако он никогда не стремился занять престол – по крайней мере, не хотел этого так скоро. Не прошло и месяца после кончины отца и начала царствования, как состоялась свадьба молодого Гос-ударя и принцессы Алисы.
Бракосочетание молодого царя состоялось менее чем через неделю после похорон Александра III. Их медовый месяц протекал в атмосфере панихид и траурных визитов.
Придворные предсказатели увидели в этом нехороший знак для всей Императорской семьи. Они говорили, что нельзя праздновать свадьбы во время траура, что всё это обернётся для родословной большой бедой.
Николай II стремился создать образ идеального самодержца. У него был Божий дар с детства, он обладал особым очарованием. Не было человека, который бы, общаясь с дядей Ники, не был им очарован.
Удивительным очарованием он был обязан своему внутреннему миру. Ему были присущи сердечность, любезное обхождение с любым человеком, независимо от его происхождения, национальности и положения в обществе. Воспитанность и начитанность делали его приятным собеседником. Он никогда не лгал и не любил эту черту в других людях. Внутренним чутьём понимал, как и с кем можно разговаривать, интуитивно угадывал интеллект че-ловека, сословие, профессию и личные качества каждого. В противовес своим предшественникам Ники никогда не обращался на «ты» к посторонним людям. Только родные и близкие люди могли удостоиться «ты», и это было особое отношение Ники к ним – высшая награда.
Когда Ники вступил на престол, все ждали его первого выступления. Кто злорадствовал по этому поводу, кто вол-новался, а кто и ждал провала. После правления могучего русского богатыря с твёрдым непримиримым характе-ром, каким был отец, соответствовать образу Государя было трудно. Контраст был налицо. Речь дяди Ники долж-на была быть политической. Интерес к этому событию у общества был огромный.
В январский морозный день 1895 года в Аничков дворец стали собираться представители общественности: депу-тации от дворянства, представители земств и городов России. Каждое слово Государя, каждый его жест воспри-нимались с внутренним напряжением и значением, затем
в кулуарах всё это живо обсуждалось.

В мае 1896 в Москве, в Успенском соборе состоялась торжественная коронация Николая II. Для молодого Импе-ратора и Императрицы в Ильинском имении были сделаны приготовления. Но всё испортило страшное несчастье на Ходынском поле, где должна была проходить раздача подарков простым людям в честь коронации, как это обычно делали все вступающие на престол. Ещё накануне этого события, стали массово распускать слухи о раз-ных чудесах, которые будут на празднике. Говорили, что из земли будут бить фонтаны вина, а яствами будет усы-пано всё пространство на Ходынском поле. Поэтому людей собралось значительно больше, чем ожидалось.
К утру этого дня общее настроение пришедших на Ходынку неожиданно переменилось на «озлобленное», даже «зверское». Народ устремился к подаркам, чтобы скорее попасть домой, и произошла смертоубийственная давка. Так,  как отряд полицейских был малочисленным
и плохо организованным, то при раздаче подарков не справлялся со своими обязанностями. Дядя Серж принял это близко к сердцу и винил только себя, несмотря на то, что московскую полицию отстранили
от участия в проведении охраны порядка во время традиционной раздачи подарков.
После трагедии пострадавших навещали в больницах Николай II
и его жена Александра Федоровна, а также отдельно от них – мать Ники, Мария Федоровна. Большинство из ра-неных говорили, что только они сами «во всем виноваты» и просят прощения за то, что «испортили праздник». Дядя Серж очень тяжело пережил эту трагедию, хотел уйти в отставку, но дядя Ники уговорил его остаться.
Дядя Серж, конечно, не смог отказать Ники и остался. Он по-прежнему занимал пост московского генерал-губернатора уже при правлении Николая II.
Правление прежнего генерал – губернатора было слабым, а дядя Серж намеревался сделать Москву оплотом Им-ператорского престола. Во время своего генерал-губернаторства он сделал очень много полезного для Москвы, занимался напряженной разносторонней деятельностью.

Поезд ходил от Царского Села до Москвы. В связи с коронацией дяди Ники Сашу сначала отвезли в Ильинское. Затем дядя Серж и тётя Эля, посовещавшись и даже поспорив, решили, что она достаточно взрослая, чтобы при-сутствовать на церемонии коронации, и что жаль лишать её этого зрелища, которое она будет потом помнить всю жизнь.
Александру с другими детьми отправили в Москву. Она вместе с гувернанткой и дядей Сержем провела несколько дней во дворце генерал-губернатора. В день коронации её отвезли в Кремль, и из окна Кремля Саша видела, как царский кортеж покинул Успенский собор и пересёк внутренний дворик. Александра отчетливо запомнила мо-мент, когда Император и две Императрицы, его мать и его супруга, вышли из церкви каждый под своим балдахи-ном, украшен он был перьями страусов. Балдахин несли придворные сановники. Это было великолепное зрели-ще. Там, позади Императора, находился её любимый ангел – дядя Серж, а позади молодой Императрицы – его брат Поль, отец двоих детей, которые были здесь же и смотрели вместе с ней из окна на церемонию коронования дяди Ники. На коронацию приехали многочисленные монархи и иностранные принцы, представляющие свои пра-вительства или связанные узами брака с семьей Романовых. Московские дворцы были заполнены родственника-ми царствующей династии.

После всех волнений и переездов жизнь в Ильинском снова пошла своим чередом.
Однажды дядя Серж, тётя Эля, дядя Павел, тётя Людмила Лобанова Ростовская, жена адъютанта дяди Сержа, Константина, вместе с другими гостями нарядились в крестьянские одежды и поехали к соседям по Ильинскому танцевать. Сначала ряженые заехали к Юсуповым, потом к кузенам тёти Иды – Голициным и Оболенским.
Александру с няней взяли с собой. Было очень весело. Первый раз Сашенька так от души веселилась, хлопала в ладоши и смеялась.
Саша иногда ловила на себе грустный взгляд красивой тёти Изи,– так она с детства называла княгиню Иду, потому что не могла выговорить её полное имя. Она не понимала, чем вызвано пристальное внимание с её стороны и смущалась. Саша знала её давно как подругу тёти Эли.
Княгиня Ида привозила детям всегда много подарков. Вместе с ней
в дом приходило ощущение праздника. Однажды тётя Ида поздравила её с днём Пасхи, поцеловала нежно и крепко прижала к своей груди. Когда Сашенька целовала её, то увидела, что слеза скатилась по
её щеке. И Сашенька почему-то тоже горько и громко расплакалась.
– Ну вот поплачьте… пусть Господь видит, как вы радуетесь Пасхе,– сказала тётя Эля. Она поняла чувства своей близкой подруги.

Таких умилительных минут выпадало мало. В воздухе было какое-то напряжение и ощущалась угроза мирной жизни. Ещё перед коронацией, согласно рапортам жандармских управлений, докладывали дяде Сержу о большом успехе в борьбе с террористами, которые собирались убить будущего царя во время коронационных празднеств.
Перед коронацией по террористам нанесли упреждающий удар. Дяде Сержу его адъютант Владимир принёс ра-порт: «Произведенными
у злоумышленников обысками было обнаружено: лаборатория со всевозможными принадлежностями для изго-товления снарядов, народовольческая литература и другие данные, вполне изобличавшие кружок в экстремизме и достаточные доказательства о задуманном злодеянии».

В начале мая 1896 года полиция и жандармерия Москвы работали
в усиленном режиме, готовясь к празднествам, посвященным годовщине коронации Николая II. А из провинци-ального сибирского Ачинска четвертого мая в столицу пришла телеграмма. «Приготовлено покушение тчк предпо-лагают исполнить Москве время коронования тчк доказательства имею зпт свидетели подтверждают тчк сообщить Красноярск нет благонадежных лиц тчк спешите тчк крестьянин Борисов».
Дело передали в руки Департамента полиции, который и произвел аресты террористов. В результате операции по решению военно-окружного суда семерых заговорщиков, которые вдохновляли террористов, повесили.
Русские органы государственной безопасности регулярно информировали руководство страны о преступной дея-тельности масонов, о заговорщическом характере их организации, о неразрывной связи масонов с деятелями революционного движения.
В департамент полиции поступили сведения, свидетельствующие
о ввозе в Россию из-за границы оружия. Часть оружия ввозится на пароходах через Гамбург в Ганге. Преимуще-ственно браунинги, маузеры и кинжалы. Это оружие предназначалось на цели русской революции и провозилось небольшими партиями в Россию через Белоостров. В той волне террора, что обрушилась на Россию, лишь немно-гие могли добраться до самого Государя – и в бессильной злобе уничтожали его окружение. Статистика развер-нувшегося террора была ошеломляющей.

У террористов был подробный список членов Императорской семьи. Александра, юная воспитанница Эли и Сер-жа, тоже была в этом чёрном списке. Прежде чем нанести удар по семье князя Сержа, террористы долго следили за домом. Они, сменяя друг друга, постоянно наблюдали за Сашей. Знали весь её маршрут на прогулочной коляс-ке к реке Москва. Туда она ездила с гувернанткой и одним из адъютантов дяди Сержа – Владимиром.
Князь Серж приезжал со службы вечером. Они видели, как он относится к Саше. Она и княгиня Эля встречали его при въезде в ворота. Он целовал их и обнимал. Он спас Сашеньку, дал ей жизнь. Она была дочерью его кузена. Серж с самого детства девочки был рядом; когда она болела, он сам выхаживал её. Это был любимый, родной человек в его доме. И Саша любила своих Ангелов  искренне и нежно.
Решено было убить дочь Сержа, чтобы выбить его из колеи. Именно он контролировал тех, кто вёл следствие по делам террористов в Москве. Они сначала подкараулили следователя, когда тот возвращался домой. Три раза в него выстрелили. Он упал. Террористы считали своё дело удавшимся, но оказалось, что они промахнулись.
Следователь остался каким-то чудом, посланным небом и ангелами, жив. Так же случилось и с Александрой. Во-оружённый заточкой и револьвером убийца настиг её на прогулке, когда она вышла из кареты и попросила няню оставить её одну. Накануне она обиделась на дядю Сержа и тётю Элю за то, что они не взяли её в гости к соседям. Сидеть долгий зимний вечер одной в большом доме было невыносимо. Сердце её предчувствовало эту беду, она ни на минуту не хотела оставаться одна. Она долго и горько плакала перед сном. Ночью спала плохо. Ворочалась и перекатывалась на огромной кровати под балдахином с боку на бок.
В полдень террорист и подкараулил её на берегу реки. Выбрав момент, когда девочка осталась одна, он подбежал и ударил заточкой со спины влево. Он целился в сердце.
За секунду до этого Саша уронила меховую муфточку и нагнулась, чтобы поднять её.
В тот же момент дворник, наблюдавший за ним уже полдня, подбежал и толкнул его в спину. Заточка скользнула вдоль груди. Рана была неширокая, но крови она потеряла много. Спасла Сашу в её верхнем карманчике серебря-ная монета достоинством в «один рубль» 1897 г. с изображением Николая II. Заточка нападавшего полоснула по монете, оставив черту на тиснении. Сам дядя Ники своим изображением спас девочку от смерти. Монета храни-лась Александрой всю жизнь.
Её спасла счастливая случайность. Когда он вторично занёс руку над ней, она не устояла, оступилась, поскользну-лась и упала. Злоумышленник, выстрелив в дворника, толкнувшего его, побежал. Какой-то человек преградил ему путь. Он и в него выстрелил.
Выбежали двое городовых и ещё один дворник. Нападавший опять стал стрелять, ранил двоих. Он побежал через парк и спрятался в канаве. Погоня его не заметила. Выдали его два прохожих, которые проследили за ним, куда он пошёл. В эту квартиру сразу прибыла рота пехоты.
Когда прибыли военные, то граф, руководивший ими, приказал двадцати солдатам подняться наверх и применить силу, если нападавшие откажутся покориться. Солдатам пришлось сделать залп – в дверь квартиры, так как заго-ворщики сначала отказались сдаться и стали стрелять.
Только по второму требованию они решили открыть дверь и сдались. Двое из них оказались ранеными. После ареста этой группы был произведён подробный обыск в этой квартире. Там же нашли оружие, много компромети-рующих бумаг, революционную литературу, прокламации
и список Императорской семьи. Саша уже была вычеркнута из него.
Городовой вызвал доктора к Саше. Доктор наложил повязку на рану прямо в карете. Её отвезли в дом и вызвали военного врача. Осмотрев рану, он покачал головой. Рана, обработанная доктором снаружи, была недосягаема изнутри для обработки против инфекции. Рана воспалилась и покраснела вокруг.
– Похоже на заражение,– сказал доктор Михаил озабоченно,– хорошо, что кость не задело. Сделав всё необхо-димое, он дал рекомендации и оставил Сашу с сиделкой.
Сразу приехали дядя Серж и тетя Эля. Они пришли в её комнату, сели в креслах рядом.
Они были бледными, а их лица печальными и подавленными. Саша увидела в их поведении что-то такое, что ей стало жалко обоих. Сашенька заплакала. Она только теперь поняла, как сильно она любит своих ангелов – храни-телей.
Дядя Серж и тетя Эля жили теперь в Москве, в доме генерал-губернатора. Туда же забрали и Сашу. Теперь они проводили всё время рядом с дочкой, её лечили лучшие доктора Москвы. Она лежала в принадлежавшем царской семье Нескучном дворце, расположенном на городской окраине, на берегу Москва – реки.
Дядя Серж отдавал распоряжение своему помощнику Владимиру, тот постоянно что-то тихо докладывал ему.
После очередного доклада Владимира, дядя Серж сам вскочил, вызвал мотор и они куда-то уехали.
Когда дядя Серж вернулся и что-то тихонько сказал тёте Эле, она перекрестилась и произнесла:
– Слава Богу – вы нашли его. Я хочу с ним поговорить, если вы позволите.
Дядя Серж вспылил, он категорически не хотел этого, но тётя Эля вскоре убедила его. Дальше они сидели у окна в комнате Саши и уже спокойно беседовали.
Сквозь сон или помутнение сознания от высокой температуры Сашенька услышала вдруг отчетливо:
– Нужно сообщить ей о болезни Сашеньки, она мать и должна знать и видеть свою дочь. Попрощаться.
«С кем попрощаться? – думала Саша.– Кто-то уезжает… я не хочу, нет».– И провалилась в темноту.
Увидев, что Саша потеряла сознание, дядя Серж сдался.
– Хорошо, делайте, как знаете, но только, чтобы потом не жалеть
о сделанном, – резко сказал он.
– Лучше жалеть о сделанном, чем мучиться угрызениями совести, что мог и не сделал,– сказала веско тётя Эля, положив свою руку
на руку дяди Сержа.
Они позвали кучера Андрея, дали ему записку и отправили
к княгине Иде.
Показалось, что прошло совершенно мало времени, как княгиня Ида, встревоженная, вбежала в комнату.
Все восхищались красотой тёти Эли – лицом ее, равно, как и прелестью её души. Княгиня была высокая и строй-ная. Глаза светлые с маленькой родинкой в одном из них. Взгляд был глубоким и мягким, черты лица – чистыми и нежными. Она обладала редким умом и благородным сердцем. Что и доказала сейчас подруге.
Эля и Ида были в чём-то похожи – красотой и характером, что и сдружило этих двух женщин.
– Сашенька, это твоя мама,– сказала Эля. Девочка была без сознания и не реагировала.
– Девочка моя родная, крепись, всё будет хорошо, – шептала ей
на ухо Ида и плакала.
Вызвали лучшего доктора.
– Эля, не отходи от Саши… Я сейчас приеду.
Ида быстро собралась и уехала. Всё это время тётя Эля и все, кто был в доме, молились за здоровье девочки.
Приехала княгиня спустя несколько часов, – с Иоанном Кронштадтским.
Дыхание Саши было очень слабым. Ещё слабее было сердцебиение. Княгиня Ида стала белее полотна. На столи-ке рядом с кроватью стояли банки, склянки, мензурки.
Свидание с отцом Иоанном, откровенный разговор с ним и дорога утомили её. Тревога на лице и внутренняя боль выдавали в ней сильное волнение и страдание за дочь.
Большая часть семейства отправилась пешком в церковь к обедне. Отец Иоанн читал молитвы и иногда резко де-лал возгласы, как-то выкрикивая их. Он прочел свою молитву за Александру. Эта молитва произвела сильное впе-чатление на всех.
Утром за Сашеньку, которая лежала без движения, продолжал молиться отец Иоанн. От волнения он чувствовал слабость; кроме того,
он ночью мало спал. Все родные мало спали и молились за Сашу.
Около половины трёх он причастил Александру; вскоре у девочки начались лёгкие судороги. Но родные продол-жали молиться за здоровье девочки.
Княгиня Ида стояла на коленях перед кроватью. Глаза её были сухими, но в них страшно было смотреть,– они по-тухли. Эля, поддерживая подругу, сама едва держалась на ногах, молилась вместе с отцом
Иоанном. Отец Иоанн больше часу стоял у изголовья и держал голову девочки.
Две женщины. Две матери. Одна родила Сашу, другая воспитала, теперь они искренне молили Бога не забирать у них самое дорогое на свете – их ребёнка.
Вдруг по комнате прошёл ветерок – несмотря на то, что окна и двери в комнате были закрыты. Саша глубоко вздохнула и открыла глаза.
– Мама…– Впервые в жизни произнесла она это слово, которое слышала от сверстников.
– Доченька!..– произнесли в один голос обе женщины. Они посмотрели друг на друга и заплакали, обнявшись. Горе сблизило их.
А Сашенька почему-то сказала:
– Не плачьте, мама Эля, мама Ида, я же проснулась…– И добавила: – Пить хочу.
Отец Иоанн перекрестил девочку и поцеловал в лобик, дал ей святой воды. Она сделала три глотка. Лицо её было совершенно спокойно. Она была бледная от большой потери крови.
– Храни тебя Господь, дочь моя. Не пугай больше своих родных людей. Слава Богу, отмолили её у Него – теперь она будет жить долго.
Саша болела, со дня покушения на неё, больше месяца, не вставала
с постели, совсем ослабла. Тётя Эля и тётя Ида по очереди были с ней. А если их не было, то у неё поднималась температура.
Дядя Серж читал ей вечерами любимые истории из Библии для детей.

После выздоровления Саши, приехал Александр. Во время семейного обеда между дядей Сержем и отцом Саши начался спор, что поразило её до глубины души. Она не могла понять, о чём они говорили. Няня Даша увела её из-за стола. Она рисовала в глубине комнаты, за маленьким столиком.
Вдруг она услышала громкий голос дяди Сержа.
Дядя Серж, желая положить конец этому спору, встал из-за стола
и сказал с натянутой улыбкой: «Ты не имеешь права требовать у меня это. Её, в корзинке положили в склеп уми-рать. Она наш ребёнок –
моя и Эли. А ты просто в дурном расположении духа,– позаботься лучше о самом себе».
Тетя Эля молчала и лишь с беспокойством поглядывала на Александру и няню. Все сидящие в столовой ощущали напряженность, которой прежде никогда не было.
Не понимая сути спора, Саша была всецело на стороне дяди Сержа. Она переживала за него и испытывала к нему необычайную нежность.
Саша два раза видела дядю Сержа таким.
Накануне этого обеда он встречался с княгиней Идой и так
же вспылил.
– Нет! Нет – нет. Никогда я на это не пойду. Здесь она дома. Она ни в чем не нуждается. Я с грудного возраста был с ней рядом. А у вас что?.. Снова ей будет угрожать опасность? А твой муж и дети будут смеяться ей в лицо. Мысли даже не допускаю. Здесь, в присутствии нас или где-то в поездках, я не возражаю против вашего общения. Я не умаляю вашей любви к ней. Но она будет жить здесь. Здесь её дом с детства. Всё! Это не обсуждается.
Дядя Серж вышел, заперся в своём кабинете и весь вечер больше не выходил. Чай ему подали в кабинет.
С тётей Идой Саша виделась теперь часто. Все вместе после её болезни они ездили на воды в Крым. Саша совсем поправилась и окрепла. Там они много гуляли, весело болтали. Весь путь по Императорской дороге Саша выучила наизусть. Могла с закрытыми глазами по нему ходить.
Саша так и не поняла, из-за чего так громко спорили взрослые. Она их любила всех и очень жалела, что они чем-то расстроены.
Однажды они с тётей Элей приехали гостить в один из дворцов тёти Иды. Александра, когда вошла в огромный зал, то увидела на стене портрет. Лицо женщины было знакомое и в то же время не знакомое.
Саша стояла и во все глаза смотрела на женщину с портрета. Как красота розы или красной лилии с поля у Ильин-ского, с чёрными крапинками, так совершенна и привлекательна была женщина. Саша, пораженная таким совер-шенством до глубины души, стояла перед портретом
и не дышала. Рассматривала все детали. На груди женщины, на роскошном платье была большая жемчужина – она мерцала, как и глаза удивительной женщины на портрете.
Было что-то неуловимо знакомое в её глазах. Родные глаза и она их видела каждый день. Ещё бы немного и она бы додумала свою мысль, но её окликнула няня и увела мыть руки перед обедом. Саша долго ещё размышляла об увиденном, а потом за разговорами всё забыла.
О портрете много говорили гости, подчёркивая бесконечно: «Удивительно соразмерное лицо и глаза, поза, ис-полненная живости, изящества и грации» Сашеньке всё это было не понять. Но она подумала: «Когда я вырасту, то буду такой же, как эта дама на портрете». От этой мысли она успокоилась и была совершенно счастлива.

Однажды тётя Эля начала с ней разговор издалека, осторожно. Саша хотела понять – и не могла.
– Александра, у каждого на земле человека есть папа, как у тебя – князь Александр… И так же есть и мама, которая родила тебя.
Тётя Эля посмотрела на Сашу, как та отреагировала на её слова. Саша сидела прямо и лицо её ничего не выража-ло.
Осмелев от такого спокойствия «своей любимой Санюшки», княгиня Эля сказала:
– У тебя, как и у каждого человека, тоже есть мама.
– Где она тогда, почему не с нами? – сразу оживилась Сашенька, наученная горьким опытом знакомства с отцом.
– Мы к ней поедем, если ты сама захочешь.
Саша «сделала губки» и чуть не плача произнесла тихо:
– А вы ей меня не отдадите?
– Александра, ты наш ребёнок и всегда будешь им, даже если будешь совершенно взрослая и седая.
Саша улыбнулась, представив себя седой.
– Мама, которая тебя родила, в силу непредвиденных обстоятельств потеряла тебя… Так бывает, к сожалению, у взрослых… Она хочет ближе познакомиться с тобой,– сказала тётя Эля.
– Хорошо, если вы говорите, что нужно, я согласна,– успокоилась
девочка.
– Я сообщу тебе о встрече позднее.

И вот этот момент наступил. Это был самый памятный день
в жизни Саши.
Сердце бешено колотилось, когда Саша вошла через большие стеклянные двери в вестибюль. Они поднялись. Ко-гда отец наклонился, чтобы поцеловать руку тёти Эли, Саша заметила в зеркале быстро промелькнувший профиль женщины с высокой причёской. Её лицо было напряженным и бледным от волнения. Отец повёл Александру зна-комиться с матерью.
Она была красивая, очень красивая. Интеллигентное лицо с правильными тонкими чертами. Необычайно белая кожа изумительно контрастировала с тёмно-лиловым бархатным платьем, отделанным по вороту и рукавам кру-жевными оборками. Всё это Саша охватила одним взглядом издалека.
Они подошли ближе. Когда Саша подняла глаза, то побледнела
и у неё закружилась голова. Перед ней стояла та самая изумительная
и неприступная женщина с портрета.
И это была её любимая тётя Ида, которую она любила с детства.
Отец официально представил их. Княгиня приветствовала тетю Элю глубоким реверансом и повернулась к Саше.
Обе они были в замешательстве. Александра не знала, как ей поступить, и робко подставила щеку. Она знала её с детства и очень любила. Но то, что она мать, которая должна была быть с ней всегда рядом,–
это обстоятельство поставило перед Сашей барьер обиды, который Александра так сразу и не смогла преодолеть.
Чай был накрыт на огромном столе с красивой скатертью.. Княгиня Ида отпустила всех посторонних из дома. Чай разливала горничная княгини – Варвара. Её руки ловко сновали над белыми чашками с красной полосой и моно-граммой. Но, несмотря на все старания Иды и Александра, беседа не клеилась.
Тётя Эля решила сгладить неловкость и придать этой встрече чисто официальный характер, притупив таким обра-зом боль от обиды.
Наконец, исчерпав все возможные темы, они перешли в большую английскую гостиную. Здесь на бильярдном столе были разложены драгоценности, меха и кружева княгини Иды. Она хотела всё это подарить дочери, чтобы тётя Эля сохранила всё это до её совершеннолетия и замужества.
В молчании отец Саши и тетя Эля наклонились над пыльными футлярами для драгоценностей, где находились старомодные оправы и потускневшие камни, к которым не прикасались многие годы. Каждая вещь – воспомина-ние, о котором предпочитали не упоминать в семье. Их было много историй, всё это тесно связано с каждой ве-щью в роду княгини Иды. Камни были дорогие, драгоценностей много. У княгини были сыновья, поэтому дочери она выделила большую часть этих украшений. Это выложенное перед Александрой богатство, которое скоро ста-нет её, Сашу никак не впечатлило.
Драгоценности всегда были частью придворного наряда, она их воспринимала всего лишь, как привычное укра-шение, не понимая их материальной ценности. Саша с детства любила перебирать и пересматривать драгоценно-сти тёти Эли. Особенно ей это позволяли тогда, когда она болела. Температура у неё сразу проходила. Иногда тё-тя Эля заходила к ней в комнату и видела свою любимицу, увешанную бусами, кольцами, колье. Одних только бус из жемчуга разной расцветки у тёти Эли была огромная шкатулка, наполненная доверху.
Пока отец и тётя Эля обсуждали, каким образом поступить с драгоценностями, княгиня Ида и Александра разго-варивали. Княгиня Ида, отметила подсознательно, спокойную реакцию Саши на её подарки. Ей очень хотелось объяснить дочери, как всё получилось, но что-то препятствовало открыть всю тайну рождения Саши. И она оста-вила этот разговор на будущее. «Пусть немного повзрослеет – тогда поймёт»,–
решила она.
Отношения княгини Иды с мужем после того, что она узнала, как он поступил с её дочерью, у неё разладились со-вершенно. Он утверждал, что распоряжения его перепутала повитуха и что они носили другой характер, но исчез-новение повитухи наводило княгиню на плохие предчувствия.
После этого у княгини Иды были частые нервные срывы. Она лечилась, но безуспешно. Девочке это знать не нуж-но. Она не простила мужа за откровенную ложь и преступление перед её ребёнком. Огласке это не придавали, чтобы не вышла вся правда наружу.
Он угрожал, уверяя, что пострадают все. Вскоре муж нашёл утешение у другой женщины. Перед детьми они со-храняли видимость семьи. Но каждый для себя решил не вторгаться в личное пространство другого. В любом ме-сте, где бы они ни находились, каждый жил на своей половине – на своей территории.
Все вместе ещё поговорили немного о незначительных вещах –
приданом на будущее и парижских домах моды.
Перед их уходом княгиня Ида не выдержала и сказала, что ей хочется подарить Александре что-нибудь особенное на память о первой встрече.
– Что бы ты хотела? – спросила она.
Саша не знала что ответить, но тут взгляд княгини задержался на руках Александры. Ни одного кольца не было на её пальцах. Руки, форма ногтей, белизна и изящество кожи – всё было от неё. Княгиня Ида сняла со своей левой руки кольцо с редким – большим голубым бриллиантом. Взяв в свои руки руку дочери, она надела ей его на указа-тельный палец. Кольцо оказалось ей почти впору.
– Спасибо,– без кокетства и особой радости сказала Саша. И они пошли к тёте Эле и Александру.
Её отец надеялся, что за этой встречей последуют и другие, что это будет происходить часто – в более тесном се-мейном кругу. Однако
тётя Эля и слышать не хотела о том.
Они ещё раз съездили в Санкт-Петербург в сопровождении тёти Эли, и снова всё было спокойно и формально. Отец, поняв, что ничего иного ждать не приходится, не настаивал на продолжении встреч. Одно только Саша вы-несла из этих визитов, и это её радовало: они оба были счастливы, что у них есть дочь. А для себя самой она ре-шила, что в этом есть один положительный момент. Она сможет видеться с ними иногда. У её будущих детей бу-дут бабушка и дедушка. Но самые родные, роднее которых нет и не будет, это её ангелы – дядя Серж и тётя Эля.

Николаю II были противны всякая игра, всякие замаскированные ходы, всякая неискренность, необходимая, яко-бы, для пользы дела. Он предпочитал молчать, вместо того чтобы фразами или поступками скрывать свое действи-тельное отношение к вопросу, как то умеют
делать ловкие политики.
Чаще всего самовлюбленные поверхностные натуры могут не иметь сомнений и высказывать свои непогрешимые выводы с решительностью, жестокостью людей с сильной волей. Люди, уверенные в правоте и убеждённые в сво-ей порядочности, более вдумчивы и деликатны. Сильная воля – свойство, присущее не всякому. Известно, что можно быть ограниченным, злым и преступным человеком, но обладать выдающейся силой воли.
Дядя Серж искренне, не маскируя и не скрывая ничего, сообщал Государю о положении дел в Москве. Поэтому Ники был всегда в курсе всех событий. Близко к своему сердцу дядя Серж принимал и неудачи правительства. Он ходил по дому бледный, настроение у него было подавленное.
Реальной и близкой угрозой был терроризм. Жертвами террористов становились высокопоставленные чиновни-ки, близкие князю Сержу люди, его единомышленники.
Сильно подорвала авторитет Императорской семьи и двора трагедия во время коронации дяди Ники. Обеспечи-вать порядок на Ходынском поле было поручено министерству двора. Из ведения московского генерал-губернатора оно было изъято. Это же министерство взяло на себя ответственность и за поддержание порядка на месте массовых гуляний. Но порядок отнюдь не был обеспечен: при раздаче царских подарков произошла страш-ная давка, в которой одних только погибших оказалось свыше тысячи человек. После этого революционеры про-звали дядю Николая II «кровавым».
Всё это сильно сказалось также на здоровье и настроении дяди Сержа. Только дома он позволял себе расслабить-ся и отдохнуть, читая что-нибудь Александре вечерами вслух. Иногда она уезжала погостить,
и они с тётей Элей оставались одни.
Вдовствующая Императрица Мария Фёдоровна признала Сашу. Когда дядя Серж, брат её мужа, рассказал ей о своей приёмной дочери и привёз её к Минни, она с нежностью в голосе сказала: «Наша кровь,– сразу видно».
Более того, она взяла над ней негласное шефство. Мария Фёдоровна запретила вести какие-либо разговоры о внебрачном рождении. Она также приглашала Александру с другими детьми к себе в гости. Саша
с детства называла её Минни. Ей очень нравилось бывать в Гатчинском дворце, любимой резиденции Марии Фё-доровны, километрах в пятидесяти от Петербурга. Сашенька полюбила Ольгу, дочь Минни, которая была всего на два года старше её.
Гатчина была продумана и построена императором Павлом I. Он укрывался здесь от бремени власти, доставшей-ся ему в наследство от энергичной матери, императрицы Екатерины II. Замок хранил дух этого несчастного прави-теля, молчаливого, но рыцарственного монарха.
В одной из башен дворца стояла кровать, на которой убили Павла I,–
она была сюда перевезена из Петербурга. Павла I убили в Михайловском замке заговорщики. Он всю жизнь боял-ся, что его отравят и даже выписал повара из Англии, но умер от рук заговорщиков, среди которых были и его сы-новья.
Слуги говорили, что в этой комнате обитает дух Павла I, они зна-
ли множество всяких историй, от которых у Саши мурашки по телу бегали.
Одна из служанок рассказала Саше по секрету, что она видела однажды, как открылась дверь в эту комнату и во-шёл сам Павел. Он поманил её пальцем, но когда она перекрестилась, то дверь сама захлопнулась.
Саше всю ночь казалось, что по коридору кто-то ходит. Утром бабушка Минни сказала, что это всего лишь мисти-ка, что род Романовых преследуют разного рода вольные и невольные проклятья. Со всеми членами семьи случа-ются удивительные истории. И их не нужно бояться, нужно наблюдать и рассуждать – почему эти явления проис-ходят. Вот
и с её сыном Ники произошла одна такая история. Бабушка Минни
сказала Саше:
– Самая большая «мистика» для человека – это Бог. Мистику отрицают материалисты, в основном нигилисты. Если бы они признали мистику, им бы пришлось признать и само существование Бога. Бог являет нам разные чудеса. Чудесное избавление от болезни. Чудесное воскрешение умерших людей,– сердце останавливалось и снова ра-ботало. Чудесное избавление от страха смерти перед её приходом, когда люди уходят естественной смертью. Чу-десно, когда человеку удаётся избежать трагической смерти,– а ведь кажется, что уже почувствовал её холодное дыхание. У каждого человека случается то, что на роду ему написано. Мистиками были все, но в основном дво-ряне.
Из усвоенного ранее Саша вспомнила одну фразу: «Царь – посланник Бога». Поэтому она сказала:
– Да, я верю, и это так…

Отец Цесаревича, Александр III, доверил сыну – будущему наследнику руководить строительством железной до-роги Транссиба на протяжении почти всей территории России. Цесаревич Николай, побывав
в Японии и вернувшись во Владивосток, поехал по стране – по пути,
где будет проходить эта дорога.
Ники с детства был мистик. Он верил в чудеса и сам был их участником. Он по дороге общался с шаманами, с ла-мами, с людьми, ведающими опытом и знаниями предков. Он хотел узнать своё будущее, сравнивая их предска-зания.
Однажды в одной из деревень (это было в 1891 году где-то под Читой) предсказательница, обыкновенная жен-щина, рассказала ему подробно, как он умрёт и когда это случится. Свидетели из его свиты говорили, что он вы-шел от неё спустя три часа со слезами на глазах, но лицо его посветлело.
До этого, чтобы он поверил, она рассказала Цесаревичу его тайну, которую знать мог только он один. И он пове-рил ей сразу же и окончательно. Три часа он находился под впечатлением этих рассказов и ярких картин, которые рисовались в его воображении. Женщина, которая владела знаниями своих предков, подробно рассказала – как всё будет происходить,– ничего от него не скрывая.
Однажды Николай II был на учениях. Он стоял на высоте и смотрел, как артиллеристы расчехляют орудие, разво-рачиваются к бою. Случайно или намеренно, но в сторону этой высоты было выпущено ядро. Оно пролетело в полуметре от Государя. Люди, которые находились недалеко от этого места, говорили, что царь побледнел, но даже «ухом не повёл».
Он знает о своей смерти всё, как сказала Мария Фёдоровна. Он поделился тайной только с тётей Элей, потому что это и её касалось, а также с матерью. Минни почему-то поделилась пророчеством с Сашей.
Об Эле он тоже спросил тогда предсказательницу. Она сама предсказала и её судьбу.
Саша была взволнована этим рассказом. Она долго не могла заснуть: ей казалось, что она опять слышит шаги и голоса посторонних людей. В коридоре, у двери, где она спала, шаги затихали. Видимо, потому что Саша читала молитву «Отче наш».
Ей показалось: только заснула и тут же услышала голос Минни:
– Алике, – назвала она её уменьшительным именем, как и всех своих детей,– пойдём на утреннюю прогулку перед завтраком.
Дворец окружала большая территория. Реки и озера кишели рыбой. Вблизи дворца, в парке, находились псарни Императора и конюшни, это был особый замкнутый мир. Здесь были представлены все породы охотничьих собак, от грациозных борзых с шелковистой шерстью до гигантов с бульдожьими головами меделянской породы, кото-рые использовались для травли медведей. В конюшнях были лошади, обученные охоте на зайцев с гончими, за которыми ухаживала целая армия конюхов, объездчиков и егерей. Но, со времени смерти Александра III всё это стало ненужным: Император Николай II не имел страсти к охоте, как его отец.
Императрица Мария Федоровна вела в Гатчине уединённую и спокойную жизнь. В то время с ней были её млад-шие дети – княжна Ольга и князь Михаил.
Бабушка Минни всегда была ласкова с Сашей и, несмотря на разницу в возрасте, покорила её сердце окончатель-но. Они подружились.
Ольга, легкая и проворная, очень спортивная, была веселой, по-детски простодушной и щедрой душой. Ей нрави-лось общение с простым народом, крестьяне были от нее в восхищении, она знала, как разговаривать с этими людьми и завоевать их доверие. Было в ней что-то истинное русское от отца. И Саше хотелось во всём подражать ей.

Самый счастливый день был для Саши в этом году, когда она участвовала в перенесении мощей преподобного Серафима. Раку с мощами нёс дядя Ники с князьями. Дядя Серж шёл за ним вторым.
В детстве дядя Серж в огромном отцовском дворце занимал всего лишь одну комнату вместе со своим братом Павлом. Главной особенностью интерьера было присутствие икон. С самыми любимыми из них Сергей никогда не расставался. Они сопровождали его в продолжительных паломнических поездках.
На образе, подаренном дяде Сержу в связи с его бракосочетанием, были начертаны слова: «Без Мене не можете творити ничесоже».
Иконы и полу мантия преподобного Серафима, полученная дядей Сержем от своей матери, становятся его глав-ным богатством. Дядя Серж был очень религиозным, чистым, добрым и благонамеренным. Качества эти каждому человеку прививаются его родными с детства.

Последняя зима, которую Саша провела в Царском Селе, подошла
к концу. Она любила эту тихую пристань своей жизни. Прекрасный воздух, замечательный вид из окна и благо-датный покой без суеты. Всегда, уезжая из этих мест, Саша чувствовала незащищённость и беспомощность, как будто земля Царского Села её не отпускала.
Упаковали вещи, их сложили в ящики и корзины. Когда их вынесли для погрузки, комнаты приняли нежилой и тоскливый вид.
В день отъезда, как обычно, они пошли в Дворцовую церковь помолиться и попрощаться со всеми. Старый дво-рецкий сказал несколько слов на прощание, голос его дрожал. Он знал Сашу с детства. Перекрестив её, он дал ей в руки небольшой образок. Слёзы сами катились из глаз. Саша постоянно, до самого вокзала промокала их пла-точком. На вокзале, пока грузили вещи, они отдыхали и пили чай в царских комнатах.

Дядя Ники решил возродить обычай, который уже лет пятьдесят,
как не соблюдался. Он собрался провести Страстную неделю в Москве.
Все члены семьи заранее собрались в Москве. Готовились к приезду царской четы. Накануне Пасхи они приехали. Утром и вечером все ходили на богослужения в соборы Кремля.
Древние иконы освещались множеством свечей. В золотых окладах потемневшие лики святых были таинствен-ными и усиливали очарование сочельника. Нежные голоса певцов гармонично звучали под сводами храма, то усиливаясь, то замирая. Воздух был пропитан ладаном.
Казалось, что сквозь время проникает этот нежный мелодичный звук молитвы и святые образа, вышитые на ико-ностасе дочерями царя Алексея Михайловича, навевали грустные мысли.
И вот наступило пасхальное воскресенье.  Начались семейные ритуалы приёмов и поздравлений. Члены семьи поздравляли друг друга. К Саше подходили родственники и говорили «Христос воскрес!», она отвечала: «Воистину воскрес!» – и все искренне целовали друг друга. Дядя Ники и тётя Алекс прошли по кругу. Когда Саша похристосовалась с дядей Ники, то близко увидела его глаза. Они излучали добрый
и необыкновенный свет – благодатное сияние. Сердце Саши сжалось
от необъяснимого предчувствия и сострадания к родному ей хорошему и светлому человеку. Она долго находи-лась под впечатлением ощущения сошедшей на неё Божьей благодати. С этой самой минуты Саша прониклась к дяде Ники особенной любовью. Она и сама не могла бы никогда объяснить это удивительное чувство.
Всё население первопрестольной, зная, что семья Императора в Москве, собиралось к Кремлю. Улицы, по кото-рым следовала Императорская чета, заполнялись народом. Плотная толпа окружила Кремль в надежде увидеть Государя. Причем народ собирался здесь ежедневно.
Дядя Ники решил прогуляться по кремлёвской стене и полюбоваться видами Москвы. Со стены были видны далё-кое пространство до самой реки, купола и шпили храмов. Яркое солнце отражалось от куполов и сияло в окнах соседних домов. Государь стоял в задумчивости. У его ног лежал прекрасный старинный город. Люди внизу, уви-дев царя, заволновались. Толпа, извиваясь причудливыми формами, следовала  за ним параллельно его ходу по стене. К идущим внизу вливалось всё больше и больше народу. И толпа стала огромной, она заполнила все при-легающие площади, улицы и переулки. Радостными многоголосыми криками встречал народ Государя. Лицо дяди Ники озарилось светлой радостью и слезами на глазах. Народ любил своего Императора.
Саша шла сзади с родственниками. Обойдя по стене кругом, все спустились по боковой лестнице одной из башен Кремля.
Вдруг толпа резко поменяла направление и хлынула к подножию лестницы, по которой спускалась процессия со стены. Так как прогулка не предполагала большой охраны, то толпа с криками «Ура!» бросилась к Государю и его родным. Испуганные полицейские плотным кольцом окружили Государя. Многие члены семьи оказались в толпе. Толпа сзади толкала передних. Возбуждённые лица с запахом табака и водки оказались лицом к лицу с Сашей. Перекошенные от криков рты, с заросшими бородой и усами лица казались ей ужасными. Она сразу вспомнила Ходынку и раздавленных толпой людей. Кто-то смахнул с её головы шляпку, потом она почувствовала, что жакет распахнулся и вот-вот слетит с плеч.
Тут дядя Серж спохватился, что Александры нет,– она пропала
из виду. Остановил всех и отправил полицейских им на выручку.
Они нашли всех, каким-то чудом их вызволили из потока людей. Вид у Саши был такой, как будто её пропустили через молотилку. Шляпа упала с головы и осталась под ногами толпы, волосы торчали в разные стороны, оторва-ны петли, воротник и застёжки. На лице ссадины,
на теле синяки.
Дядя Ники смеялся над их видом, но был и рад. Он был взволнован порывом москвичей. Люди своими криками выражали почитание и преданность Государю. Дядя Серж был счастлив, что всё прошло хорошо. Вверенный ему город со всей очевидностью показал себя соответственно. При этом народ бурно продемонстрировал чувство верности царю. И всем показалось, что политический горизонт чист, светел и уже спокоен.

Александре исполнилось уже шестнадцать, и тетя Эля и княгиня Ида отметили её день рождения со всей торже-ственностью. Она получила много подарков от всех и была очень рада. Теперь она официально признавалась де-вушкой и уже не была ребёнком.
Это было большим событием. Тетя Эля сама занялась её туалетом. Она приготовила для Саши платье. Вместе с княгиней Идой они долго советовались, заказали ткань и кружева. Модный дом исполнил заказ. Полупрозрачная вуаль красиво драпировалась на голубом чехле. Модно было прикреплять на наряды небольшие букеты живых цветов. Саша сама прикрепила букетик на пояс. Втайне она считала, что это платье – слишком нарядное для пер-вого бала. Это её стесняло. На бал Александру сопровождал дядя Серж. Сначала был обед, потом – ужин.
Вечер длился долго. По традиции ей в пару распорядитель танцев поставил пожилого господина. Он много болтал – от этого казалось, что музыка звучала бесконечно. Князь Александр заметил, что она совсем расстроилась,– не такими были её мечты о своём первом бале. Он подвёл к ней своего знакомого и крестника Исидора, племянника Лобановых-Ростовских, который жил в основном в Англии. Представил его Саше. Князь Исидор с черными, как смоль, вьющимися волосами на строгий пробор был стройный, высокий, красивый, с хорошими манерами моло-дой человек. Он с восхищением смотрел на девушку, которая была в этот момент ослепительно хороша. Потом он пригласил её танцевать. Вечер уже не казался таким скучным. Дома, когда она вспоминала свой первый бал, ей показалось, что он пролетел слишком быстро.
Домой она вернулась с мадемуазель Элизой под охраной адъютанта дяди Сержа. Саша чувствовала себя усталой. Подол платья был замаран, прическа испорчена, но цветы и ленты котильона были реальными доказательствами того, что всё происшедшее с ней сегодня было
не сном. Она долго не спала. Красивые миндальные глаза Исидора долго ещё стояли перед глазами. Его голос волновал её. Она мечтала, чтобы всё снова повторилось.
В начале года Саша надолго покинула Санкт-Петербург и снова поселилась в Ильинском.
Прошло много месяцев, прежде чем ей снова довелось побывать на балу. Тетя Эля считала, что это против правил приличия – выпускать  Александру одну. Девушку всегда сопровождала на бал близкая родственница, чаще – по-жилая дама.
Сама тётя Эля не могла делать это часто, поэтому миссию на себя взяла княгиня Ида. Часть лета они провели в Петергофе, часть – в Ильинском. Осенью они снова поселились в Николаевском дворце в Москве.
В какой-то момент Саша заметила, что тетя Эля опять стала энергичной. Она немного болела, но сейчас снова по-правилась. Вся её активность сосредоточилась на чём-то таком, что не имело к Саше прямого отношения, и она держала это в тайне. В маленьком мирке слуг и обслуживающего персонала появились два новых лица – госпожа Усова
и священник.
Саша держалась со всеми с большой простотой. А вот священника она избегала с самого начала. Он был необы-чайно хорош собой и отлично знал это. Голос у него был тихий и ровный. Это смущало девушку. Тетя Эля всё вре-мя проводила с этими двумя новыми приближёнными; они были единственными, с кем она делилась своими планами.
Вернулись в Петербург через год – перед самым Новым годом. Дом без них уже начал принимать вид запустения и заброшенности.
Юбилей коронации дяди Ники отметили в Царском Селе,  Саша любила такие семейные праздники.. Она помнила тот день, когда дядя Ники вступил на престол, косвенно участвовала в этом мероприятии, глядя на него из окон Кремля.
Следующее лето было особенное: родился Цесаревич Алексей. Россия так долго ждала наследника престола. Сколько раз надежда оборачивалась разочарованием! 30 июля 1904 года тётя Алекс родила сына. Появление его на свет всей Императорской семьёй было встречено
с восторгом.
Отец Иоанн присутствовал и молился на крестинах детей Императорской семьи. Так же было и на крестинах Цеса-ревича Алексея. Началось богослужение. Служили митрополит Антоний, отец Янышев (духовник государя Алек-сандра III) и отец Иоанн Кронштадтский; были еще два архимандрита, два диакона и два псаломщика – все в зо-лотых ризах. Государь был в форме атаманцев.

Но через некоторое время в доме тёти Эли почему-то воцарилось уныние. Дяде Сержу и тете Эле, несомненно, было известно больше. Они рассказали Саше, что ребенок в семье Государя родился больным – с заболеванием, проявляющимся в кровоточивости из-за неспособности крови быстро свёртываться. Это была наследственная болезнь императрицы Александры Фёдоровны. Из-за чего бабушка Минни и препятствовала женитьбе сына Ники на ней. Но в связи с болезнью Александра III и настойчивой просьбой сына, Ники, Мария Фёдоровна согласилась на этот брак. Причина её сомнения была именно в этом.
Конечно же, родители быстро узнали о природе болезни сына. Это было страшным ударом для них. От отчаяния и безысходности характер тёти Алекс стала меняться в худшую сторону. Здоровье её, как физическое, так и душев-ное, пошатнулось от бессонных ночей и переживаний за жизнь сына, наследника престола.
Император Александр III любил прямоту высказываний и твёрдость убеждений и требовал этого от других. Сын его – Николай II по своему складу характера был другим. Настроение его жены Алекс очень влияло и на настроение дяди Ники.

Крещение Цесаревича отметили торжественно. Церемония состоялась в Петергофе. Вместе с дядей Сержем, тётей Элей и детьми дяди Поля, Саша также участвовала в ней. Кавалерийский отряд сопровождал золочёную карету. Именно в ней доставили новорождённого
в церковь. В карете ехали няня и гофмейстерина.
Газеты писали: «По пути следования были выстроены полки. Огромный кортеж из множества парадных карет, за-пряженных богато убранными конями, растянулся на несколько километров.
В одиннадцать утра Императорская семья и придворные были готовы. Мужчины в полной парадной форме, жен-щины в драгоценностях
и затканных золотом и серебром парадных платьях с длинными шлейфами. Император, Великие князья и княгини, послы и высшие сановники образовали процессию, они шли в дворцовую церковь через заполненные гостями залы. Во главе процессии на подушке из серебряной парчи гофмейстерина несла маленького царевича. Церковь сияла светом. При входе многочисленное духовенство во главе с архиепископом Петербургским приветствовало Императора. После окончания церковного обряда ребенок был доставлен домой с тем же церемониалом. По-здравления и банкет продолжались до вечера. В честь армии, которая тогда вела боевые действия на просторах далекой Маньчжурии, все сражающиеся были записаны приёмными отцами юного царевича».
Лето в Ильинском в этот год тянулось долго и проходило довольно скучно. Но и после того, как осенью семья пе-ребралась в Усово, ничего памятного не произошло. Возможно, поэтому зимний случай произвел на Александру глубокое впечатление.
…Слуги, как обычно, пришли убирать дом. Кухарка вдруг выбежала из столовой с криком, что грабители похитили столовое серебро. Всё осмотрели и обнаружили, что в доме ночью побывали грабители.
Саша с тётей Элей вернулись утром и не могли даже себе представить, что здесь, где они чувствовали себя всегда в безопасности, побывали чужие люди. У Саши даже мурашки по спине пробежали, когда она увидела оставлен-ные ворами грязные следы на полу её комнаты. Воры даже трапезничали в большой комнате, где семья обычно собиралась за чтением книг.  Кругом валялись окурки и крошки табака-самосада. Окно на первом этаже было раз-бито, и по снегу в сторону леса шла цепочка следов.
Не так жалко было, что воры что-то взяли. Было неприятно думать, что там, где они чувствовали себя в безопас-ности, побывали нехорошие люди. Они прикасались к их вещам и трогали их посуду. Жильё, которое они любили, было осквернено чужаками. Всё вокруг казалось грязным. Отмыть это ощущение в душе было невозможно.
Дом, как крепость враз утратил своё значение. Оказалось, в него легко может проникнуть любой. Незащищён-ность дома поразила всех. Дядя Серж вызвал какого-то человека в чёрном строгом костюме, и тот,
не поднимая шума, начал расследование этого вопиющего случая.
Приняли решение уехать в Москву. Но, вернувшись туда, все оказались накануне революции 1905 года. Демон-страции и забастовки вылились в массовые протесты по всей России.
Дядя Серж даже мысли не допускал о том, чтобы либеральничать
с бастующими. Но правительство с ним было несогласно в этом вопросе. Дядя Серж убеждал их, что только край-ние строгие меры могут положить конец этому и приводил пример, как быстро удалось это сделать Александру III. Но в Петербурге ограничились отговорками и отсрочками. Подобное поведение казалось ему недопустимым.
Однажды вечером, когда Саша пришла, чтобы дядя Серж почитал ей, как обычно, она увидела, что он был в боль-шом расстройстве. Расхаживал по комнате, не произнося ни слова. Саша боялась спросить его, что произошло. Пришла с вязанием тётя Эля. Но и она ждала, когда дядя Серж успокоится. Наконец он заговорил. Он рассказал им, что не согласен с теми полумерами, которые предпринимает правительство. Политическая обстановка нака-ляется, а Государь медлит. Ситуация становится опасной. Дядя Серж сел напротив жены и Сашеньки:
– Я подал прошение Государю об отставке. Он принял его.
Именно это обстоятельство так взволновало дядю Сержа и выбило его из равновесия. А ведь он ждал, что Госу-дарь, как и его отец в бытности, проявит необходимую твёрдость характера.
– Мы уезжаем? – спросила тётя Эля.
– Я не намерен покидать Москву. Оставляю за собой командование её военными силами.

Дядя Серж вёл себя достойно. Это не было бессилием или слабостью с его стороны. Положение сложилось дей-ствительно угрожающее,
как безопасности Императорской семьи, так и всей России. Дядя Серж считал преступным легкомыслием прояв-лять слабость правительства
и Государя к заговорщикам, примкнувшим к ним революционерам
и разного рода группировкам. По тому, как дядя Серж излагал свою точку зрения, от его тона и душевной боли, сквозившей в его глазах, Саша и тётя Эля поняли всю серьёзность его решения.
Сашу радовала в этой ситуации одна мысль: скоро всё это закончится, они переедут в Нескучный дворец. Там бу-дут справлять Рождество узким кругом своей семьи. Она любила, когда праздник проходил спокойно, без боль-ших приёмов и суеты.

Саша уговорила тётю Элю отпустить её к модистке, чтобы заказать рождественский наряд. Её сопровождали Воль-демар и Андрей. За воротами была другая жизнь, чем прежде, чужая и опасная.
– Боже мой!.. Какое ужасное время! – невольно воскликнула она.
Её предпраздничное настроение сразу омрачилось. Сделав круг, они не решились дальше ехать и вернулись за стены Кремля.
Тётя Эля в тревоге стояла на выходе.
– Хорошо, что вы вернулись, я уже сто раз пожалела, что согласилась на твои уговоры. Собралась ехать следом за вами.
Владимир доложил дяде Сержу, что везде по городу проходят стачки, митинги, забастовки. Народ собирается толпами, сразу к ним подходят какие-то люди и начинают агитировать. Всё это приняло угрожающие масштабы.
Тут же был вызван кавалерийский эскадрон. Его разместили на дворцовом конном дворе. Также усилили охрану.
– Охраны всё равно недостаточно, если народ хлынет сюда. Вся надежда на московский военный гарнизон,– ска-зала тётя Эля и перекрестилась на потемневшие старинные иконы.
– Нет. Напрасно вы так думаете,– резко сказал дядя Серж.
Такого тона по отношению к тёте Эле он прежде никогда не допускал.
– Серж, успокойтесь и примите лекарство от головной боли,– в который раз уговаривала дядю Сержа тётя Эля. Она старалась быть спокойной и уравновешенной. Но тревога в голосе выдавала её сильное волнение.
– У меня нет уверенности в московском гарнизоне,– с горечью в голосе сказал дядя Серж.– Его полки охвачены революционным брожением, к моему великому сожалению. Всё слишком поздно. Москва находится в возбуж-дённом состоянии. Полумеры привели нас сегодня к столь непростой и двойственной ситуации. В любой момент может вспыхнуть восстание.
Рождество прошло, как обычно, – в Нескучном дворце. Дни прошли без особых потрясений. Народ праздновал.
Через несколько дней после Рождества, когда все уже спали, дядя Серж вдруг приказал всем одеваться.
– Нужно срочно покинуть Нескучный дворец,– говорил он взволнованно.
Саша начала укладывать вещи, но вошла тётя Эля и сказала, что брать ничего не нужно, выезжать надо немедлен-но. Она попросила Сашу теплее одеться. Горничная принесла из гардероба тёплую одежду и помогла ей собрать-ся.
– Мы переезжаем в Кремль,– сказала тётя Эля.
В вестибюле их уже с нетерпением ждал дядя Серж.
На большой крытой карете, на полной скорости они покинули дворец. Ночь была холодная. Ехали объездной до-рогой. Снег скрипел под копытами коней и колёсами кареты. Ровный цокот копыт эскорта действовал на Сашу успокаивающе. Сопровождение прислуги и багажа обеспечивали Володя и Андрей. Все в карете молчали. Саша, воспитанная на православных канонах, не испытывала страха. «Всё в руках
Господа…» – думала она всю дорогу.
Лошади сменили бег на шаг только у ворот Николаевского дворца. Слуги с заспанными глазами и помятыми ли-цами ожидали их у дверей.
Саша никогда ещё не была в этом дворце. На время коронаций здесь размещали иностранных гостей – родствен-ников. Следом приехала прислуга и привезли вещи. Всё сложили на первом этаже в гостиной.
Было уныло на душе и холодно. Комнаты имели нежилой вид –
их давно не отапливали. Сырость и плохое освещение довершали общую картину временного жилья.
– Мрак! – передёрнула плечами Саша.
– Не надо роптать, Санюшка,– сказала тётя Эля.– Другие на улице живут, а у нас всё же крыша над головой.
Осознав сказанное тётей Элей, все засмеялись. Своды усилили звук. Кремль действительно был – «крыша над го-ловой». Смех под сводами дворца был нерадостным. Всё это походило на бегство.
Гувернантка, фрейлина, адъютант и слуги привезли необходимые вещи для ночлега. Всё это они отнесли на вто-рой этаж. Разложили
постели, развесили одежду.
Выпили чаю в столовой. Немного отогрелись. Саша, уставшая от переезда и волнений, с удовольствием влезла на гору перин под большой ворох шерстяных одеял. Она вытянулась на импровизированной кровати и с удоволь-ствием закрыла глаза.
Утром дядя Серж сказал, чтобы они потерпели все эти неудобства, что вскоре они смогут вернуться обратно.
Саша с детства привыкла к переездам, и ей не надо было объяснять, что при сложившейся обстановке за стенами Кремля они лучше защищены, чем в рабочем предместье с многочисленными фабриками.
Но их проживание в Кремле затянулось надолго. Николаевский дворец, который показался им холодным и необ-житым в ту ночь, постепенно превратился в очень даже уютное жильё. Новости из-за стен Кремля были всё более зловещими.
Они жили, как на вулкане, который в любой момент мог поглотить их. На дядю Сержа было несколько покушений. Он был, как кость в горле и помеха для революционеров. Он ежедневно принимал доклады. Москва была охваче-на беспорядками. Один раз, выслушав очередное донесение, он сказал со слезами на глазах: «Господи, пощади мя!»
Теперь они редко выезжали из Кремля и дома принимали лишь
самых близких друзей.

Наступил день, который Саша запомнила на всю жизнь. И начался он как обычно. Обычный февральский зимний день Москвы, 18 февраля. После отставки дядя Серж каждый день ездил в дом генерал-губернатора. Он должен был сам следить за передачей всех дел своему преемнику. Все собрались в столовой, позавтракали. Он всегда ез-дил один. И в этот день он настойчиво отказался от большого сопровождения, эскорту приказал держаться по-дальше от его кареты.
После завтрака он всех поцеловал на прощание, перекрестил, как будто прощался навсегда, чего он никогда раньше не делал.
Сердце Саши сжалось от плохого предчувствия. Она пошла на урок музыки. Музыкальные занятия не отвлекли её от плохих мыслей. Волнение её нарастало, У Александры была мощная духовная связь со своим приёмным от-цом, дядей Сержем. Ничего не смогла она с собой поделать и отпросилась к себе. В комнате накинула тёплый плед на плечи и устроилась в мягком кресле читать.
Но мысли её были далеки от чтения. Она «поймала» себя на том, что глаза бегают по тексту, а до сознания смысл текста не доходит – мысли её были о другом. Много раз она возвращалась на одну и ту же страницу. Тётя Эля со-биралась ехать в Красный крест и Саша хотела просить её тоже взять с собой.

Внезапно страшный взрыв потряс воздух, стекла в рамах задребезжали. Последовавшая за тем тишина была та-кой гнетущей, что Саша побледнела и замерла на месте. Няня, которая сидела с вязанием у окна, начала мелко креститься. Она первой пришла в себя и бросилась к верхнему окну. Саша и старый учитель музыки последовали за ней. В голове Александры лихорадочно проносились разные мысли: «Рухнула одна из старых башен Кремля? Под тяжестью снега проломилась крыша?
А дядя Серж, где он?»
Из соседней комнаты вбежал Дмитрий, сын дяди Павла. Все были напуганы, смотрели друг на друга, не осмели-ваясь высказать свои предположения. Они побежали к верхнему окну. Там они увидели толпу, которая металась вокруг колокольни. По дорожкам сквера к ним бежали люди. Толпа прибывала. Саша позвонила колокольчиком. В комнату вошел слуга. Его попросили немедленно пойти узнать, уехал ли дядя Серж, и что случилось, почему люди в панике. Он вернулся через
несколько секунд и неопределённо сказал, что он вроде бы еще дома.
На дядю Сержа террористы покушались дважды.
Первое покушение сорвалось. Они ехали в театр, а в карете вместе с ним были его жена и дети дяди Поля. К тёте Эле население Москвы относилось с любовью и уважением. Красный Крест тёти Эли занимался помощью нужда-ющимся людям. Её милосердие и доброта были известны всей Москве. Боевая организация партии социалистов-революционеров, члены которой были и членами питерских масонских лож, давно приняли решение убить дядю Сержа. Он контролировал решение судов над террористами и ужесточал наказание за террор против своего наро-да.
На этот раз убийца решил действовать в одиночку. Он спрятал бомбу на груди под пальто и через Никольские во-рота прошел на территорию Кремля. Скорее, они запугали или подкупили стража у ворот Кремля.
У Николаевского дворца утром дядю Сержа в одно и то же время ждала карета. Два чёрных тонконогих жеребца Андрей запрягал лично, никому не доверяя. После того, как они нашли маленькую Сашу, дядя Серж доверял ему, как самому себе. Он знал, что Андрей всё проверит и никого не подпустит к карете. Недалеко от кареты, где сидел Андрей, стояла и карета охраны. В половине третьего дядя Серж вышел из дворца. Он приветливо поздоровался с Андреем.
– Денёк-то сегодня – удивительный, а, Андрей?!
– Денёк, как денёк. Может, вы не поедете сегодня? Без вас там обойдутся – уже и так всё передали… Вон,  как по-ясница-то у вас разгулялась!
– С чего ты взял?
– Так вижу, что не разгибаетесь: когда садитесь, как будто лом проглотили.
– Ничего от твоих хитрых глаз не скроешь. Съездим, друг, в последний раз съездим. Взгляд при этих словах у Сер-гея Александровича
был куда-то вдаль, сквозь предметы.
Андрей поправил шерстяной плед на ногах и проворчал едва слышно:
– Сколько лет уже вместе, знаю по походке.
– Чего ты там ворчишь… я всё слышу,– в шутку сказал дядя Серж.
– Поехали, говорю, так поехали. Моё дело – выполнять.
Дядя Серж подал знак охране – и все двинулись к воротам. Охране дядя Серж накануне этого дня приказал ехать на расстоянии
и не приближаться.
Карета поехала к Никольским воротам. В это время к экипажу подбежал человек. В руке у него был какой-то пред-мет в газете. Он с силой бросил его в окно. Карета проехала некоторое время. Вдруг раздался страшный взрыв.
Кучер Андрей, сделав поворот в воздухе, упал одновременно с колесом кареты. Взрывная волна уронила и терро-риста, изрядно повредив лицо и одежду. Он быстро оправился и, повернувшись спиной к разодранной в клочья карете, спокойным шагом пошёл к Никольским воротам на выход. Но далеко он не ушёл. Охрана скрутила ему ру-ки за спину и отвезла в ближайшую полицейскую часть. Настроение русской души человека переменчиво. Как бы плохо он не относился к власти, но в  момент взрыва каждый его свидетель готовы были растерзать террориста.
Саша хотела бежать к месту трагедии, но её не выпустил камердинер дяди Сержа. Они беспомощно смотрели в окно. Ослушаться приказа дяди Сержа – не выходить на улицу, когда там собиралась разъяренная толпа, – было нельзя.
Пространство сквера было всё заполнено народом. Волнуясь, люди перебегали с одного места на другое. Саша увидела: двое саней, ехали
в противоположную сторону от толпы. В санях полицейские везли мужиков в гражданской одежде. Их руки были связаны за спиной.
Тётя Эля собиралась ехать на склад Красного Креста. И её сани стояли внизу у крыльца.
Она жила на первом этаже с дядей Сержем. И тут Саша увидела её. Она выскочила из дверей без шляпы. Не при-бранные в причёску волосы сразу раскидал по плечам ветер. Гувернантка пыталась набросить ей на плечи тёплый жакет. Ей это не удалось. Она вместе с тётей Элей села в сани. Повозка скрылась за углом сквера.
Саша металась по комнате. Она догадалась, что случилось что-то ужасное. Сквер был тёмным от скопившегося народа. Но никто не пришел в Кремль с вестью, которую страшно было услышать. Саша с ужасом поняла, что слу-чилось что-то с дядей Сержем.
Сколько раз пыталась бежать на улицу, но слуги выполняли приказ тёти Эли и никого не выпускали.
Наконец Саша увидела в окно сани тёти Эли, которые с трудом пробивались через собравшуюся перед домом толпу. Тёти Эли
в них не было. Гувернантка, бледная,  как полотно, вошла в комнату, едва передвигая ногами. Она онемела от ужаса и не могла говорить. В глазах её был жуткий страх. Обычно румяная, она была белая, с распущенными во-лосами, которые растрепал ветер. Синие губы её шевелились,
но звуки оставались внутри их. Наружу вырывались только гласные звуки. От этого казалось, что она мычит.
Вбежал генерал охраны и сказал, чтобы все члены семьи и находящиеся в доме отошли от окна. Это было распо-ряжение тёти Эли. Все отпрянули от окна. Саша, напуганная и захлебывающаяся от рыданий,
не решалась уйти в другую комнату.
Потом она не смогла вспомнить, сколько времени прошло, прежде чем она узнала что произошло. Дядя Серж был убит, разорван бомбой террориста. Взрыв был такой силы, что его тело разорвало на куски. Сердце дяди Сержа нашли только на следующий день на крыше соседнего дома.
Генерал был последним, кто разговаривал с ним. После завтрака он попросил дядю Сержа уделить ему всего не-сколько минут. Говорили
о каких-то покупках, будто бы о новых музыкальных инструментах детям дяди Поля. Саша видела нетерпеливый жест дяди Сержа. Он хотел поскорее выйти.
Теперь Саша видела из верхнего окна, как тётя Эля спешила к чему-то чёрному на снегу. Позднее узнала, что тётя Эля собирала части тела мужа и укладывала их на армейские носилки, которые спешно доставили с её склада. Солдаты из казармы напротив покрыли тело своими шинелями, подняли носилки на плечи, принесли под кров Чудова
монастыря и поставили в церкви, примыкавшей ко дворцу, в котором все жили теперь. Только тогда тётя Эля от-правила посыльного и охрану за своими родными. Было позволено привести всех.
Не выходя на улицу, где толпился народ, по маленькому коридору они прошли до внутренней двери, ведущей в монастырь. Церковь тоже была полна народу. Все прихожане стояли на коленях. Женщины громко плакали.
И тут Саша увидела носилки на камнях алтаря. То, что было на носилках, не было телом. Там была небольшая куч-ка, прикрытая шинелью. Носилки были полупустыми. С краю виднелся сапог дяди Сержа. Но сквозь носилки про-сочилась кровь и капала на пол. На полу уже была слегка полу засохшая небольшая лужа. Около носилок на коле-нях стояла тётя Эля. Саша подошла и встала рядом с ней на колени. Тётя Эля даже не посмотрела на неё. Глаза её смотрели куда-то в бездну пространства. Саша стала читать молитву, коснувшись плечом плеча тёти Эли. Дрожа-щий голос священника вёл службу. В руках прихожан
из стороны в сторону метались огоньки свечей. Саша полностью погрузилась в вязкую церковную траурную атмо-сферу и ничего уже не слышала и не видела. Общее горе окутало всех присутствующих.
Служба закончилась. Тётя Эля повернула голову и только тогда увидела Сашу. Лицо родного человека сняло тор-моз боли и горя. Саша увидела, как потухшие сухие глаза тёти Эли наполняются слезами.
– Доченька, его больше нет с нами…
– Наш ангел на небе. Бог не оставит нас своей милостью.
Только сейчас Саша поняла, как тяжело тёте Эле. Лицо её окаменело. Оно было белым. В глазах было столько горя и страдания, что смотреть в них было страшно.
Опираясь на руку нового московского губернатора, тетя Эля медленно шла к двери на выход. По дороге она обня-ла детей дяди Поля.
Как маленькие нахохленные воробышки, они сразу прижались к ней.
– Он вас так любил! – повторяла она, прижимая к себе их головы.
Саша взяла тётю Элю под руку. Они повели её, медленно, по ступеням в коридор, чтобы укрыть от взглядов любо-пытных, число которых вокруг множилось с каждой минутой.
Саша вдруг увидела на своей руке кровь и заметила, что низ правого рукава тёти Эли её нарядного голубого жаке-та обильно запачкан кровью.
«Это кровь дяди Сержа…» – подумала Саша, и в глазах у неё потемнело. До её сознания вдруг так ясно дошло, что дяди Сержа больше нет. Крупные слёзы скопились в её глазах и полились через край. Она сдерживала их, но шла и ничего уже не видела вокруг себя. Как во сне,
они снова прошли коридором и вошли в столовую.
Только теперь Саша увидела, что и руки тёти Эли были в крови дяди Сержа. Она держала в них вещи и знаки отли-чия, которые собрала после взрыва.
Тётю Элю усадили в кресло в её комнате на первом этаже. Какое-то время она сидела с отсутствующим видом. Затем сказала Саше:
– Пойдём, Санюшка. Надо послать телеграммы всем членам Императорской семьи и родственникам.
Они сели и написали телеграммы. Люди при этом приходили, уходили, и тётя Эля отдавала какие-то распоряже-ния; делала она это машинально, по инерции, ничего не видя вокруг себя и никого не узнавая.
Во дворце было тихо. Как будто вместе с дядей Сержем из него ушла привычная жизнь. Вечером долго не зажига-ли свет.
Саша увидела, как тётя перебирала в руках вещи дяди Сержа, которые были у него в момент взрыва: кольца, крест с потайным отверстием для частиц Животворящего Древа из Иерусалима, иконка и знаки отличия. Она высыпала из шкатулки драгоценности и бережно сложила
в неё эти вещи. Также, рассмотрев у окна что-то, она завернула в пергамент и завязала в свой платочек. Затем по-ложила в эту же шкатулку
и закрыла её на ключ.
Тётя Эля велела позвать генерала. Он быстро прибежал, едва отдышавшись в коридоре.
– Как кучер Андрей?
– Его увезли в госпиталь.
– Проследи, чтобы вызвали к нему лучшего врача. И докладывай мне о его состоянии постоянно.
– Врач лейб-гвардии сказал, что состояние его стабильно тяжёлое.
– Подгони сани к двери.
– Я поеду с вами,– умоляющим голосом попросила Саша.
Зная, что она с первых лет жизни была к нему очень привязана,– (именно он с Сержем привёз её в корзине),– тётя Эля взяла её с собой. По дороге они говорили о том, что предшествовало этому дню. И какие были знаки, пред-сказывающие беду.
Чтобы не расстроить Андрея трауром, тётя Эля надела в госпиталь обычное платье. Верный Андрей сразу же спро-сил о дяде Серже.
Тётя Эля мужественно и с улыбкой впервые солгала умирающему Андрею:
– Серж отправил меня справиться о твоём здоровье. Ты ему нужен сейчас, как никогда.
Сашенька не удержалась, зная от врача, что видит его в последний раз, нагнулась и поцеловала своего спасителя в лоб.
– Зачем, барышня… испачкаетесь. Как здоровье Его Императорского Высочества? – спросил Андрей.
– Он послал нас справиться о тебе,– подтвердила Саша слова тёти Эли.
Саша смотрела во все глаза на спокойное выражение лица тёти Эли. В этот момент она дала ей урок великого са-мообладания и мужества. Этот жизненный урок ей очень пригодится в дальнейшем.
 Бедняга Андрей спокойно умер той же ночью. Ещё одного человека не стало в жизни Саши – из тех, кто в ту роко-вую ночь вместе с дядей Сержем подарили ей жизнь.
Саша с трудом вспоминала потом эти дни накануне похорон. Откуда у них брались силы!.. Тётя Эля никому не до-верила похороны мужа. Она лично сама, с непостижимым самообладанием и мужеством занялась организацией похорон.
В первый день траура все, совершенно уставшие и измученные, испытывали потребность выговориться, обме-няться впечатлениями. Никто не хотел уходить из комнаты. Было страшно остаться один на один с горем.
Дети тоже задержались в классной комнате; разговаривали шёпотом. В комнате было темно, на улице стояла ночь, колокольня Ивана Великого чернела на фоне неба. От снега крепостные валы и крыши казались голубова-тыми. Со всех сторон виднелись купола. На древние кремлевские стены опять, после всех волнений дня, снизо-шёл вековой покой.
Тётя Эля пришла, как обычно, пожелать Саше спокойной ночи. Обняла её крепко-крепко. Немного поговорили о похоронах, о том, что
ей надеть. И она пошла к другим детям.
Все остальные дни жизни будут без дорогого ангела-спасителя, без дяди Сержа. Об этом даже страшно было ду-мать. Осознание придёт позднее и в сердце останется маленькая пустая ниша боли, которую невозможно больше ничем заполнить.
Вторая ночь без дяди Серёжи. За окном – безразличный ко всему город. Ничего не изменилось. Что за дело ему до людских бед и несчастий? Всё идёт к предназначенному концу. Что ждет их в будущем? Оно будет другим, но каким? С этими нерадостными мыслями Саша уснула.
Утром всё шло своим чередом. Как обычно, по заведённому порядку.
Вскоре её позвали обедать. В этой жизни всё идёт своим ходом,
а дяди Сержа нет. Стол был накрыт, как обычно, и в этом было что-то противоестественное. Дяди Сержа нет, а жизнь продолжается.
Тёти Эли за столом не было, но она вошла в комнату перед концом обеда и села со всеми. На ней было то же светлое платье. Она не замечала, и никто не осмелился предложить ей сменить испачканный кровью дяди Сержа жакет. Саша видела её бледное лицо, заострившийся нос. Горе придавило всех своей безысходностью, даже есть было неловко.
Следующей ночью в комнате Саши постелили постель её няне,– Эля не хотела оставлять её одну. Ей самой тоже было тяжело оставаться одной в своих апартаментах на первом этаже. Перед тем,  как отправиться спать, она по-просила всех помолиться вместе с ней. Все, кто был
в комнате, опустились на колени.
Перед сном Саша ещё долго слышала, как тётя Эля с кем-то разговаривала, вспоминала дядю Сержа. Постепенно она успокоилась. Напряженная скованность, которая так долго удерживала её, отступила. Она, наконец, рассла-билась и заплакала.
Саша услышала, как плакала тётя Эля, подумала: «Пусть поплачет,
ей станет намного легче…» С этой мыслью она тоже тихо поплакала, чтобы не разбудить няню, и сама скоро усну-ла мертвым сном. И не знала, спала или нет.
Ночью она почувствовала колебание воздуха. Кто-то подошёл и стоял у кровати, потом нагнулся и сказал: «Са-нюшка, прощай, родная. Помни, что Господь хранит тебя, а твой Ангел всегда будет рядом с тобой».
Когда Саша проснулась, было уже утро. Целый день она думала,
что же это было ночью. И мысленно прощалась со своим Ангелом – спасителем, дядей Сержем.
Ночью останки дяди Сержа были уложены в гроб. Сердце его, найденное на крыше соседнего дома,  тоже принес-ли и положили.
Поставили катафалк. Он был задрапирован чёрной тканью. По православному обычаю гроб не должны были за-крывать до погребения. Но всё тело было раздроблено, и этого не должны были касаться взоры. Поэтому уложили и прикрыли парчовым покрывалом, вышитым золотой тесьмой. Сформировали под покрывалом подобие фигуры человека.
Вокруг гроба сутками стояли в карауле часовые, через каждые три часа они сменяли друг друга. Утром и вечером члены семьи присоединялись к молящимся. Только тётя Эля почти весь день провела у гроба. Она не разговарива-ла и пребывала в скорбной отрешённости. Начиналась и заканчивалась служба, а тётя Эля пребывала в одном и том же положении. Саша подходила, брала её под руку и уводила. Глаза безутешной женщины оставались без выражения и жизни. Она как будто находилась в другом пространстве и в другом времени.
Во дворце она первым делом шла к детям дяди Павла. Только сейчас она осознала ответственность за судьбу де-тей. Обычно их опекал дядя Серж.
Потом она шла в комнату Саши. Они доверительно поговорили о том, что ей пора отношения с Исидором переве-сти на другие рельсы. Тётя Эля сказала, что сама всё устроит. У Саши и Исидора длился роман
с того самого момента, как Александр Михайлович познакомил их на её первом балу. Под видом встречи с отцом,  Саша даже ездила как-то в сопровождении Андрея в Англию к нему.
Теперь тётя Эля жила, отстранившись от всего земного и делала лишь то, что считала своим долгом. Она казалась безразличной ко всему происходившему вокруг неё. Некоторые поступки тёти Эли были необъяснимы, если под-ходить к ним с обычной меркой.
В день после убийства она уехала в карете и долго не возвращалась. Оказалось, она ездила в тюрьму увидеться с убийцей. Это привело тюремное начальство в крайнее изумление. Никогда прежде не случалось ничего подобно-го. Только Александра знала, почему она это сделала.
У тёти Эли и дяди Сержа оставалась мощная духовная связь.
В первую же ночь после убийства, тётя Эля легла спать в своей комнате на первом этаже одна. Как только она за-дремала, то увидела дядю Сержа. Он пришёл к ней в той самой одежде, в какой уехал утром. Приложив палец к своим губам, он тихо сказал: «Мне разрешили ненадолго. Вы завтра езжайте в тюрьму,– он сделал паузу,– к этому человеку и скажите ему дословно, что я прощаю его. Вы не сообщайте ему,– он опять сделал паузу, – что меня нет с вами». Тётя Эля вскочила с кровати, дядя Серж вытянул руку, чтобы она не подходила. И силуэт его в полумраке комнаты растворился в воздухе. Об этом знала только одна Саша. Тётя Эля поговорила с ней и стала собираться.
Никто в точности не знает, что в тот день произошло между тётей Элей и убийцей её мужа. Она настояла на разго-воре с заключенным наедине. Все думали, что она руководствовалась исключительно христианскими чувствами.
Тётя Эля в эти дни делилась только с Сашей, так как она была
уже взрослая и воспитанная ими. Она одна могла понять такие вещи, которые другим казались невозможными. Тётя Эля пришла в тюрьму
и велела отвести её в камеру к убийце.
– Кто вы такая? – спросил он.
– Вдова убитого вами. Зачем вы убили его?
– Зачем вы пришли, я вас не звал! – отчаянно закричал убийца. Он старался не смотреть в глаза этой мужествен-ной женщине.
– Я пришла передать вам просьбу моего мужа: он сказал, что
от всей души прощает вас.
– Он, что, жив?! – закричал заключенный и судорожно забился в истерике.
– Как хотите, так и понимайте,– спокойно сказала тётя Эля, оставила маленькую книжку, «Евангелие», и вышла.
После её ухода он закрыл лицо руками и ещё громче зарыдал и начал биться головой о перегородку. После этого тётя Эля написала Государю письмо с просьбой о помиловании его, как просил её во сне дядя Серж. Дядя Ники готов был согласиться с этой просьбой, не откажись от милости сам бомбометатель.
Сашу восхищал её столь благородный поступок. Но она также понимала, что анархисты не оценят благородства. Эти безумцы и фанатики были полностью убеждены в справедливости и законности своих действий. Они разыг-рывали из себя героев. Они считали, что лучше принять смерть, чем принимать прощение, особенно от жён своих жертв.
Но тётю Элю и Сашу радовало то, что по христианскому обычаю они простили своих врагов. За свои поступки они ответят перед Богом.
У дяди Сержа на кольце, которое было в день гибели на пальце, была гравировка: «Отче, отпусти им». Вскоре та-кое же кольцо заказала себе у ювелира и тётя Эля, с той же надписью.
Вечером, когда тетя Эля вернулась, то в кабинете дяди Сержа они долго разговаривали о жизни без родного че-ловека, о их дальнейшей судьбе.
Дядю Сержа похоронили утром 23 февраля.
Бабушка Минни и другие родственники выразили желание прибыть в Москву, но в последний момент решение отменили по просьбе тёти Эли. Они боялись беспорядков, забастовки вспыхивали одна за другой во всех крупных промышленных центрах.
Павел, брат дяди Сержа, который был в изгнании и обосновался
в Париже, попросил у Императора разрешения приехать. Дядя Ники
позволил ему прибыть и проститься с братом.
Тёте Эле пришла мысль построить часовню в склепе Чудова монастыря для погребения останков дяди Сержа. Пока шло строительство, она получила разрешение поместить гроб в одну из монастырских церквей. Погребение про-исходило с большой торжественностью. Офицеры с обнаженными палашами и часовые стояли в карауле вокруг катафалка. Архиепископ и высшее московское духовенство отслужили панихиду. Служба продолжалась долго, все устали и чуть не валились
с ног. Саша еле-еле достояла до конца. Церковь была заполнена народом. Венки и цветы громоздились вокруг гроба и на ступенях катафалка. Все вспоминали и говорили о дяде Серже слова благодарности. Жертв могло быть намного больше. Зная о том, что готовится покушение, он перестал брать с собой адъютанта, а полицейскому со-провождению велел держаться на безопасном расстоянии от своего экипажа. Шесть дней семья жила в постоян-ном нервном напряжении.
В речи на панихиде по убиенному рабу Божьему Сергею протоиерей Иоанн произнес: «Выстрел за выстрелом, взрыв за взрывом, кровь за кровью и убийство за убийством на Русской Земле. И вот пролилась кровь,– благород-ная кровь родного человека нашего Государева.
Не в честном бою, не пред лицом открытого ополчившегося врага, а от злодея, из-за угла поджидавшего жертву. От фанатика, исповедующего убийство во имя жизни и насилие во имя свободы, пал царский дядя и Слуга. Люди русские! Одумаемся! Знамения Господни зовут нас к этому. Государство в опасности! Люди гибнут на войне и внутри страны. Презренное и гнусное убийство вышло из тёмных углов и нагло показывается на улицах. А сыны твердят и твердят о своих мечтательных заморских идеалах. Своими писаниями плодят и плодят недовольство в стране вместо успокоения, несут разделения, раздоры. Вместо мира
и согласия – смуту. Люди русские! Одумаемся! Суд при дверях. Господь ближе, чем вы думаете. Жертвы кровавые перед нами. Поминая молитвою эту новую и страшную жертву – убиенного князя, – плачем о нём. Плачем о рас-терзанном сердце Царя. О несчастной терзаемой России. Плачем и о себе самих!»

Тётя Эля и Саша ещё не знали о том, что готовилось и убийство самого о. Иоанна Кронштадтского. На святого по-кушались не один раз. Газеты писали: «Святого чуть было не задушили в 1887 году. Главный артельщик на пивова-ренном заводе присутствовал на молебне; после молебна о. Сергиев, т.е. Иоанн Кронштадтский, остался в комна-те сделавшего нападение, по его желанию, для беседы. Перед нападением фанатик читал молитвы, употребляе-мые «пашковцами».
С первых слов беседы «богомолец» обратил на себя внимание неистовым воплем. По увещеванию о. Иоанна оставил рыдание свое и, став перед образом Божией Матери на колени, начал производить молитву какого-то раскольнического содержания.
Будучи и в этом остановлен, вскочил на ноги и обхватил обеими руками кольцом вокруг туловища о. Иоанна, стал давить его с такой силой, что последний едва смог вскрикнуть».

Отец Иоанн выполнял гражданскую обязанность – пресекать хулиганства, особенно мотивированные неким сек-тантским влиянием.
Двумя годами позже после гибели дяди Сержа, Иоанн Кронштадский умрёт от ран, полученных при нападении на него.
Прихожанку Надежду упросят богатые люди привезти о. Иоанна
к тяжелобольному. Надежда стала просить батюшку туда поехать, но он ответил: «На заклание меня повезешь?» Надежда испугалась этих слов, но ничего не поняла.
В карете еще были две женщины, которые оберегали батюшку. В дороге батюшка еще два раза повторил: «На за-клание меня везете». И потом сказал: «Господи, да будет воля Твоя».
Приехали они в богатый дом. В столовой был сервирован стол и поставлены всевозможные закуски. Батюшка спрашивает: «А где больной?» Ему показывают на комнату рядом и приглашают войти. Когда другие захотели за ним войти, их быстро отстранили оттуда и щелкнул замок.
Все забеспокоились. Слышалась за дверью возня. Двое из них стали стучать в дверь, а третья побежала за куче-ром. Кучер вбежал и изо всех сил ударил плечом в дверь и сломал замок. Им представилась такая картина: ба-тюшка лежит поперек кровати, на нем подушки, на них сидят трое; на полу кровь. Кучер сбросил изуверов, взял на руки батюшку
и отнёс в карету. Все дорогой плакали и обливались слезами. Они просили у батюшки прощения: «Мы не знали, что там были изуверы…»
Они нанесли батюшке опасные для жизни порезы. Когда батюшка пришел в себя, то строго запретил кому-либо говорить об этом, чтобы не было погромов. На другой день в газетах было объявлено, что батюшка болен. Вот всё, что по секрету передала слово в слово Надежда княгине Иде.
Отцу Иоанну было семьдесят восемь лет, когда его заманили
в ловушку и избили. И убили бы, не подоспей кучер, привезший его. Он вырвал старца из рук убийц и отвез назад полуживого. От увечий о. Иоанн так и не оправился. Вскоре он умер, так и не открыв имена палачей.
Сам Иоанн сказал княгине Иде и тёте Эле словами из Святого Писания, когда они к нему приехали: «Се не возд-ремлет, и уснет храняй
Израиля». «Да обратит их Господь, ими же весть судьбами, к церкви Своей».

Тётя Эля и Александра нашли в себе силы отдать последний христианский долг верному слуге Сержа – кучеру Ан-дрею, раненому вместе с ним. Они присутствовали на литургии и панихиде в церкви Яузской больницы. Затем шли три версты пешком вместе со вдовой, сопровождая гроб до Павелецкого вокзала. Саша плакала, тётя Эля вы-тащила носовой платочек, обвязанный крючком вокруг чёрной нитью – траурной каёмкой и молча вложила ей в руку. Саша прижалась к ней, взяла её под руку. Единственный родной человек был рядом
и готов был прийти на помощь в любую минуту – её родная тётя Эля.
Постепенно жизнь входила в обычное русло. Хотя так можно сказать только с большой натяжкой, поскольку тетя Эля теперь уже никогда не снимала траур и очень редко куда-нибудь выезжала. Смех или громкий возглас каза-лись неуместными в её присутствии, дом стал без дяди Сержа пуст.
Всегда очень набожная, тётя Эля целиком погрузилась в религию
и нашла в ней опору. С этого момента она особо усердно занялась делами благочестия и милосердия. Ничего мирского. Траур оправдал её решение оставить придворную жизнь. Она решила посвятить себя выполнению свое-го долга. Тётя Эля душой понимала, что должна завершить то, что они вместе с дядей Сержем не успели сделать.
С дядей Сержем они прожили двадцать лет. За это время тётя Эля никогда не вникала в ведение домашнего хо-зяйства. Поистине была за мужем, как за каменной стеной. Вместе с Сашей они учились управлять во дворце. Надежда была только на преданных людей в доме – на Андрея и Володю. Наука управления плохо понималась женщинами. За всеми этими делами и заботами они не сразу узнали, что происходит в Императорской семье в Царском Селе.
В Императорской семье не принято было говорить о болезни Цесаревича Алексея.
Однажды дети катались на лодке. Когда Алексей стал выбираться из неё на берег, то у него открылась рана. Кровь остановить не могли. Доктора теряли надежду.
В это время Императорская семья через горничную Анну Вырубову познакомилась с Григорием Распутиным. Ему удавалось помочь Алексею бороться с приступами болезни. Перед болезнью Цесаревича Алексея медицина была бессильна, вследствие чего «старец» приобрёл большое влияние на Александру Фёдоровну, а через неё пытался влиять
и на Николая Александровича.
Действительно, Алексей не раз находился на грани смерти и выживал только чудом. И кто мог убедить Александру Федоровну, едва не терявшую рассудок у постели умирающего ребенка, что Григорий –
не святой и что он не приносит с собой благодать Божию?..
Простой крестьянин, наделенный умом, хитростью и потрясающей интуицией, сильной энергетикой и экстрасен-сорными способностями, Распутин обладал при этом совершенно необузданным темпераментом и дикими стра-стями. Он умел создавать вокруг себя обстановку массового психоза. Он, видимо, владел способностью гипноти-ческого воздействия. Распутин всегда прекрасно угадывал, чего именно ждет от него Императрица, и в качестве целителя сумел «привязать» пациентку к себе.
Александра Федоровна, чьи нервы были не в лучшем состоянии, позволила Распутину воздействовать и на соб-ственную психику. Она искренне уверовала, что Бог говорит с ней устами Григория, именуя «святого старца» не иначе, как «наш друг». Все враги Распутина постепенно становились её личными врагами.
Для общества же, от которого Императорское семейство и царедворцы старались скрывать состояние здоровья наследника престола, мотивы приближения Распутина ко двору и его влияния на царскую семью были непонятны.
Его Величество Николай II не любил фальшивых людей: льстецов, прислуживающихся начальству. Он вообще не допускал возможности лгать, так как сам абсолютно не был способен на какую-либо малейшую фальшь или ложь. Люди резкие, мнящие о себе много, думающие спасать Россию грубой и резкой правдой, весьма односторонней и подозрительной, получающие холодный отпор от Государя на свои неуместные и бестактные выходки или вы-ступления, имели потом дерзость распускать слухи о нелюбви Государя к правде.
Смута увеличивалась не по дням, а по часам, революция все грознее и грознее выскакивала на улицу. Она завле-кала все классы населения. Весь высший класс был недоволен и ожесточен. Студенты университетов и средних учебных заведений не признавали никаких авторитетов, кроме тех, которые проповедовали самые крайние рево-люционные и антигосударственные теоретики.
Профессора в громадной своей части также встали против правительства и действующего режима. Будучи автори-тетными не только
для молодежи, но и для большинства взрослых, они провозгласили: «Довольно – нужно всё перевернуть».
Земские и городские деятели уже давно заявили: «Спасение лишь в конституции». Торгово-промышленный класс, богатые люди стали на сторону земцев, городских деятелей и профессуры. А некоторые из
них – Морозов, Четвериков, вдова Терещенко – открыто делали большие денежные пожертвования не только для поддержки освободительного движения, но прямо «на революцию». Савва Морозов позднее, осознав, что он был причастен к хаосу, который творился в России, застрелился за границей.
Рабочие совершенно подпали под руководство революционеров
и действовали наиболее активно там, где нужно было действие физическое.
Инородцы (а в Российской Империи инородцев около 35% всего населения), увидев сильное расслабление Импе-рии, подняли головы
и решили, что настал момент проводить в жизнь свои мечты и желания. Поляки – «автономию», евреи – «равно-правие», а все вместе – устранение всех стеснений, в которых проходила их жизнь.
Стеснения эти, надо признать, во многих случаях были безобразные, антихристианские, грубые и, что особенно непростительно, часто глупые.
Крестьяне усиленно подняли вопрос о земле. Чиновники, осуждая различные порядки в канцеляриях и систему протекции, развитую
в царствование Николая II до гигантских размеров, встали против режима, которому служили, от которого корми-лись. А что воинство? Войска были взволнованы всеми позорными неудачами войны и винили
во всем правительство. И, кажется, не без оснований.
На протяжении веков огромной Россией правили цари, чьей волей управляла отдельно стоящая каста. Россия яв-лялась носителем особых идеалов, чистоты и возвышенности, которые были недоступны пониманию Запада. Но главное – Россия была и есть хранительница Православия.
Однако западная культура проникала в каждую среду. Главные лица правительства России относились к ней с по-дозрением или же попросту её отвергали. Эти новые веяния могли бы плавно влиться в культуру России, приспо-сабливаясь к национальным особенностям. Но правительство не ставило перед собой такой задачи.
Таким образом, эти западные веяния не рассредоточились среди всех слоев общества, а свились в плотный клу-бок новых мыслей и идеалов, сконцентрировавшись в одном классе – в интеллигенции.
Если бы позволили свободно теоретизировать и дискутировать, то, возможно, дело не пошло бы дальше разгово-ров и предложений. Но правящая каста строго подавляла все подобные разговоры и предложения извне. Она от-казывалась принимать во внимание общественное мнение и растущий интерес населения к делам государства. Любое проявление зарождающегося самосознания России объявлялось ими противозаконным.
Лишившись права использовать свой ум на благо страны, участвовать в её управлении, интеллигенция, постоянно подозреваемая в желании подорвать устои государства, оказалась в открытой оппозиции.
И между двумя классами, которые могли бы разделить ответственность за управление страной, установилась непримиримая вражда.
Император верил, что власть дана ему Богом. Он считал, что должен отвечать за благосостояние страны только перед Господом – и никак
не перед самой страной. Он игнорировал мнение людей, не входивших в его окружение, считая это мнение несу-щественным, безответственным и, кроме того, неприятным.
Депутаты от земств казались Императору мошенниками с революционными взглядами, которые, пользуясь воен-ными трудностями, вмешиваются не в свое дело. Дабы обезопасить себя от подобных ситуаций в будущем, он решил немедленно отправить в отставку либерально настроенных министров, которых сам недавно назначил, и вернуться к прежней реакционной системе. Это решение встретило искреннюю поддержку Императрицы. Когда-то дядя Серж настаивал на жестких мерах к бунтовщикам. Но время было упущено. И теперь Государь чувствовал, что может доверять лишь немногим из своего окружения.
По существу, доверять Царь мог только самому верному и бескорыстному человеку – Императрице Александре Федоровне, уповая на милость Божию.
Когда его дядя, князь Александр, в очередной раз начал советовать Николаю II пойти на уступки думской оппози-ции и провести «либеральные» преобразования, он заметил, что в глазах царя появились недоверие и холод-ность. За всю их сорокаоднолетнюю дружбу он никогда не видел такого взгляда.
– Ты, кажется, больше не доверяешь своим друзьям, Ники? – спросил он его полушутливо.
– Я никому не доверяю, кроме жены,–  жёстко ответил Государь.
После потери Сержа это была вторая потеря для князя Александра.
Князь Александр был женат на сестре Ники, Ксении. Он только что приехал из Крыма, где они отдыхали. В Петер-бурге уже много говорили о влиянии «старца» Григория Распутина на царскую семью. Александр после встречи с Императором сразу поехал повидать Элю и Сашеньку. Он поделился с ними своими опасениями. Туда же приеха-ла
и княгиня Ида с сыном.
Сын княгини Иды сказал, что сам посмотрит на этого «старца» через свою знакомую – поклонницу старца. Княгиня Ида говорила сыну,
что не стоит встречаться с поклонницей «старца».
– Ни к чему хорошему это не приведёт.
– Мне сказали, что он посланник неба и новый апостол. Слабости человеческие не имеют силы над ним. Грех ему неведом. Жизнь его –
пост и молитва,– смеялся он в ответ и настаивал, что хочет посмотреть на это «чудо».
– Это чистой воды вымысел – о его необычных способностях. Прошу тебя, будь осторожен с ним.
Вскоре молодой человек отправился на вечер, где присутствовал
Распутин, чтобы увидеть, наконец, знаменитого «старца».
Назавтра к тёте Эле приехала Ида и рассказала, что там увидел сын.
– Как хорошо, что он уехал в Англию,– сказала Ида,– у меня нехорошее предчувствие от их встречи.
– Мне страшно, что сестра попала под влияние этого человека. Нужно что-то делать,– сказала тётя Эля. Она сидела бледная, как потно.
Саша с тётей Элей ездили иногда к соседям по Ильинскому. Также бывали у княгини Иды на даче и в Царском Се-ле – естественно, в отсутствие её мужа. Княгиня смогла успокоиться и смириться, что Саша жила в доме Эли. Тем более теперь, когда не стало дяди Сержа, тётя Эля и Саша почти не расставались.
Императрица была в дружбе с княгиней Идой, часто захаживала
к ним. Она расспрашивала Александру об Англии, о нарядах, о моде, поскольку та только что вернулась из Англии. Саша отвечала сдержанно. Она слышала, как тревожит тётю Элю её увлечение Распутиным.
Тётя Эля пыталась поговорить с сестрой о Распутине, но встретила только холодную враждебность с её стороны. Она не допускала, чтобы о нём говорили плохо. Разговора с Ники у Эли тоже не получилось. Как только он услы-шал фамилию «Распутин», сразу отвернулся к окну в сад и начал громко барабанить пальцами по столу.
У княгини Иды погиб старший сын Николай. Как раз накануне своего двадцатишестилетия. Всё получилось точно по родовому проклятью княгини Иды: по мужской линии доживает только один ребёнок.
Когда-то один из её предков в день Святой Пасхи совершил кощунство. Их повар так хорошо готовил, что пригото-вил курицу, как рыбу, не отличишь.
И сановный священник в постный день отведал это блюдо. Хозяин смеялся шутке и признался, что служителя церкви разыграли. Священник ел курицу вместо рыбы.
Гнев священника был ужасен. А женщина, которую все называли ведьмой, прокляла их род до седьмого поколе-ния: пока мужчины рода не исчезнут, все они будут доживать только до двадцати шести лет. Тогда Мирза (так зва-ли предка), испугавшись, принял Православие.
Потрясение от гибели старшего сына у Иды было так велико, что
у неё случился сердечный удар. В результате этого пропала речь и отнялась правая рука. Через несколько дней речь вернулась. Рука снова начала действовать, но на всю оставшуюся жизнь остались слегка трясущаяся правая рука и чуть заметно трясущаяся голова. Таким было напоминание о самом трагичном дне её жизни.
Это был второй страшный удар для княгини Иды. Двор находился
в настоящем шоке. Трагедия глубоко потрясла и её младшего сына, который пережил смерть брата и болезнь ма-тери морально очень тяжело. Ежедневно, на непрекращающейся панихиде присутствовали все, кто любил и знал эту семью. Княгиня Оболенская, княгиня Голицына, граф Пален, граф Орлов-Давыдов, князь Долгорукий и многие другие. Муж княгини Иды был в таком отчаянии, что не мог примириться с мыслью о сыне, лежащем в гробу. Ко-гда его спросили, можно ли положить сына в гроб, он со слезами на глазах умолял подождать немного, отдалить эту, ещё более удручающую обстановку. Князь не позволил надеть на покойного графа чёрный сюртук или фрак. Он настоял на том, чтобы его облачили в белый костюм.
Похоронили Николая в склепе рядом с церковью Архангела Михаила на высоком берегу реки Москвы, недалеко от могилы рано почившей тети – княгини Татьяны.
Люди весьма трогательно сочувствовали горю княгини. Саша и тётя Эля даже оставались с ней на некоторое вре-мя. Они поддержали княгиню Иду, на которую смотреть было страшно. Тётя Эля время от времени разговаривала с младшим сыном Иды, который порывался куда-то бежать и мстить.
Николая убил на дуэли друг женщины, которую он безумно любил. Дуэль состоялась ранним утром в имении кня-зя Белосельского на Крестовском острове. Стрелялись на револьверах в тридцати шагах.
По данному ему знаку Николай выстрелил в воздух. Гвардеец выстрелил в Николая, промахнулся и потребовал сократить расстояние на пятнадцать шагов. Николай снова выстрелил в воздух. Гвардеец же выстрелил и убил его наповал. Это уже было не дуэлью – скорее, убийством.
Впоследствии, разбирая бумаги сына, Ида нашла письма, из которых выяснила, что решающую роль в этом деле сыграл известный человек, увлекающийся оккультизмом. Из писем явствовало, что её сын был полностью под его влияньем. Этот человек писал Николаю, что
он – «ангел-хранитель» и что с ним и с его избранницей воля Господня. Замужество девицы он объяснил Нико-лаю, как видимость и подсказал ему поехать за ней в Париж. Что ни слово, то похвала девице и маменьке её, а родителям Николая – анафема.
Княгиня Ида показала письма тёте Эле. Это ещё больше укрепило их в мысли, что царскую семью нужно спасать от влияния Распутина.

Однажды княгиня Ида пригласила Императрицу Александру Фёдоровну к себе. Елизавета Фёдоровна и Алек-сандра тоже приехали к ним.
Тётя Эля пережила душевный кризис от потери мужа. Никто не знал её жестоких внутренних терзаний, полной от-решенности, утраты интереса к мирским делам. Теперь, когда она пришла в себя, она словно переродилась. Силь-ная духом, она преодолела кризис и вернулась к жизни, став твёрже душой, деятельной, более мудрой и терпи-мой ко всем людям.
Они с княгиней Идой решили ещё раз, без «старца», переговорить
с тётей Алисой. Тётя Эля верила, что сестру ещё можно переубедить
и объяснить ей, какой урон репутации двора наносит хитрый мужик
из глубинки.
Александра Фёдоровна приехала перед обедом одна. Все с облегчением вздохнули. Поговорили о погоде. И вдруг, как гром среди ясного неба, дворецкий Григорий доложил, что приехал Григорий Распутин. Саша видела, как вытянулись лица у обеих княгинь. Тётя Алекс же, наоборот, обрадовалась и с нетерпением смотрела на дверь, в которую вот-вот войдёт её «друг», как она его называла. Разговор не клеился. Императрица, как всегда, начала расспрашивать Александру, чем она занимается. Саша рассказала, что с друзьями в выходные катается на лыжах.
Императрица теперь с необычайной ревностью относилась к другим женщинам Императорской семьи, которые проявляли инициативу или независимость. Порой она налагала на них запреты, доходившие
до абсурда. И здесь она была верна своему репертуару. Прервала Сашу и велела впредь отказаться от таких раз-влечений.
– Я не только развлекаюсь, а помогаю тёте Эле, работаю старшей медсестрой в госпитале, – подчёркнуто, но с обидой в голосе произнесла Саша.
– И очень хорошо. Вот этим только и нужно заниматься,– как отрезала она в ответ на её оправдание и отвернулась с недовольным лицом от Саши.
Такие мелкие эпизоды красноречиво свидетельствовали о постепенной утрате Александрой Фёдоровной чувства меры.
Княгиня Ида увидела, как прищурились глазки «старца» от этой сцены и,  как он одобрительно закивал царице лохматой, нечёсаной головой.
Этого в своём доме княгиня Ида стерпеть не смогла. Чтобы у неё дома, её дочь унижали и читали ей нравоучения! Этого сердце матери не выдержало. Тем более, что после похорон сына нервы её были расшатаны.
– Александра занимается укреплением своего здоровья в свободное время, общается с друзьями, я не вижу в этом ничего плохого,– резко сказала княгиня Ида.
– С этого и начинается падение нравственности,– улыбаясь, и не сводя глаз с Распутина, с иронией произнесла Императрица.
Саша отвернулась и ушла в нишу окна, слёзы навернулись на глаза, она их едва сдерживала. Несправедливость она всегда чувствовала остро, всем сердцем.
– А может, падение нравственности начинается с того, что при дворе живут сомнительные личности и сбивают Вас с толку? – резко выпрямилась княгиня Ида и встала.
В это время вскочил Распутин. Размахивая огромными руками,
как ветряными мельницами, он заговорил скороговоркой:
– Ты не смей мамку обижать. Это ты – непутёвая мать. Ты, – погрозил он княгине длинным крючковатым пальцем с грязным ногтем, – ты, непутёвая, выбросила родную дочь в корзинке, как кутёнка, на кладбище. Проклят род ваш, весь проклят… Дочь не увидишь больше. До смерти будешь её искать. Но не найдёшь. Не она тебе перед смертью воды подаст. А она, вот она,– показал он тем же пальцем на Сашу.– Я твою тайну знаю, я всё про всех знаю. От меня ничего не скроете. Похоронила её живой. А она воскресла. Вы все скоро будете валяться в моих ногах и умолять помиловать вас! Всех вас под корень. Вы, предатели папы
и мамы, скоро все умрёте!
Его ничто не останавливало. Дворецкий Григорий встал у него за спиной и показывал ему на дверь, но тот толкнул его. Бедный старик чуть не упал.
– Вон из моего дома! Чтобы вас не было! – крикнула княгиня Ида.
Александра Фёдоровна, которая при словах «старца» улыбалась и кивала ему, резко вскочила и сказала:
– Надеюсь и Вас тоже больше не увидеть!
И направилась к двери. Дворецкий поспешно открыл её перед Императрицей и встал рядом, ожидая Распутина. А Распутин повернулся к изумлённому сыну Иды, который бесконечно повторял одно и то же, глядя на мать:
– О чём речь? Да о чём же речь… скажите, наконец?
 Старец заговорил ещё быстрее, изображая, что он в трансе или в прострации.
– «Об чём речь, об чём речь…», – передразнил Распутин,– забоялся ты меня и ходить ко мне бросил. А я, голубчик мой, много антересного знаю. Так вот не расскажу, коли боишься. Всего ты боишься. А будь
ты посмелей, я б те всё открыл!
Молодой человек сжал кулаки и угрожающе смотрел на Распутина. Он видел, как мать схватилась за сердце, как плачет Александра.
– Знаем, знаем… Боишься, и батька с мамкой не пущают. А мамка твоя, Лизаветка, подружки с Элькой, так, что ль? У них одно на уме: прогнать меня отседова. Ан нет, шалишь: не станут их в Царском слушать. В Царском меня слу-шают! – кричал Распутин от двери.
– В Царском, Григорий Ефимыч, вы совсем другой. Там вы только
о Боге и говорите, за то вас там и слушают! – успел крикнуть Феликс, сын княгини Иды.
– А почто, родимый, мне и не говорить;то о Господе?.. Они люди набожные, божественное любят… Все понима-ют, все прощают и мной дорожат. И клеветать на меня неча. Клевещи не клевещи, они всё одно не поверят. Я им так и сказал. Меня поносить, говорю, будут. Ну что ж. Христа тоже бесчестили. Он тоже пострадал за правду… Слу-шать;то они всех слушают, а поступают по веленью сердца.
После их отъезда наступила тишина. Все были шокированы и понимали, что слишком поздно теперь ограждать от влияния «старца» Александру Фёдоровну.
В Императорском окружении многие пытались объяснить Государю, как опасно влияние «старца» и для династии, и для России в целом.
Но всем был один ответ: «Всё – клевета. На святых всегда клевещут».
Во время одной увеселительной прогулки «святого» сфотографировали и фотографии показали царице. Она раз-гневалась и приказала полиции немедленно разыскать того негодяя-двойника, который осмелился выдать себя за «старца», чтобы опорочить его.
Тётя Эля взялась уладить конфликт между Императрицей и княгиней Идой. Всё произошло так быстро, что она не смогла вмешаться тогда,
в доме княгини.
Императрица встретила её холодно и, узнав о цели визита, попросила покинуть дворец. Тётя Эля взывала к её сестринским чувствам и отвечала, что не уйдёт, пока не скажет всего. И действительно, сказала всё.
Императрица молча выслушала, встала и, повернувшись, чтобы уйти, бросила на прощание:
– Надеюсь, что вы расстанетесь со своей подругой после всего этого.
Когда-то по секрету тётя Эля рассказала сестре про Сашу. Теперь она укоряла себя за это. Надеялась, что Алекс сдержит слово – после того давнего разговора забыть эту историю и никогда никому о ней не напоминать. Но ока-залось, что Григорию Распутину они рассказали всё
и обо всех.
После того, как тётя Эля уехала, все ожидали её у княгини Иды. Сидели, как на иголках, гадали, чем кончится Вы-сочайшая аудиенция. Пришла она к ним дрожащая, в слезах.
– Сестра выгнала меня,  как собаку! – воскликнула она.– Бедный Ники, бедная Россия!..
Александра Фёдоровна прекратила все отношения со всеми якобы «давившими» на Государя.
Императрица Мария Фёдоровна обратилась с письмом к сыну, умоляя удалить Распутина и запретить Александре Фёдоровне вмешиваться в государственные дела. Молила об этом не она одна. Но Ники, замечательный отец и муж, рассказал обо всём Алекс, ибо всегда говорил
ей всё. Свою мать он тоже не стал слушать, поскольку здоровье его сына зависело от «старца».
Феликсу они почти всё рассказали об Александре. Тот многое понял. По крайней мере, они вывели его из-под «слепой» веры отцу, и он несколько отдалился от него после этого. Теперь он во многих вопросах лучше понимал свою мать. Александра тоже узнала от них о тайне своего рождения и не осуждала родителей. Они оба получили дворянское воспитание, поэтому отнеслись к этой истории сдержанно. Они не могли и не смели осуждать поступ-ки взрослых.
Уезжая, тётя Эля просила Феликса приехать в Москву. Ей хотелось, чтобы брат и сестра подружились. Она их при-гласила с собой в поездку в Соловецкий монастырь.
Ида снова после этого заболела на нервной почве; она лежала, укутавшись в своей кровати, и её трясло.

Итак, тётя Эля позвала Сашу и Феликса совершить вместе с нею паломничество в Соловецкий монастырь, осно-ванный в начале XV века святыми Савватием и Зосимой.
Прибыв в Архангельск, далее добирались морем. Однако прежде Великая княгиня пожелала посетить архангель-ские церкви. Они с Феликсом договорились встретиться прямо на судне. Саша плохо перенесла это плавание и едва дождалась, когда судно причалит.
Встречать Великую княгиню Елизавету Фёдоровну вышел весь монастырь с игуменом во главе. Монахи окружили их, обступили и с любопытством разглядывали.
Монастырь особенно примечателен был зубчатыми стенами из серого и красного круглого камня. Над стенами то тут то там возвышались башни. Места вокруг сказочные. Бесчисленные озера с чистой водой
сообщаются между собой канальцем. Остров похож на архипелаг – множество заросших ельником островков.
Кельи, отведенные гостям, были чистые и уютные. На беленых стенах висели иконы и теплились лампадки. Все две недели пребывания гости сидели на хлебе и чае. Иноки носили длинные волосы и бороду.
Тётя Эля ходила на все службы. Поначалу с ней ходила и Саша. Два дня спустя она не выдержала этого режима. Уходила гулять по острову и подолгу сидела у воды. Здесь хорошо думалось. Им всем захотелось увидеть, как мо-лящиеся живут в одиночестве.
В лесу, в землянке жил отшельник. В узкий проход в земле был вход, в него вползали на четвереньках. (В такой вот позе и в монашеской рясе Великую княгиню Феликс сфотографировал и подарил ей фото.
Тётя Эля не обиделась и много смеялась потом, глядя на карточку).
…Отшельник лежал на полу. В его келье была икона Иисуса с лампадкой. Он благословил их, не сказав ни слова.
Часть дня Феликс плавал один по озёрам на лодке. Порой его сопровождали; причаливал он там, где нравилось место. Вернувшись, шел
к Великой княгине и Саше.
Брат с сестрой вели долгие беседы, но подружиться им не удалось – велико было влияние отца на Феликса. Муж княгини Иды боялся, что его поступок оттолкнёт от него единственного сына, и неизвестно, что наговорил ему. Потом он уходил к себе в келью и, задумавшись, сидел
у распахнутого в ночное небо окна. Красота мира свидетельствовала о величии Творца. Безмолвие и безлюдье приближали их всех к Нему.
Только здесь, как он потом признался тёте Эле, он научился искренне молиться. Молился он молча, но ум и серд-це говорили с Ним легко, доверчиво и свободно. Незримый, неведомый, в начале и в конце всего был Он, Истина и Бесконечность.
В прошлом молодые люди часто задавали себе вопросы о мироздании, но ответа не находили. Загадка жизни тревожила их. Нередко они осознавали фальшь и тщету той роскоши, в какой жили.
Саша тоже много размышляла, глядя на огонёк лампадки. В городе думается не так. Там рядом было ужасающее убогое петербургское «дно». Чтение философов также разочаровало. Пустые размышления опасны – они сушат сердце. Уму и сердцу ничего не давали ни теория, звавшая к топору, ни гордыня, ни нападки Распутина, раскрыв-шего тайну её рождения. Саше казалось, что и церковь не отвечала на её вопрос. Церковные книги казались ей в чем-то схожими с мирскими.
В созерцании же звездного неба здесь, на краю земли, она находила более успокоения, нежели в человеческой мудрости.
«А может, жить должно вот так, в спокойствии, в монастыре»?..– подумалось ей.– Но ведь Господь сам вложил мне в сердце чувство, меня направлявшее к жизни!»
Саша поделилась с Великой княгиней этими мыслями, и та согласилась с ней, но только в том, что следует ей со-четаться с тем,  кем уже любима и кого любит ответно.
– Останешься в миру,– сказала она ей,– и в миру будете любить и помогать ближнему. И ответа слушай только от самого Христа. Христос обращается ко всему лучшему, что есть в душе, Христос зажигает в ней огонь милосердия.
Жизнь Александры после этой поездки навеки озарилась светом этой замечательной женщины, которую уже в те годы почитали, как святую. Тётя Эля открылась для Саши с новой, неожиданной стороны. Она искренне хотела брать пример с неё.
На обратном пути они снова остановились в Архангельске. И опять Великая княгиня и Александра ходили по церк-вам.

После того, как князь Александр познакомил Сашу с Исидором, она с молчаливого одобрения отца стала с ним встречаться.
В очередной его приезд в Россию тётя Эля вернулась к давнему разговору о замужестве. «Способный на многое дурное способен и на многое доброе, если найдет верный путь. И великий грех не больше искреннего покаяния». Если он умеет зарабатывать деньги, это не значит, что он посвятил жизнь материальному благу – рассуждала про себя тётя Эля.
Помни – говорила она, что грешит более души рассудок. А душа может остаться чистой и в грешной плоти. Мне вот душа твоя важна.
Её я и хочу открыть тебе самой. Судьба дала тебе всё, что может пожелать человек. «Кому много дано, с того мно-го и спросится».
Подумай, что ты ответственна за всё, что делается в России,– не кто-то другой, а именно ты. Постарайся сделать для России и людей то, что в твоих силах. Так Богу угодно. Ты обязана быть примером для других. Само твоё чу-десное спасение при рождении говорит об этом.
Вспомни, что Господь оставил тебя жить и тогда, когда на тебя было покушение. Это ли не чудо? Сколько раз ты могла умереть и возвращалась обратно. Миссия на каждого человека возложена от Бога.
Мы должны её исполнить.
Тебя должны уважать. Испытания показали тебе, что жизнь – не забава. Подумай, сколько добра ты можешь сде-лать! И сколько зла причинить!
Я много молилась за тебя. Мы с твоей матерью Идой, с дядей Сержем и Иоанном Кронштадтским отмолили тебя у Бога после покушения.
Надеюсь, Господь поможет тебе. Вразумит. Твоя миссия – родить детей и воспитать их во благо России».
Саша поняла, что присутствие родственницы, тёти Фёклы и отца князя Александра было тогда не случайно в Иль-инском. Тётя Эля готовила ей другую партию для замужества. Но почему-то в последний момент передумала. Она любила её. И, как любящая мать, позволила ей самой сделать свой выбор.
В этот год, с благословления Великой княгини Елизаветы Фёдоровны, у Саши и князя Исидора состоялась по-молвка.

Члены боевых масонских групп, при поддержке партий эсеров и эсдеков, выбирали себе в качестве жертв фигуры менее значительные, чем Государь, которого они, как ни старались, не могли достать.
Тогда они стали готовить убийство людей, смерть которых могла быть весьма резонансной. Одной из таких фигур был председатель Совета Министров России и министр внутренних дел Петр Столыпин. Он был неугоден им. Его очередь пришла в 1910 году. Столыпин был неугоден им прежде всего, как убежденный русский националист и сторонник сильной государственной власти. И вот уже в Киеве разворачиваются трагические события.
…К девяти часам вечера начали съезжаться приглашённые в театр. На театральной площади и прилегающих ули-цах стояли сильные наряды полиции. У наружных дверей – полицейские чиновники, получившие инструкции о тщательной проверке билетов. Еще утром все подвальные помещения и ходы были тщательно осмотрены. В зале, блиставшей огнями и роскошью убранства, как обычно собиралось избранное общество.
В девять часов в театр прибыл Государь с дочерями. К своему креслу, первому от левого прохода, прошёл Столы-пин и сел в первом ряду. Рядом с ним, по другую сторону прохода, сел генерал-губернатор Трепов, направо – ми-нистр двора граф Фредерикс.
Государь вышел из аванложи. Взвился занавес, и раздались звуки народного гимна. Играл оркестр, пел хор и вся публика. Патриотический подъём охватил и увлёк всех.
Шла «Сказка о царе Салтане» в новой чудесной постановке. В начале второго антракта Государь с семьёй отошёл в глубь аванложи.
Пётр Аркадьевич Столыпин обернулся спиной к сцене, разговаривал стоя. Вдруг между рядами пошёл высокий человек в штатском фраке. На линии второго ряда он внезапно остановился. В то же время в его протянутой руке блеснул револьвер, и все услышали два коротких сухих выстрела, последовавших один за другим. В театре громко говорили, и выстрелы слышали немногие, но когда в зале раздались крики,
все взоры устремились на Столыпина. На несколько секунд все замолчали, и наступила тишина.
Петр Аркадьевич как будто не сразу понял, что случилось. Он наклонил голову и посмотрел на свой белый сюртук, который с правой стороны, под грудной клеткой, уже заливался кровью. Медленными и уверенными движениями он положил на барьер фуражку и перчатки, расстегнул сюртук и, увидев жилет, густо пропитанный кровью, махнул рукой, как будто желая сказать: «Все кончено!»
Затем он грузно опустился в кресло, отчетливо произнес: «Счастлив умереть за царя!..»
Увидев Государя, вошедшего в ложу и ставшего впереди, он поднял руки и стал делать знаки, чтобы Государь отошёл. Но Государь не двигался и продолжал на том же месте стоять, и Петр Аркадьевич на виду у всех поднял руку и медленно, как бы торопясь успеть, благословил его широким крестом. После выстрелов террорист бросился назад, руками расчищая себе путь, но при выходе из партера ему загородили проход. Сбежалась не только моло-дёжь, но и люди пожилые и стали бить его шашками, шпагами и кулаками. Полковник, вышедший во время ан-тракта на улицу и прибежавший в театр, предотвратил едва не происшедший самосуд: он вынул шашку и, объ-явив, что преступник арестован, заставил всех отойти.
Убийство Столыпина привело к новым уступкам оппозиции – отставке ближайших сотрудников покойного по Ми-нистерству внутренних дел, и прежде всего – Курлова. Выработка программы борьбы с масонством была отложе-на на неопределенный срок. Не без помощи
Григория Распутина она так и не была осуществлена.

Александре было довольно скучно в Англии, куда она уехала с Исидором. Она очень тосковала по родине. Иногда  ездила на обед к сестре тёти Эли.
Летом приехал её кузен Андрей, с которым они были дружны, как брат с сестрой, когда жили у дяди Сержа. Его прислала тётя Эля. Она по письмам Саши догадалась, как одиноко ей в чужой стране. Муж занят коммерцией, она фактически была одна. Больше они с ним не расставались.
Тетя Эля жила в Москве, откуда руководила строительством церкви, больницы и других строений – согласно сво-ему плану. Её целью было учредить женскую общину, монахини которой по роду своей деятельности походили бы на дьякониц раннего христианства. Вместо жизни
в затворничестве они посвятили бы себя специально заботам о больных и бедных. Эта идея была столь чужда русскому характеру, что возбуждала любопытство в народе и встретила стойкое неприятие у части высшего духо-венства.
Тётя Эля разработала для себя и своих монахинь одежду, крайне скромную, строгую и красивую. Это вызывало критические нападки: все, казалось, смеялись над нею. Но ничто не могло заставить её отказаться от задуманно-го. Она все же нашла в себе мужество выйти из рамок, которые предписывали сохранять «положение», предна-значенное ей по рождению и воспитанию. Освободившись от них, тётя Эля могла лучше понять народ и соотно-сить себя с реальностью. Став ближе к бедам, слабостям и грехам человечества, она приняла их, проникая в скры-тые мотивы и страсти, которыми движется мир, всё поняла, всё простила и возвысилась душой.
Но она сохраняла верность былой привычке умалчивания, никогда не поверяла – даже Саше – свои планы и труд-ности. Александра должна была собирать информацию на стороне или руководствоваться интуицией, поскольку остерегалась задавать вопросы. Сплошные тайны в Императорской семье Александру уже не удивляли, она и сама всегда следовала правилам, свойственным высшему свету. Воспитание в этом духе налагало свой отпечаток и на неё.

Москва, куда Саша стремилась из Англии, как к себе домой, изменилась настолько, что порой казалась ей горо-дом, который она совершенно не знала. По приезде в Москву она никак не могла избавиться от ощущения невозвратимой потери чего-то дорого, родного – Москвы её детства.
Иногда тётя Эля брала Сашу с собой. Они целые дни проводили
в госпиталях.
Исидор занимался торговлей. Вместе с отцом, князем Александром, они часто уезжали надолго то в Забайкалье, то за границу – в Китай. Кажется, князь доводился Исидору ещё и крёстным.
Александр и Ида теперь виделись часто. При любом удобном случае они старались встретиться и обсудить жизнь их дочери.
Однажды, в 1913 году, на декабрьские вечера князь Александр вдруг приехал к княгине Иде в Архангельское. Он сам завел разговор о женитьбе своей дочери от брака с Ксенией и её сына. Он просто сказал княгине Иде:
– З.Ю., если мы с тобой не смогли уберечь свою любовь, то давай детей поженим. Таким образом, нам ничто уже не помешает видеться с тобой. И дети симпатизируют друг другу. Мы сделаем их счастливыми.
Ида с радостью согласилась.
Дочь была от брака Александра с Ксенией, сестрой дяди Ники. Она была не только одной из самых завидных кра-сивых невест, но была племянницей Государя. Самое главное – она очень нравилась сыну княгини Иды, Феликсу.
Венчание состоялось в Санкт-Петербурге в феврале 1914 года. Поскольку теперь Юсуповы официально находились в родстве с царствующей династией, поздравить молодых в церковь Аничкова дворца прибыла вся Император-ская семья.
Вскоре Алексей Лобанов-Ростовский, Исидор и князь Александр приняли участие в разработке русско-китайского договора о союзе
и строительстве Китайско-Восточной железной дороги, а также в подписании соглашения с Японией. Они опять уехали в Читу, потом в Маньчжурию.
Единственным тёмным пятном, омрачавшим горизонт политической жизни, продолжало оставаться присутствие при дворе монарха одиозной и загадочной фигуры Распутина. Ему предшествовали и другие пребывавшие в тени личности, но их появление было кратким; он же
по непонятной причине продвигался вверх, и его влияние необъяснимым образом расширялось.
Александра стала помогать тёте Эле во всех её делах. Она окончила медицинские курсы и работала в госпитале.
Летом минувшего 1913 года праздновалось трёхсотлетие правления Дома Романовых. Торжества проходили в Москве.
Император, Императрица и Императорская семья только что вернулись из Костромы и жили в Кремле. Сын дяди Павла, Дмитрий, который подолгу жил в семье тёти Эли и дяди Сержа, стал выше ростом
и был хорош собой. Он служил в конном гвардейском полку в Петербурге и вёл довольно независимую жизнь. Саша была поражена, увидев его таким повзрослевшим, таким уверенным в себе. Теперь это был лихой офицер.
В Дворянском собрании устроили бал. Александра танцевала несколько вальсов подряд с мужем. Муж Алексан-дры, Исидор играл дуэтом с кем-то из членов Императорской семьи на скрипке и хорошо вальсировал с дамами.

Письмо тёти Эли было, как гром среди ясного неба. Тетя Эля написала, что, когда «дорогая моя Санюшка» будет читать записку, она будет на операции и «на время болезни переезжает в дом, который обустроила для госпита-ля».
Операция была достаточно серьезной; её результат стал известен лишь спустя какое-то время. Тревога и беспоря-док воцарились в доме Александры. Она опустила руки и не могла ничего делать. Болезнь тёти Эли обрушилась на неё так неожиданно, что она не была готова к ней.
Тетя Эля вскоре, слава Богу, полностью выздоровела и вернулась из госпиталя во дворец. Саша поняла, что тётя Эля скрыла от неё серьёзную и грозную болезнь, чтобы не омрачать её свадебного путешествия с мужем.

Встретились они позднее – очень тепло. В Петербурге, куда Саша выехала сразу же, она встретила тетю Элю, кото-рая приехала навестить свою сестру в Царском Селе. После операции они снова помирились с Александрой Фёдо-ровной. Саша боялась этой встречи, но, как оказалось, напрасно.
Тётя Эля Сашу понимала и сочувствовала ей. Она даже призналась, что сожалеет о поспешности, с какой она об-ручила её. Саша лишь теперь узнала, что у Исидора до неё уже была семья. Исидор теперь жил, разрываясь на две семьи.
Накануне этих событий Александра каталась на лыжах и застудила лёгкие. Проблемы с легкими, да и нервами, у неё продолжались и в марте; тётя Эля отправила к ней доктора. Доктора Михаила Саша знала давно и рассказала ему, что стало причиной её нервного срыва, а он поделился этим с тётей Элей.
Исидор не смог сопровождать её на воды, он занимался отгрузкой оборудования для строительства Транссиба.
Саша отправилась лечиться в Италию, а оттуда – в Грецию с Андреем.
В Греции она никогда раньше не была, и её поразило, как много людей в этой стране помнят и любят Россию. Стояла прекрасная весенняя погода, и они с Андреем поехали на остров Корфу – необыкновенно красивое место. Об этом острове ей очень много рассказывали тётя Эля и дядя Серж. Она всегда мечтала побывать здесь. После этого они отправились в Кале.
На корабле они встретили много знакомых из России. Помощник капитана приветствовал их. Стояла замечатель-ная летняя погода, но было ветрено. Переезд прошел быстро и хорошо. В Дувре их встретили
и сопроводили до Лондона.
Здесь, на станции, их встречала сестра тёти Эли, а также София с сотрудниками посольства и бабушкой Минни; она была рада, что отдыхающие вернулись благополучно и присоединились к ней.
– Тори моя приехала… Как я рада видеть тебя, моя девочка! Ты не загорела в Греции и довольно бледная.
В Мальборо Минни называла Сашу опять Тори и смеялась. Очевидно, до их приезда она рассказала им смешную историю. Наверное, ту, которую она всем рассказывала и раньше. Саше было лет десять, когда они ездили на ро-дину бабушки Минни с тётей Элей. Название этого поместья она не выговаривала. И когда подъехали ближе, она крикнула: «Вон ваш Тори!»
Она шепнула Саше на ухо, что очень огорчена её видом. Он у неё по-прежнему нездоровый и что по приезде до-мой пошлёт к ней самых лучших докторов и медиков – светил Петербурга. Саше было хорошо с ней. Минни каж-дый день, как она выражалась, «выводила» её гулять.
Саша упросила Андрея съездить с ней на несколько дней в Истборн. Ей хотелось ещё раз взглянуть на те места, где они были так счастливы с Исидором. Мария Фёдоровна говорила, что в это время года там бывают опасные грозы.
Вскоре Саша пожалела, что не послушала бабушку Минни, которая отговаривала её от поездки. Там сначала была ужасная жара – сорок два градуса. А затем разразилась страшная гроза. Такой грозы Саша не видела никогда. Небо буквально разрывалось пополам. А одна вспышка была такая, что небо раздвинулось, и, казалось, стала видна бездна. Она вспомнила строчку из стихотворения, которое когда-то записала: «Если долго смотреть в без-дну – бездна будет смотреть в тебя». Александре было безумно страшно. Как будто бездна посмотрела в неё. Бы-ло впечатление, что мир разделился на две части.
Жуткое зрелище напугало Александру. Вспышки молнии были такие, что, казалось, можно ослепнуть. Грохота гро-ма не выдерживали барабанные перепонки. Было очень страшно. На обратном пути они увидели пастуха на при-горке – у того даже кровь пошла из уха во время грозы. Женщина, которая сопровождала их, сказала, что такая гроза не к добру. Что-то страшное произойдёт в мире.
Саша всю дорогу молилась. По приезде узнали, что пропустили показ летательных аппаратов. На что бабушка Минни сказала, чтобы Саша не жалела об этом: низкий густой туман, в котором она снова могла простудить лёг-кие, мешал смотреть фигуры пилотажа.
Родственники приглашали её на многочисленные праздники. Но Саше никуда не хотелось. Странное чувство было у неё: будто после увиденной грозы на Россию надвинется опасность. Эта гроза как будто расколола весь мир по-полам!
Минни однажды потащила её на выставку собак. Она смеялась, разглядывая их забавные причёски. А Саша смея-лась над тем, как реагировала бабушка Минни. Она заряжала и её своим безудержным весельем.
Вскоре всех гостей пригласили на завтрак в Букингемский дворец
по случаю дня рождения Джо. Англия, как обычно, жила своей насыщенной жизнью. Саша скучала по России и не могла дождаться, когда же все соберутся домой. Она не могла долго находиться вне России.
Христо, ещё один родственник, обычно уклонялся и не любил официальные приёмы и мероприятия, но затворни-чество и ему скоро надоело. Он пошёл с Сашей на завтрак. Радости бабушки Минни не было конца. Она закидала его вопросами и так радовалась встрече с ним!
По настоянию бабушки Минни, они навестили молодых – сына княгини Иды и его жену. Юноша вёл себя с Сашей так же холодно и сдержанно. А дочь её отца подошла и поцеловала Сашу. Саша только здесь вдруг осознала, что её сестра по отцу и брат по матери – теперь муж
и жена. Было забавно всё это. Саша улыбнулась, но получилось, скорее, невесело. Бабушка Минни истолковала эту улыбку по-своему.
Минни заметила, что новый родственник Феликс прохладно встретил Александру. По примеру других, он хотел показать, как относятся к внебрачным детям в обществе. Влияние его отца было всё же сильнее, чем влияние ма-тери – постоянно недомогающей княгини Иды.
Минни решительно отвела сына княгини в другую комнату и долго с ним о чём-то говорила. Она рассказывала Саше, что из-за его высокомерного отношения к ней князь Александр чуть не отменил помолвку.
Сейчас она напомнила ему об этом, а заодно и о том, кто есть кто. Она сказала ему, что он должен гордиться род-ственными отношениями с Александрой, членом Императорской семьи. Характер великой княгини Марии Фёдо-ровны был жёстким – похожим на характер её мужа, Александра III.
Феликс после этого разговора тепло простился со всеми и попытался даже обнять Сашу на прощание, но та укло-нилась. Бабушка Минни сдержанно улыбнулась: она была рада, что ей удалось разрушить лёд
в его отношениях с близкими.
Вечером Минни потащила всех на «Мадам Баттерфляй», где пел Карузо. Саша устала, поэтому рано ушла спать.
Больше всего её утомляла резкая смена погоды в Англии. Страшная жара сменялась холодным ветром, туманом, затем дождём. Затем всё начиналось в обратном порядке.
В один из дней пребывания в Лондоне Саша и бабушка Минни поехали официально, по линии Красного Креста, осмотреть госпитали.
Была страшная жара – сорок градусов. Они посетили госпиталь, где лежали раненые – перевязанные и перебинто-ванные. Саша внимательно осмотрела повязки и попросила ещё раз перевязать их. И сама лично это сделала. А ещё показала, где нужно сделать небольшой надрез для оттока из ран и вставить турунду, чтобы рана не закрыва-лась. И тоже всё показала на примере.
Бабушка Минни от её действий была в восторге. Она гордилась своей любимицей «Тори». Им удалось располо-жить к себе весь медперсонал госпиталя. А также не просто и не формально, а с пользой дела посетить раненых по линии Красного Креста.
Позже пили чай в палатке под тентом. После окончания визита ещёнемного прокатились по округе. Почему-то по-сле этого всем захотелось поехать в церковь.
В воскресенье они сидели за чаем и разговаривали, а до этого сходили в английскую церковь по настоянию Али-ке, как звала Сашу бабушка Минни. Пришли молодые. Сын Иды вежливо кивнул Саше и приветливо улыбнулся. Саша хорошо узнала его в поездке с тётей Элей
и с ним в Соловецкий монастырь. Знала и его характер со всеми «отливами» и «приливами» и не обращала ни малейшего внимания на перемены в настроении.
Когда пили чай, пришло ужасное известие: в Боснии были убиты эрцгерцог Франц Фердинанд и его жена.
– Какая жестокость! Слава Богу, что, умирая, они были вместе,–
воскликнула бабушка Минни.
Сразу же приехала Ксения, дочь бабушки Минни. Нужно было что-то делать. От волнения всем не сиделось на ме-сте.
Поехали на выставку цветов, как и планировали накануне. В саду пили чай на большой террасе, а вокруг благоуха-ли цветы. Было жарко. Чудный аромат роз окутывал сидящих на террасе. Бабушка Минни интересно и с юмором рассказывала о выставке картин, которую она посетила как-то без них. Современная живопись её не впечатлила, и она с ироний пересказывала отвратительные сюжеты, изображённые на полотнах. Все смеялись. Саша понима-ла, что этими весёлыми историями бабушка Минни пыталась их отвлечь от мыслей о возможной войне после убийства в Сербии.
По поводу ситуации в Австрии и Сербии приходили очень тревожные сообщения. Бенкендорф считал, что им ско-ро необходимо будет уехать. Пока ещё есть возможность проезда через Германию.
Все, кто пожелал составить компанию Марии Фёдоровне, вечером поехали в Дворцовый театр – даже Андрей, который отказался ехать
с Сашей на пристань провожать гостей в «тропическую жару» (столбик термометра показывал 42 градуса). Вечером у Саши разболелась голова. Она так сильно была обеспокоена ужасными сообщениями о надвигающейся войне, что вынуждена была остаться дома.
Последний день в Англии был, как и погода, – грустным. Бабушка Минни плакала с утра, глаза были покрасневшие и выдавали её. Конечно, все были расстроены. Неизвестно, когда они теперь снова смогут увидеться, раз начина-ется война. В час дня позавтракали, попрощавшись со всеми и отправились на станцию.
Там их ждали Джо и Мэй, а также Бенкендорфы и всё посольство. Тепло попрощались с любимой сестрой тёти Эли. Она передавала привет и подарки для неё.
Какое жестокое время! Всем было невыносимо трудно говорить какие-то слова. Лица были печальные, глаза красные. На душе было тяжело и неспокойно. Впереди их ждала сложная дорога через территорию Германии, ко-торая уже три года вела мобилизацию.
Переезд прошёл прекрасно; они прибыли в Кале, где их должна была встретить Ксения. Однако её там не оказа-лось. Бабушка Минни сильно волновалась, у неё разболелась голова. Дочь всегда была пунктуальна.
Она встретила их только в Бельгии. Оказывается, Ксения потеряла всех своих людей и весь свой багаж. Потому что повсюду была полная паника и волнение, все старались поскорее вернуться в Россию. Во Франции их повсюду встречали возгласами: «Vive la Russie!»
(«Да здравствует Россия!»)
Мобилизация действительно шла полным ходом. Их поезд шёл на восток.
Поезд остановился в предместье Берлина. В вагон вошёл посол Свербеев. Вид у него был растерянный. Это не был уже тот человек, который обычно встречал и провожал их по возвращении из Англии. Лоск с него слетел, а дипломатическое спокойствие покинуло его. Он уже не выглядел, как посол, это был совершенно растерявшийся человек.
Бабушка Минни строго нахмурила брови.
– Объявлена война. Вам не разрешено пересечь германскую границу,– сказал он голосом заговорщика.
– Возьмите себя в руки. Что за паническое настроение?!
– Здесь всё изменилось. Лица прохожих дышат ненавистью.
– Ирина находится здесь вместе с семьей Юсуповых. Они все арестованы.
– Слыхано ли что-либо подобное!.. Какие подлецы! – воскликнула бабушка Минни с негодованием.
Вслед за послом появился немецкий чиновник.
– Вы должны вернуться назад в Англию,– сказал он высокомерно.
– На каком основании вы это делаете?
– Россия, по сути, объявила Германии войну, занимаясь мобилиза-
цией.
– Ложь! Это вы тайно вели мобилизацию три года. Вы спровоцировали войну, убив Фердинанда!
Бабушка Минни говорила спокойно и раздельно. Вся надменность
с чиновника сразу слетела.
– А может, вы предпочтёте ехать домой через Голландию, Швецию или Данию?
Бабушка Минни дала ему понять, что не намерена выслушивать его глупости. Она встала и не позволила ему дальше говорить в таком тоне.
– Россия только теперь начала мобилизацию, в ответ на ваши действия и объявила об этом официально. Но это не означает, что она начала войну!
После этих высказываний она села и отвернулась к окну.
Через два часа они выбрались из всей этой грязи. Их поезд шёл
в Вамдруп.
Слава Богу, утром они пересекли границу. Как же они радовались, что уехали из этой отвратительной, почти в со-стоянии войны с Россией,– Германии! В понедельник, в пять часов прибыли в Видёре.
Принимали их очень дружелюбно. В прекрасную погоду они пересекли Лилле Бельт, затем миновали Фюн и при-были в Нюборг, где им подали прекрасный датский завтрак. С ними из Лондона также ехали ещё несколько чело-век.
Во второй половине дня наконец-то прибыли в Копенгаген, где их уже ждали. С ними поехала и Ксения, жена кня-зя Александра. Она давно знала, что Александра – дочь её мужа и относилась к ней очень тепло. Они поехали в Видёре. Там, в конюшне были расквартированы солдаты.
Минни перекрестилась и благодарила Господа за то, что они теперь почти дома, и очень счастливы. Радость была вперемежку с печалью, все находились в полном отчаянии по поводу грозящей опасности.
Минни принесли телеграмму из Англии: «Англия примет участие в войне». Все от восторга принялись друг друга обнимать. Поддержка Англии была сейчас нужна, как никогда. Пришла родственница и с возмущением рассказа-ла им, как с ними, а также со всеми другими русскими теперь обращается её дядя в Германии.
Саша очень волновалась за детей. Она уже не слушала никого. Они с Андреем вышли гулять в сад. Там они увиде-ли артиллерию с двумя пушками. Андрей сфотографировал её у пушки.
Вскоре появился Владимир, с которым все вместе позавтракали. Затем отправились в гостиницу «Англетер», что-бы увидеться с Ириной
и Юсуповыми. Они сегодня утром, слава Богу, прибыли в Данию. В гостинице было множество несчастных рус-ских, с которыми совершенно бессовестно обошлись в Германии.
Сам Юсупов, муж княгини Иды, принес Минни букет цветов от всех её полков. Остался с ними пить чай. Всё это время Александра чувствовала его взгляд на себе. Смотрел он украдкой, когда Александра разговаривала с чле-нами семьи, сидящими за столом.
Саша старалась избегать этого человека. Она уходила гулять, он ей был неприятен. Муж княгини Иды провел у них весь день. Вместе
с ним они посетили Ксению с Ириной, которые находились в городе.
В пять часов на пароме они должны были отправляться в Мальмё. Все члены семьи собрались во Фрихавне, чтобы проводить их. На этот раз пребывание в Видёре было очень коротким, но, несмотря на это, было очень приятно вновь увидеться со всеми.
На пароме они встретили знакомого генерала со всей семьей, которые также возвращались назад. Кроме них с ними в поезде ехали Мария Раевская с двумя дочерьми и сыновьями, а также все Юсуповы.
Если бы всё происходящее не было так трагично, можно было бы воспринять это возвращение, как нечто комиче-ское. Судьба их собрала всех вместе перед самой войной.
Их кормили обедом уже на пароме. Сашу опять укачало – она не смогла есть. В семь часов они благополучно, наконец-то, прибыли в Мальмё.

Они находились в дороге весь день. Бабушка Минни навестила княгиню Иду, которой было очень плохо, так же, как и Саше. Она лежала на кровати рядом с Ириной. Остальных пассажиров они видели лишь во время завтраков и обедов. Слава Богу, бабушка Минни была довольна, что дочь Ксения и внучка Ирина тоже были с ней рядом. Вскоре она пришла к Саше. Им принесли газеты; они купили и стали читать, но там не было новых вестей. Шведы повсюду были очень дружелюбны.
…Шёл дождь и поэтому места, которые они проезжали, навевали меланхолическое настроение. Однако пейзажи нередко были очень красивы, особенно там, где были большие озера, водопады и леса. Местные жители вели себя гостеприимно. Вскоре они прибыли в Кируну, где вышли из поезда и пересели в автомобиль, на котором от-правились в Торнио. Саша, наконец, вспомнила, почему бабушка Минни звала
её в Мальборо – Тори. Когда они подъехали к Торнио, бабушка Минни шутливо воскликнула, изображая голос маленькой Саши:
– «А вот и наш Тори». И все засмеялись.
Погода стояла прекрасная. Было очень тепло. Верх машины был откинут. Они наслаждались ароматом цветов и свежести. Вдруг, откуда ни возьмись, неожиданно надвинулась гроза. Дождь полил, как из ведра. Подняли верх машин.
Губернатор их ждал. Дождь будто по заказу прекратился. Их вначале повезли в прекрасную старую церковь, кото-рая была построена еще в XVII веке.
Там они опять встретились со многими несчастными русскими, среди которых был генерал Родзевич с женой. Как оказалось, они тоже едут поездом вместе с ними. Были и офицеры Прео6раженского полка.
Станция к их приезду была украшена гирляндами и цветами. Всё было очень трогательно.
Саша на суше чувствовала себя прекрасно. И сильно хотела есть. Но обедали они позднее, а выехали лишь в два часа и она очень проголодалась. Саша сразу легла спать. Спала прекрасно в старом финском вагоне, который экс-плуатировался еще в те времена, когда были живы
Императрица Мария Александровна и Император Александр II – родители дяди Сержа.
Бабушка Минни рассказывала Саше, что последний раз они вместе со свёкром и свекровью ездили в таком же вагоне в Вильно. Удивительно: прошло так много лет, а в вагоне оказался тот же кондуктор, только он постарел вместе с бабушкой Минни и вагоном.
Электричества не было. На всех станциях следования поезда их встречало огромное количество народа. Звучали музыка и песни. Вечером на станциях горела иллюминация. Бабушка Минни была рада, что люди её помнили и всё это делали в её честь.
– Я абсолютно счастлива, что из-за сложившихся обстоятельств мне пришлось ехать через Финляндию и увидеть эту трогательную преданность и верность, в которых я, впрочем, никогда не сомневалась,– говорила она со сле-зами на глазах. Саша ещё больше любила бабушку Минни в эти минуты.
Возвращение в Царское Село, домой, было, как всегда, радостным. «Вот я и дома»,– сказала Саша и обняла род-ных. Обычно дом был заполнен гостями, смехом и весельем. Но надвигающаяся война отменила всё привычное. Настроение было удрученным. Саша рассказала мужу, что произошло в Германии. Исидор был рад её возвраще-нию. Дети
и муж разбирали подарки. Они радовались и примеряли всё сразу на себя. Детей няни увели в свои спальни и вскоре они остались в уютной столовой одни.
Александра рассказала о путешествии, о том, как она лечилась на
водах.
Они пили чай и долго разговаривали о политической обстановке.
И с тревогой ожидали новостей.
Назавтра они поехали на прогулку в лёгкой коляске. Саша увидела изменения. Парки обезлюдели. Жара, которая стояла в тот год, загнала всех по домам. И всё же повсюду ощущалось возрастающее беспокойство.
Война была неизбежна. Как только вышел приказ о подготовке к мобилизации, Саша с тётей Элей поехали в Санкт-Петербург. Было невыносимо тяжело видеть военные приготовления. Несмотря на энтузиазм, который всех объединил, к происходящему относились крайне ответственно.
В поведении людей не было бравады. Лица прохожих были хмурые
и сосредоточенные, не слышно ни смеха, ни веселья.
Эти тревожные дни все старались держаться друг друга. Саша не могла оставаться одна. Дни проводили вместе, поддерживая друг друга. Все рассказы о войне были печальны. Никто не склонен был шутить в эти дни. Вскоре приехал муж Саши, они с ним жили теперь отдельно от тёти Эли. Купили в Санкт-Петербурге свой дом с видом на Неву.
Он приехал в новой легковой машине с откидным верхом.
В Зимнем дворце, где Император должен был объявить манифест своему народу, шли какие-то мероприятия. По-ка они ехали туда, Саша уловила, что их блистательный вид привлекал внимание людей. Ей почему-то стало нестерпимо стыдно, и она с трудом сдерживала слёзы. Площадь у Зимнего дворца была заполнена народом. Бы-ло трудно проехать. Продвигались еле-еле.
Толпа вела себя спокойно. Лица у всех были серьезные, сосредоточенные. Над головами колыхались флаги, цер-ковные хоругви поблёскивали на солнце. Казалось, люди впервые осознали важность и серьёзность происходя-щих событий.
Добравшись до дворца, они вместе с кортежем, возглавляемым Императором и Императрицей, проследовали в Николаевский зал, где состоялось торжественное богослужение. Во время службы люди в светлых нарядных одеждах были хмурые, и лица их сковывало напряжение. Дамы в белых перчатках комкали носовые платочки. Глаза их были покрасневшими от слёз. Мужчины глубокомысленно хмурили брови и поправляли на мундирах ор-дена.
После окончания молитв и чтения манифеста Император и Императрица вышли на балкон. Народ на площади опустился на колени, и в тысячи голосов, взволнованно и слаженно, зазвучал национальный гимн.
Долго после этого толпа не могла успокоиться. Всякий раз, как монархи покидали балкон, народ призывал их по-казаться не смолкавшими криками «Ура!» и пением «Боже, Царя храни!».
Когда вся Императорская семья возвращалась домой, прокладывая путь сквозь толпу, тысячи глаз смотрели на них с симпатией. Саша уже не сдерживала слёз, повсюду её встречали улыбками.
Россия, провожавшая на фронт свои первые полки, была охвачена возвышенным патриотизмом, в чем сомне-ваться не приходилось. Чувство национальной преданности, национального единения было искренним. Это ощущалось повсюду. Беспорядки на фабриках, которые вспыхнули в начале июля, прекратились, как только была объявлена мобилизация; а политические деятели всех партий записывались в различные военные и вспомога-тельные организации. Русские, отставив в сторону все споры и разногласия, деятельно и энергично сосредоточи-лись на общих задачах.
Во время войны Саша продолжала работать в госпитале.
К этому времени Фёкла Фёдоровна умерла. Александр Максимович тоже умер, пережив её на один год. В послед-ние годы они жили в Забайкалье, в селе, где жило большинство родственников Исидора, которых сослал за Бай-кал ещё Александр I.
У Исидора хранился Указ, в котором говорилось, что «…от купеческих податей их освободить, вернуть древнее дворянское звание, а также и их потомкам». Вернули герб и диплом, а затем, в 1810 году, по указу царя их отпра-вили колонизировать земли Восточного Забайкалья.
Туда и отвёз их Исидор по просьбе Александра Максимовича. Он купил им большой дом рядом с родственниками, часто навещал их, когда ездил в Китай открывать свои магазины.
Дом в Царском Селе наследовал князь Исидор. Прислуга и все, кто жил при них, так в доме и остались; кормилица Александры Дуня и бабушка Дарья теперь воспитывали уже детей Саши. Первенец носил имя  Александр, так в роду традиционно называли первых сыновей.
Днём Саша получила записку от тёти Эли. Она просила, чтобы Александра на вокзале встретила раненых. Их всех разместили в приюте для слепых воинов, который открыла тётя Эля.
С наступлением военного времени возникла новая необходимость. Тётя Эля занималась организацией госпита-лей в Москве. Она отправляла полевые госпитали и перевязочные пункты на фронт, создавала комитеты для вдов и сирот войны, устроила в Кремле склад, куда со всей Москвы собирали белье и перевязочные средства. Масшта-бы этой деятельности возрастали и вскоре под госпитали были заняты все дворцовые холлы.
Саша приходила работать по воскресеньям. Когда в Москву начали прибывать раненые, тётя Эля часто встречала санитарные поезда, навещала, утешала солдат.
Исидор занимался снабжением складов и вывозом хлопка из Китая. Он завозил на склады Елизаветы Фёдоров-ны, Марии Фёдоровны и Императрицы Александры Фёдоровны множество товаров. Поставлял всё необходимое для работы госпиталей и организаций Красного Креста.
Поначалу общество спокойно восприняло войну. Все думали, что противник не сможет собрать боеспособные силы, и быстро сдастся.
Шли месяцы, а наши войска не одерживали побед. Война перешла
в затяжную, поэтому росло общее недовольство.
В один из дней кавалергардов отправляли на фронт. Перед соборной площадью собрали их на богослужение. На молитве стояли совсем юные и жизнерадостные мальчишки в новеньком обмундировании. Им бы ухаживать за девчонками. Дарить им цветы, а они шли умирать
и защищать свою родину. Саша всматривалась в их лица: «Вот этот рыжий с веснушками или тот серьёзный брю-нет с миндальными глазами могут уже не вернуться. Снаряд может сделать огромную брешь
в этом ровно стоящем строю молодых людей». Было грустно оттого, что когда-нибудь после войны здесь будет стоять сильно поредевший строй. Во время благословения все они встали на колени прямо на булыжную мосто-вую.
Тётя Эля тоже решила собрать всю семью в домашнюю церковь
на богослужение в Петербурге. Рано утром, в день их отъезда, в домашней церкви бывшего дворца дяди Сержа на Невском проспекте, собралось множество родственников. Прошла служба, все причастились.
В бывшем кабинете дяди Сержа накрыли столы. Завтрак прошёл
в молчании. Родственники разъезжались кто куда. Они знали, что могут долго не увидеться.
Коричневая лайка Палаша сидела смирно, с серьёзными глазами и не лезла, чтобы её погладили. Обычно она ра-довалась и подталкивала голову всем под руку, чтобы её гладили.
Настало время отъезда. Все расселись по своим коляскам. Прислуга дворца вышла на улицу провожать. По щекам их катились слезы. Они знали их всех с детства.
Тётя Эля всем сердцем и душой прикипела к Марфо-Мариинской обители, где она была настоятельницей.
Знакомых у Саши в Петербурге не было. Муж был поглощён работой. В Царском Селе бывал часто, занимался обустройством на новом месте, на Сашу у него не оставалось времени, а кузен Андрей уехал на фронт. И для Са-ши наступили тяжёлые дни. Линия фронта передвинулась ближе, пришлось увеличить число мест  в госпитале. Ра-неных с каждым днём становилось всё больше и больше. Госпиталь принимал их круглосуточно. Все раненые за время транспортировки и пребывания
в окопах были грязные. Повязки на ранах дорогой не менялись. Бинты от крови и гноя прилипали так, что прихо-дилось их снимать с трудом. От боли раненые кричали и выражались нецензурно. Только после нескольких ванн персоналу удавалось смыть грязь и кровь.

Между фронтом и тылом курсировали хорошо оснащённые медицинские поезда. Их всегда нехватало. Поэтому раненых отправляли
и на грузовиках.
Большинство составов направлялись прямо в Санкт-Петербург. Госпитали так же были организованы и в Царском Селе. В Пскове, который был ближе к фронту, оставляли тяжелораненых, кому требовалась срочная операция и помощь.
Саша и тётя Эля не раз вместе с Императором посещала больницы. Его приезда раненые ждали всегда. Сашу спрашивали, когда приедет Отец – батюшка, так они называли Царя.
Император вел себя просто и обаятельно. С его появлением возникала особая атмосфера радости. Несмотря на не очень большой рост, он всегда казался выше всех присутствующих и переходил от кровати к кровати с необы-чайным достоинством. После недолгого разговора
с ним выражение тревожного ожидания в глазах пациентов сменялось радостным оживлением. Его ясные серые глаза излучали тепло и жизнелюбие. Собеседник испытывал почти мистическую связь с ним. Саша часто видела, как пациенты после ухода Императора закрывали глаза, словно стараясь подольше сохранить в памяти его благо-словенный образ. Было удивительно, что после беседы с дядей Ники лица даже умирающих тяжелобольных свет-лели и они шли на поправку. Другие больные слово в слово пересказывали, что он говорил. Они удивлялись, что он высокий и красивый. Все почему-то думали, что он маленький и слабый. Таким его в своих листовках пред-ставляли народу нигилисты.
Особенно много раненные говорили о глазах Государя. В них они все, как один, видели святое тепло и любовь к каждому человеку.
Дядя Ники весьма достойно, без напускного заигрывания, свойственного некоторым политикам, говорил с ними о семьях, о России, благодарил их за то, что они отдали свой долг Отечеству.
Обойдя всех, поговорив с каждым нуждающимся в поддержке, дядя Ники сам излучал какой-то необыкновенный свет жизнелюбия, и почти родственную связь с этими людьми.
После одного такого посещения Императора и его беседы с тяжелоранеными Саша подошла к кровати бойца. И увидела, что он после разговора с царём так и лежит с закрытыми глазами. А из-под его ресниц скатываются слёзы по щекам. Вскоре после этого он попросил есть.
Накануне приезда Государя в госпиталь ему ампутировали ногу и он
не хотел жить.
Саша присела рядом с его кроватью. Он тихо сказал:
– А царь – то другой, нежели нам говорят агитаторы в окопах. Он святой.
– А что же вы глаза закрыли, когда царь попрощался с вами?
– Я хотел подольше удержать его глаза. Они такие ясные и чистые.
– Спасибо тебе, – просто сказала Саша. Она убедилась: раненые ещё долго пребывали под впечатлением благо-словенного образа своего царя.
В начале декабря Саша взяла двухнедельный отпуск и навестила детей в Царском Селе и тётю Элю в Москве. Тётя Эля очень изменилась за последние несколько лет. Хотя она жила в монастыре, но много общалась с людьми.
Ей не только пришлось столкнуться с явлениями, о которых тётя Эля раньше ничего не знала. Глаза её излучали необыкновенный свет и тепло. Когда она говорила с Сашей, то молодая женщина вдруг почувствовала, что ангел детства – тётя Эля – снова с ней. Они были неразрывно связаны друг с другом душой. И она совершенно успокои-лась.
Тётя Эля своим поведением подавала пример христианского мужества и непререкаемой веры. Она излучала тот же Божественный свет, что и Государь, создававший вокруг себя дивное спокойствие и уверенность.
Вокруг неё образовалась такая дивная аура. Саша была очарована этим неземным светом вокруг неё.
Тётя Эля прекрасно понимала, что не имеет права отгораживаться
от внешнего мира и заниматься лишь собственными делами. Она и раньше занималась благотворительностью но теперь война усилила её деятельность на служение России и её народу. Однако в глубине души она лелеяла мысль о полном отдалении от мирской суеты, даже от управления своим любимым монастырём. Она хотела вести жизнь отшельницы и втайне надеялась, что кто-нибудь из её воспитанников – родственников – займёт её место. Эти мысли тётя Эля доверила Саше.
Если бы жизнь пошла по другому руслу и тётя Эля не настояла бы
на помолвке, то Саша могла бы стать настоятельницей Марфо-Мариинской обители.
В один из приездов Саша увидела, что тётю Элю навестили архимандрит Михаил и отец Гавриил, который был её духовником. Они долго разговаривали, уединившись.
Отца Михаила ещё в молодости назначили деканом семинарии
в крупном провинциальном городе. Во время беспорядков 1905 года один из учеников выстрелил ему в спину, повредив позвоночник,
и с тех пор вся нижняя часть его тела до пояса была парализована.
Он проводил всё своё время в постели или, когда чувствовал себя лучше, в инвалидном кресле.
Ему ещё не было сорока лет. Девять лет он был инвалидом. Стрелявший студент физически искалечил этого обра-зованного, умного человека. Его огромное терпение и мужество поразило Сашу с первых минут знакомства. Он был уравновешенным, мягким, жизнерадостным человеком. Истинное величие духа действовало на любого че-ловека положительно. Его оптимизм внушал веру и давал силы пережить любые невзгоды.
Тётя Эля отправила его в Псков в госпиталь. Там уход был лучше, чем в Москве или Санкт-Петербурге. Несколько дней он находился при смерти, потом медленно пошёл на поправку. Саша иногда навещала его после встречи у тёти Эли, когда сопровождала раненых.
Саша узнала его – с ранней юности, с той поры, когда дядя Серж пригласил этого рыжеволосого священника обу-чать детей основам религии. Он учил её какое-то время Богословию. Отец Михаил придавал внутренний смысл и красоту духовным верованиям и учениям, которые прежде были для неё непонятными. С детства вера окружаю-щих людей ей казалась проявлением либо сентиментальности, либо любви к внешним обрядам. Сама она вос-принимала её,  как дисциплинарную меру
в частной и общественной жизни. Так она воспринимала Святое учение до встречи с отцом Михаилом. Он научил её искренне верить в Бога.
А живой пример православия дяди Сержа и тёти Эли ещё больше укрепил её веру.
Императрица тоже всю себя посвятила заботам о раненых. Император постоянно ездил на фронт. Императрицу же яростно критиковали
и постоянно обвиняли, причём несправедливо, в желании заключить
сепаратный мир.
Тётя Эля также подвергалась беспрестанным нападкам. Во время антигерманских демонстраций в Москве возле её монастыря собралась толпа, выкрикивая угрозы и оскорбления. Общественное мнение в России менялось быстро. Недоверие к власти формировало настроение толпы. Хотя образ жизни, благотворительная работа и вер-ность тёти Эли православию были известны всей Москве. Она много лет прожила там, сделала много хорошего. Все знали её в лицо. Она и её благотворительность до последнего времени пользовались всеобщим уважением и любовью.

Тётя Алекс, сестра тёти Эли, хорошо выучила после замужества русский язык. Она также приезжала в госпитали и беседовала с каждым раненым. Переходя от кровати к кровати, она говорила обычные фразы. Каждый раз одно и то же. Саша наблюдала за выражением лиц пациентов и понимала, что это для них утомительно. Резкий контраст подлинных чувств Императора и однообразных фраз Императрицы был налицо. Раненых это утомляло. Более того – они пугались, когда она подходила к ним.
Но желание быть полезной у Александры Фёдоровны было огромным. Невозможно быть душевной, если в тебе нет места никому, кроме семьи и больного сына. Задолго до войны тётя Алекс отгородилась от внешнего мира и потеряла с ним связь. Глядя на тяжелобольного сына, несчастная мать все больше замыкалась в себе, и её психи-ка часто выходила из равновесия.
После объявления войны вся женская половина Императорской семьи решила внести свою лепту в общее дело.
Следуя материнскому инстинкту, она избрала для себя занятие, которое выбрала и Саша, но только по другим причинам. Она также  взяла на себя заботу о раненых. Облачившись в сестринское платье, Александра Фёдоровна работала в царскосельском госпитале.
За эти несколько месяцев войны общественное мнение кардинально изменилось. Воодушевление спало. Обще-ство больше не испытывал потребности объединиться ради общего дела. Огонь, воспламенявший души, погас.
Император намеревался принять на себя командование всем фронтом. Говорили, что его подталкивают к этому шагу Императрица и Распутин, который ненавидел великого князя Николая, занимавшего в то время пост главно-командующего, и подозревал его в чрезмерном честолюбии.
Газеты впервые критиковали вернувшегося Распутина, хотя и в завуалированной форме. Этот его последний совет вызвал мрачные предчувствия у тех, кто был особенно близок к престолу до того времени, как Распутин вошёл в такую силу.
Приближенные ко двору говорили: если Император сделает благородный жест и возьмёт на себя командование фронтом, этот жест будет иметь лишь временный эффект, а потом это дорого обойдётся ему. Приняв командова-ние, Император автоматически возьмет на себя ответственность за всё, особенно за будущие поражения, и лю-бая критика станет ударом по его престижу. Сам дядя Ники искренно считал, что только присутствие царя вооду-шевит солдат. Именно он там, на месте сможет реально оценить обстановку на фронте. Он не боялся брать ответ-ственность на себя.
Все члены Императорской семьи пытались убедить Императора не принимать на себя командование фронтом. Однако им пришлось неоднократно звонить из Петрограда в Царское Село, прежде чем Император согласился принять их,– такого никогда не было. Такого раньше никогда не было. По-видимому, зная их намерения, дядя Ники уклонялся от встречи.
Раньше они могли съездить на обед, сыграть в бильярд. А в этот раз «старец» через Александру Фёдоровну держал их в изоляции от семьи. Он знал о том, какие последствия может иметь эта откровенность для него лично.
Николай II ясно представлял, какому риску подвергается, принимая на себя командование. И, получив окольными путями подтверждение своих страхов, он, судя по всему, заколебался.

Два дня спустя Император всё же принял на себя командование армией; члены Императорской семьи узнали об этом
из газет.
Вскоре после отъезда Императора в штаб главнокомандующего многих преданных министров тут же отправили в отставку. Первый был очень предан Императору, но не скрывал своего отношения к Распутину, за что Императри-ца не могла его простить. После его отставки во дворце не осталось ни одного независимого и мужественного человека, способного противостоять серым беспринципным личностям, которые теперь оказались на коне.
Владимир, бывший адъютант дяди Сержа, являлся помощником министра внутренних дел и осуществлял кон-троль за деятельностью жандармерии. Его отстранили из-за слишком дотошного расследования причин похожде-ний Распутина в Москве.
В сентябре, невзирая на возможные последствия столь рискованного шага, объявили о роспуске Думы. В ответ на это решение Балтийский и Путиловский заводы, которые производили, главным образом, оборонную продукцию, устроили забастовку. Забастовка перекинулась и на другие заводы Петрограда и длилась всего три дня, причём вполне миролюбиво. Тогда ещё не говорили открыто о «революции», но впоследствии эта забастовка получила название «Генеральная репетиция».
В то же время в Москве проходил съезд земств и городских советов – организаций с множеством ответвлений. Съезд принял политическую резолюцию, в которой в достаточно деликатной форме говорилось о трудностях, ко-торые испытывает Россия, и об отсутствии тесного контакта между правительством и народом. В ней также под-черкивалась необходимость принятия срочных мер – прежде всего, назначения кабинета министров, который бу-дет пользоваться доверием народа, и новый созыв Думы.
Император написал резкую телеграмму, отказываясь принять делегацию с этой резолюцией. Необоснованная вспышка Императора вызвала слишком серьезные последствия.
С той поры развязалась плохо скрытая война между Государем
и здравомыслящей частью населения.

Император по-прежнему для всех оставался загадкой. При почти полном равнодушии к власти он, однако, не тер-пел посягательства
на абсолютную монархию. Он видел свой священный долг в сохранении наследия предков. Эту убежденность, вдохновлённую примером его отца – могущественного предшественника, Александра III, развивали в нём сначала учителя, а потом его окружение.
Армия, между тем, продолжала отступать по всему северному фронту.
Летом пришлось выселить церковноприходскую школу из её здания и увеличить количество мест для раненых. Однако число врачей осталось прежним, и Красный Крест прислал в госпиталь всего пять медсестер. Таким обра-зом, работы у Александры и других членов семьи прибавилось. Александра очень уставала. Часто приезжала ба-бушка Минни в госпиталь. Она подбадривала раненых, спрашивала Сашу о их самочувствии.
Исидор привозил всё необходимое на её склады и оставлял деньги
на нужды Красного Креста. Минни также заказала ему партию китайского хлопка для госпиталей. Вскоре он вы-ехал в Китай.
Под эгидой Красного Креста Александра решила провести курсы медсестёр. Но девочки, которых набрали по слу-чайности, падали в обморок при виде крови. Зря только она отняла время у себя, ничего
из этого не вышло.
Саша постоянно слышала разные истории о Распутине, но, после того случая у княгини Иды, никогда его не виде-ла. Саше рассказывали всю очевидность происходящего. Все эти разрозненные слухи и сплетни приобрели закон-ченную форму. Она была убеждена, что Распутин действительно имеет влияние на Императрицу, а через неё на политику государства, прямо или косвенно. Саша поехала к тёте Эле и рассказала ей то, что сама услышала из первых уст. Тётя Эля знала то же самое из самых надёжных источников. Они долго говорили, почти не спали до самого утра.
Неожиданное назначение Штюрмера на пост премьер-министра вызвало разговоры о германском влиянии. Более того, обер-прокурора Святейшего Синода Самарина отстранили от должности, а Владимира, Петроградского мит-рополита, перевели в Киев. На его место назначили Питирима, верного сподвижника Распутина.
В сентябре Протопопова назначили министром внутренних дел. Этот выбор поразил всех. Его, безусловно, помог назначить Распутин. Фигура Протопопова вызывала любопытство и много негативных разговоров в политическом мире. После всех этих перестановок Александра услышала уже сама, что люди с неприкрытой враждебностью и презрением говорят об Императоре и Императрице.
Слово «революция» звучало всё чаще, оно раздавалось повсюду. Война отошла на второй план. Всё внимание было приковано к внутренним делам государства.
«Распутин, Распутин, Распутин» – звучало со всех сторон. Все живо обсуждали его ошибки, его скандальное пове-дение, его мистическую власть. Как мог этот человек из глубинки отбрасывать такую громадную тень?  Это своди-ло с ума, это было необъяснимо, непостижимо, невероятно. Но, по всей вероятности, этого человека использова-ли совсем другие силы, действовавшие во имя подрыва устоев государства.
Использовалось больше всего само его имя.

В это время уже шла подготовка государственного переворота, имеющего целью устранение Николая II.
Масоны играли наиболее заметную роль. Однако, по существу руководя подготовкой государственного переворо-та, кто-то предпочитал оставаться в тени, не выдавая все подготовительные действия.
Правящие круги Антанты фактически поддерживали этот заговор.
В мае Европу посетила русская парламентская делегация. Жандармский генерал «совершенно секретно» сооб-щил, что им получены оперативные данные о том, что во время посещения некоторых стран, кое-кто из депутатов получил руководящие указания от масонского центра с обещанием моральной поддержки в борьбе с правитель-ством. Это стало началом с конца года активной борьбы левой оппозиции.

Когда состоялась встреча с английским и французским послами во время новогоднего приёма в Царском Селе, то на этом приеме послы Бьюкенен и Палеолог были неразлучны.
На их вопрос о вероятном сроке окончания войны, все отвечали: состояние армии настолько поднялось и улуч-шилось, что если ничего непредвиденного не произойдет, то с началом военных операций можно ожидать скоро-го и благополучного исхода кампании.
Они же на эти слова не ответили, но обменялись многозначительными взглядами, которые произвели на присут-ствующих неприятное
впечатление.
Государь не верил и не хотел даже знать, что английский посол
сэр Бьюкенен принимает деятельное участие в интригах против Их Величеств.

В то же время, многие приближенные Александры Федоровны уверяли её, что у них есть неопровержимые дока-зательства об «опасной пропаганде», которая ведется союзами земств и городов с помощью «некоего Х» и дру-гих, в целях свержения с престола Государя.
Государь внешне не реагировал на эти предупреждения. Причиной этого были душевные свойства дяди Ники, ко-торые не позволяли ему подозревать в своем ближайшем окружении, и даже в думской оппозиции, такую под-лость, как подготовка государственного переворота во время войны. Двуличие и ложь были неприемлемы для Николая II.
Он был истинным сыном своих родителей – Александра III и Марии Фёдоровны.
Зима 1916 года выдалась необычайно суровой. Морозы начались
в ноябре и с каждым днем набирали силу. Госпиталь, где работала Саша, значительно расширился.
Тогда все испытывали трудности в получении запасов. Если раньше госпиталь не знал недостатка в медицинских средствах, то теперь их было очень мало, а некоторых не было вообще, даже резиновых перчаток: гангрену при-ходилось оперировать голыми руками… Снабжение не успевало за потребностью.
Первый патриотический дух упал, все работали по инерции. Даже пациенты были подавлены и с трудом перено-сили страдания. Их отношение к персоналу заметно изменилось, и они возвращались на фронт, не скрывая свое-го отвращения к членам Императорской семьи.
Однажды Саша поехала в Санкт–Петербург и узнала многое из того, что не доходило до неё.
Война явно обещала затянуться надолго. Зимой наши войска терпели одну неудачу за другой из-за недостатка боеприпасов. Саботаж
в поставках на фронт продуктов и боеприпасов устраивали революционеры.
У Саши прибавилось работы, но она, сильно простудившись, отпросилась на несколько дней в Царское Село.
Дом, в котором муж Саши собирался провести с семьёй остаток дней, был теперь полностью готов. Оставались какие-то мелочи, но их должны были доделать после войны. Привезённые из Парижа коллекции находились на своих местах; в застекленных шкафчиках стоял дорогой фарфор, китайские безделушки из камня, старинное се-ребро, сверкающий хрусталь. На стенах висели портреты и пейзажи, комнаты были уютные и протопленные. Дети – ухоженные и довольные, у них были гувернантки, учителя, няни и кормилицы. Всё было так, как в детстве у Са-ши.
Но каким-то шестым чувством Саша вдруг с ужасом поняла, что вся эта семейная идиллия – ненадолго. Устояв-шийся мир рушится на глазах и расползается по швам.
После сложной операции, когда Саша помогала хирургу, она отправилась на прогулку – подышать свежим возду-хом. Вернувшись с прогулки, она узнала о смерти Распутина. Она подумала, что это опять тёмные и противоречи-вые слухи об исчезновении этого человека, которого так долго и так сильно все ненавидели. Население России обвиняло его во всех несчастиях Отечества. Так утверждали пропагандисты. Имя Распутина в своих пасквилях они грязно увязывали с именами Царской семьи.
Известие о его смерти все встретили с истеричным восторгом, и облегчением. Люди на улицах обнимались друг с другом как на Пасху, женщины плакали.
Каждый второй обвинял Распутина во всех неудачах на фронте и беспорядках внутри страны. Изъеденные недо-вольством и духом отрицания умы в своём негодовании сделали его козлом отпущения. Люди устали от жертв и от войны. Русский патриотизм, носивший абстрактный характер, не выдержал напряжения. Для многих Распутин служил оправданием их собственного бессилия.
По существу, несмотря на злые сплетни, присутствие и власть Распутина при дворе объяснялись очень просто. Им-ператрица, обожавшая сына, прекрасно знала, что гемофилия, которой он был болен с рождения, неизлечима. С годами ему становилось хуже и хуже. Внутренние кровотечения учащались; любой, даже самый слабый, ушиб мог привести его к смерти, и каждый новый приступ причинял несчастному ребенку невыносимые страдания. И эти страдания мог облегчить только один Распутин. Таким образом, не было ничего странного в том, что Императрица видела в Распутине свою единственную надежду и спасение. Дни в Александровском дворце проходили в тоске и печали. Нервы тёти Алекс расшатались от постоянной тревоги, и она превратилась
в больную женщину. Неудивительно, что Распутин приобрел для неё такое огромное значение,– ведь она жила в ненормальных условиях, приговорив себя к одиночеству в четырёх стенах детской, где на кроватке мучился её единственный сын.
Постоянно твердя, что без него наследник умрёт, Распутин ловко завладел разумом Императрицы. Но его власт-ному характеру не хватало скромной роли придворного чародея, ему требовалось более широкое поле деятель-ности. Порой советы Распутина были не лишены здравого смысла, свойственного русскому крестьянину. Но, как все крестьяне, он испытывал стойкое недоверие к высшему сословию и был убеждён, что они не только угнетают народ, но и не допускают простых людей к царю.
Приобретя влияние, но, не обладая проницательностью, Распутин стал испытывать свою власть. Он настроил Им-ператрицу против всех, и прежде всего – против людей из её ближайшего окружения, которые, как ему было из-вестно, презирали его. Его наветы упали на благодатную почву. Императрица, застенчивая и скрытная от природы, за все годы жизни в России так и не смогла постичь тонкостей русской психологии. Русская душа навсегда оста-лась для неё загадкой. Ни православие, которое она приняла при замужестве, ни русский язык, который она ста-рательно учила и на котором говорила лучше других иностранных принцесс,– всё это не помогло ей понять истин-ный характер народа, которым она правила вместе с мужем.
Неудачи, казалось, преследовали её на каждом шагу. Сначала она рожала одних дочерей, а когда, наконец, на свет появился сын, у него обнаружилась болезнь, полученная по наследству от неё самой.
От этого удара она не смогла оправиться. Ей казалось, что на неё смотрят искоса, особенно люди из высших слоев общества. Она росла
в строгости при немецком дворе под сильным влиянием своей властной бабушки – королевы Виктории. С детства была ограниченной во взглядах и не терпела слабости других людей. Русские аристократы казались ей распущен-ными, и если они относились к ней прохладно, то она отвечала им презрением. Она твердо придерживалась вы-бранного пути – была хорошей христианкой, прекрасной матерью, верной женой. Пока она ограничивалась инте-ресами своей семьи, всё было хорошо. Но как Императрицу её никто не любил.
Распутин, действуя в своих интересах, переключил её внимание с дел домашних на дела государственные, пред-ставляя их в собственной интерпретации. Хитрый крестьянин использовал свое влияние, чтобы удовлетворить врожденную неприязнь к аристократии. Теперь он мог развлекаться – стравливая их друг с другом и публично унижая.
Все, что случилось с Россией благодаря прямому или косвенному влиянию Распутина, можно рассматривать, как мстительное выражение темной, страшной, всепоглощающей ненависти, веками пылавшей в душе русского кре-стьянина по отношению к высшим сословиям,
которые не старались его понять или привлечь на свою сторону.
Не имевшего никакого образования и не привыкшего к подобному окружению Распутина испортило безграничное доверие, которое оказывали ему его высокие покровители. Он окружил себя кучей авантюристов, игравших на самых низменных его инстинктах и втянувших его в интриги, которые он сам не мог понять. Он стал хвастаться своим влиянием при дворе, что и привело к распространению отвратительных слухов по всей России.
Таким был человек, который, возможно, больше других влиял на управление Россией – через те силы, которым это было на руку.
Неуравновешенная Императрица после бессонных ночей у больного ребенка из благодарности слепо выполняла любые просьбы человека, который один мог успокоить её. А Императору, глубоко привязанному
к жене и детям, к сожалению, иногда не хватало духу ей противоречить. И сеть интриг, в которые Распутин вовлек Императорскую чету, опутывала их всё сильнее и сильнее.

В день, когда появилась весть о смерти Распутина, Александре позвонила княгиня Ида.
– Мой сын участвовал в убийстве «старца». Я хочу, родная, чтобы ты узнала это от меня. Распутина больше нет! Его нужно было уничтожить гораздо раньше. Мой сын – герой, избавивший Россию от этого чудовища в образе человека. И я горжусь им.
Саша была в шоке. У неё не возникло и тени сомнений в том, что княгиня говорит правду. Тысячи предположений стремительно пронеслись у неё в голове. В памяти всплыли случайно оброненные слова, обрывки фраз и разгово-ров. Наконец, она вспомнила эту ужасную сцену в гостиной на Мойке, когда старец в такой грубой форме раскрыл тайну
её рождения.
– Вам известны какие-нибудь подробности? – спросила она
у княгини.
От страшного волнения она едва выговаривала слова.
– Пока нет, родная, тело Распутина еще не нашли. Феликса и Дмитрия арестовали по приказу Императрицы. Из-вестно, что вчера Император всё ещё находился в главном штабе. Он принимал генерала Рузского.
К Саше постепенно возвращалось самообладание.
– Все уже знают об этом?
– Да. Поэтому я потревожила тебя так рано. Мне не хотелось, чтобы вы с Элей узнали об этом от кого-нибудь чу-жого. Можете не сомневаться, их смелый поступок вызывает всеобщее восхищение. Уничтожение Распутина – величайшее благо для России,– сбивчиво добавила сквозь слёзы княгиня Ида.
– Вы только успокойтесь, всё уладится. Тётя Эля – в Дивееве. Нужно переговорить с князем Александром – он, возможно, как-то поможет ребятам.
Она попрощалась и положила трубку.
Тётя Эля ещё перед отъездом обдумала ситуацию с влиянием Распутина со всех сторон и решила сделать послед-нюю попытку повлиять
на Императорскую чету.
Она приехала в Царское Село в отсутствие Императора. Императрица оказала ей ледяной приём. Тётя Эля расска-зала о мрачном, мятежном настроении Москвы и попыталась убедить в необходимости перемен, что привело к тягостной сцене.
На следующее утро она получила краткую записку Императрицы
с просьбой уехать. У них настолько разные мнения, писала Императрица, что они никогда не смогут прийти к со-гласию. Она также добавила, что хотя Император уже вернулся, он занят и у него нет времени на беседу, о кото-рой просила тётя Эля. Ей вскоре подали поезд.
Тётя Эля вернулась в Москву с тяжёлым сердцем. Через несколько дней она узнала, что Распутина убили. Не зная подробностей, тётя Эля послала Дмитрию восторженную и, возможно, неосмотрительную телеграмму, которую довели сразу же до сведения Императрицы. В результате тётю Элю обвинили в соучастии в покушении на убий-ство Распутина. Теперь, несмотря на любовь к сестре и все её христианские чувства, терпению тети Эли пришёл конец.
Бабушка Минни, которая всегда любила всех детей без исключения, спокойно встретила эту новость от Саши. Она внимательно выслушала её, но Саша сразу поняла, что не нужно рассчитывать на её вмешательство и её влияние на Александру Фёдоровну. Бабушка Минни была
мудрой и опытной – понимала, что царица Алекс её не послушает. Она не раз уже пыталась говорить с невесткой о «старце», но безуспешно. Все аргументы давно себя исчерпали. Существовали темы, которых мать в разговорах с сыном никогда не касалась. В своих беседах они с Ники старательно избегали всего, что имело отношение к Им-ператрице. При всей любви к Саше против невестки бабушка открыто не выступала.
Княгине Иде больше не к кому было обратиться. Она морально устала и чувствовала себя совершенно больной. Перед отъездом в Петроград ей удалось встретиться с князем Александром. Он обещал ей, что переговорит и ула-дит с Ники вопросы относительно её сына. Они оба были заинтересованы в положительном исходе, так как сын княгини был его зятем.
Ничего не изменилось со смертью Распутина. Всё было с точностью  до наоборот. Теперь, тем более тётя Алекс повсюду видела предателей и изменников. Она стала доверять только тем, кого ей прежде рекомендовал «ста-рец».
Не дожидаясь приезда дяди Ники, тётя Алекс велела арестовать Феликса и Дмитрия и других заговорщиков.  Её реакция для всех оказалась неожиданной и стремительной. Глава царской военной канцелярии отнял шпагу у сы-на дяди Павла и посадил его под домашний арест. Некоторое время спустя туда же привезли и сына княгини Иды. Общаться им не разрешали, выставили охрану у дверей.
Возле дома на Мойке постоянно толпились люди. Они выражали своё восхищение Юсуповыми. Это пугало всех. Княгиня Ида опасалась, что такое оживление у её дворца вызовет свирепую ненависть у Императрицы и она от-даст более жёсткий приказ в отношении ребят.
Тело Распутина нашли в проруби Малой Невки, у Крестовского острова. Говорили, что он ещё был живой, когда его бросили в воду. Поэтому многие радовались, что с него не будут сняты грехи, так как он по сути дела – утоп-ленник. «Собаке – собачья смерть»,– подвели итог люди.
Погребение проходило секретно, в Царском Селе, ночью, в Императорском парке. Место для могилы Александра Фёдоровна выбрала сама. Некоторые подробности перевозки тела и похорон просочились
в газеты, и по непонятной причине скорбь Императрицы – вполне естественная в сложившейся ситуации – оказа-ла на людей более серьёзное
и опасное влияние, чем прежние приглушённые и даже скандальные слухи. Её открытое проявление горя стало неопровержимым доказательством сильной привязанности к Распутину.
Так окончил свои дни «святой чёрт», которого охраняли профессионалы трёх учреждений: от Министерства Импе-раторского двора (по желанию Императрицы), от Министерства внутренних дел и банков;
на стороже была и хвалёная проницательность самого Распутина. Позднее тело его сожгли в лесу – по приказу Ке-ренского.
«Герои» же этой истории ожидали своей участи. Им оставалось только ждать. Оправдываться не было смысла. Факты говорили сами
за себя. Многое зависело от Императора. От него ждали каких-нибудь действий. И они последовали.

Вскоре сын дяди Поля, Дмитрий получил приказ уехать сразу же вечером на персидский фронт. Он отбыл в сопро-вождении адъютанта Императора, которому поручили следить за ним. Встретиться с родными ему не разрешили. Адъютанту строго приказали следить, чтобы он ни с кем не переписывался по дороге.
Княгиня Ида сообщила Саше о дальнейшей участи её сына: его отправляют в ссылку в своё поместье в Курской губернии. Позже шеф полиции сообщил время отправления их поездов.
Они собрались у княгини Иды в гостиной. Известие о высылке участников заговора – Дмитрия и сына княгини Иды распространилось с небывалой скоростью. Телефон не умолкал. Друзья приходили лично, чтобы получить точные сведения. Но родные сына княгини хотели видеть только самых близких, и это было их естественным же-ланием.
Приходили офицеры, которые предлагали спрятать «героев» в городе. Другие сочувствующие люди предлагали начать восстание от их имени. Все эти предложения они выслушивали с волнением и горечью, умоляя своих осо-бо рьяных защитников не осложнять ситуацию;
они убеждали их в том, что выполнят приказ Императора со смирением и покорностью. Вступая в заговор против Распутина, молодые люди
хотели лишь одного – защитить престол. И сейчас они не собираются менять своё отношение и идти против пре-стола.
Княгиня Ида провожала Феликса со слезами. Он надел свою серую солдатскую шинель и попрощался с родными.
– Не оставляйте мать одну… Ей хуже, чем мне,– шепнул он, обнимая Сашу.
Он спустился по лестнице в сопровождении капитана. Тяжёлая входная дверь захлопнулась за ним. Княгиня Ида вздрогнула. Стук двери был похож на стук крышки гроба, которой закрыли её старшего сына, Николая, – убитого в 26 лет. Саша впервые обняла княгиню, ей было жалко родного человека. От проявленных чувств дочери княгиня ещё больше расчувствовалась. Они вместе горько заплакали.
Принесли телеграмму от тёти Эли. Княгиня Ида зачитала её вслух Саше: «Москва, 18. XII, 8.52. Княгине Юсуповой. Все мои глубокие
и горячие молитвы окружают вас всех за патриотический акт вашего дорогого сына. Да хранит вас Бог. Вернулась из Сарова и Дивеева».
Все мысли Саши перенеслись вдруг в Царское Село. Она представила Императрицу, склонившуюся над кроватью внезапно заболевшего сына. Распутин без конца твердил: «Пока жив я, жив и Царевич». Что могла она чувство-вать по отношению к тем, кто отнял у нее единственный источник надежды? И, несмотря на то, что сейчас Саша испытывала к ней неприязнь из-за ребят, сердцем понимала её страдания. Мысли перескакивали с одного на дру-гое… На неё вдруг нахлынули патриотические чувства, легкомысленные и недальновидные. Саша отдала перед отъездом сыну княгини Иды наградной значок, который для него передал слепой солдат в госпитале, где она ра-ботала. Эта солидарность
со стороны простого рядового была приятна ему. Поступок раненого растрогал его до слёз.
Ребята попытались спасти своих правителей – вопреки их воле. Они намеревались прекратить разные слухи в народе. Смогут ли они когда-нибудь понять их и простить?
Вторая телеграмма тёти Эли была для сына дяди Павла. «Москва, 18.XII, 9.30. Великому князю Дмитрию Павлови-чу. Петроград. Только что вернулась вчера поздно вечером, проведя неделю в Сарове и Дивееве, молясь за вас всех, дорогих. Прошу дать мне письмом подробности событий. Да укрепит Бог после патриотического акта, ими исполненного. Элла».

Революция витала в воздухе. Возможно, наказание спасёт хотя бы ему жизнь.
Тётя Эля написала письмо и Государю. «Дражайший Ники... Не могу понять твоего молчания,– молчания, которым все вы, мои дорогие, казните меня. В ответ на мое письмо, и в самом деле написанного сильно, ты снисходитель-но сообщил, что получил моё послание; может быть, ты нашёл, что я слишком самонадеянна, и потому ничего не сказал при встрече. Но я никогда не лгала тебе. Может быть, я и бывала резка,
но всегда откровенна. И мне кажется трусостью умолчать о том, что знаешь и чувствуешь, боясь непонимания или скорбей. Я высказала Алекс все свои страхи, тревогу, переполнявшую моё сердце,– словно большие волны захле-стывали всех нас,– и в отчаянии я устремилась к тебе.
Я люблю так преданно, что предупреждаю тебя: все сословия, от низших до высших, и даже те, кто сейчас на войне, дошли до последней черты... Она велела мне не говорить с тобой, поскольку я уже тебе писала, и я уехала с таким чувством – встретимся ли мы ещё когда вот так? Какие ещё трагедии могут произойти, какие страдания нас ждут?
Приехав сюда, я ощутила, что моя внутренняя тревога растёт,
и отправилась на дивную всенощную у преподобного Сергия, молилась у его мощей за всех-всех, чтобы темные тучи развеялись и ты видел ясно. А потом поехала в Саров и Дивеево, десять дней молилась за вас, за твою ар-мию, страну, министров, за болящих душой и телом, и имя этого несчастного Г.Г. Распутина было в помяннике, чтобы Бог просветил его и... Возвращаюсь и узнаю, что Феликс убил его, мой маленький Феликс, кого я знала ре-бенком, кто всю жизнь боялся убить живое существо и не хотел становиться военным, чтобы не пролить крови.
Я представила, через что он должен был переступить, чтобы совершить этот поступок, и как он, движимый патрио-тизмом, решился избавить своего Государя и страну от источника бед. Я телеграфировала Дмитрию, не зная, где сейчас мальчик, но ответа не получила. И с тех пор всё покрыто каким-то молчанием <зачеркнуто: тайной>. Не хо-чу знать подробности, говорят, замешаны очень многие, все высланы в разные края, и слава Богу, что это было сделано. Преступление остается преступлением, но это, будучи особого рода, может быть сочтено дуэлью
и делом патриотизма, а за такие проступки закон, я думаю, смягчает наказание. Может, ни у кого не достало сме-лости сказать тебе, что на улицах города, и не только там, люди целовались, как в пасхальную ночь, в театрах пели гимн, все были захвачены единым порывом: наконец, чёрная стена между нами и нашим Государем исчезла, наконец, все мы услышим, почувствуем его таким, каков он есть. И волна сострадательной любви к тебе всколых-нула все сердца. Бог даст, ты узнаешь об этой любви и почувствуешь её, только не упусти этот великий момент, ведь гроза ещё не кончилась и вдалеке раздаются громовые раскаты.
О, если б ты знал, как все молятся со слезами и тугой, чтобы Господь просветил тебя. О Ники, дорогой, увидь вещи такими, какие они есть. О, поверь мне, слабой, ничтожной, смиренной, но верной твоей подданной, что я говорю правду. О, пусть преподобный Серафим посетит тебя своим святым словом и поведёт к благоденствию твоей страны, Церкви
и Дома. У тебя на сердце должно быть так тяжело, несмотря на твою глубокую веру в Бога. Наверняка у тебя болит сердце, и, может быть, сомненье в своей правоте уже стучится у дверей твоего сознания –
не затворяй их, открой, милый, и ради всеобщего блага впусти эту ясную мудрость Свыше.
Бог не искусством побеждает непогоды, но единым мановением укрощает бурю. Почему не в начале и не вдруг? Это Его обычай –
не прекращать несчастий, лишь только наступили они. Но пусть возрастут, дойдут до крайности. Большая часть людей станет терять надежду.
Он начинает чудодействовать и производить необыкновенные дела,
с одной стороны, показывая Собственную силу, с другой – упражняя терпение злополучных.
„Итак, не падай духом“ – слова Иоанна Златоуста, сказанные во времена чёрных туч, нестроений и терзаний в Церкви и среди христиан.
Пусть в новом, 1917 году тучи развеются, солнце воссияет над всей любимой Россией, победы, внешние и внут-ренние, принесут славный мир Тебе, нашему возлюбленному Государю, всем-всем твоим подданным и мне, од-ной из них.

Благослови тебя Господь. Бог в помощь.
Твоя преданная сестра Элла».

Распутин надолго стал воплощением «темных сил» и предметом политических спекуляций. Но для Императрицы убийство Григория Распутина оказалось страшным ударом. Она до конца верила ему. Не меньшим потрясением это было и для дочери Распутина – Матрёны. Именно она, не дождавшись отца, который накануне уехал, заявила в полицию об его исчезновении. Ей же пришлось опознавать сапоги отца, всплывшие там, где заговорщики уто-пили его тело в Неве.
Матрёне, любимой дочери «старца», тогда было 18 лет. Разбирая бумаги отца, она нашла список Императорской семьи, всех членов до последнего «корешка». Такой список был и у террористов, которые устроили настоящую охоту на Царскую династию. Александра в этом списке была вычеркнута, а затем вновь чья-то рука поставила напротив её имени «жирный вопрос». Здесь же была, сделанная корявым почерком, приписка: «Лизаветкина доч-ка» – и восклицательный знак.
Когда Хиония Гусева ранила отца ножом, то Матрёна навещала его
в Тюмени. Он думал тогда, что умрёт от заражения крови. Долго что-то тихо объяснял ей. А потом взял с неё сло-во, что она обязательно узнает всё про «Ляксандру» и вырвет этот «корешок». Матрёна плакала и тогда ещё по-клялась отцу, что она выполнит его наказ.
Но он тогда поправился, и своё обещание она забыла. Сейчас она
нашла этот список и вспомнила обещание. Она запрятала бумагу в его в сумку с прочими ценными вещами. В её глазах  появился адский зелёный огонёк Распутина. Как будто «старец» бросил из преисподней искру мщения в глаза своей любимой дочери Марии.
Императрица Александра Фёдоровна пообещала всем осиротевшим девочкам своё покровительство, но вскоре последовала Февральская революция – и Царское семейство оказалось под арестом.
Во время бурной жизни «старца» в квартире Распутина на Гороховой почти всегда было многолюдно. Праздник устраивали в основном за счёт его почитательниц, среди которых оказались и светские дамы,
и даже титулованные аристократки, близкие ко двору. Их обожание распространялось не только на кумира, но и на его дочь Матрену, которую дамы благородно именовали – «Марочка». Некоторые скептически настроенные особы находили, что Марочка некрасива, с грубыми чертами и «квадратным» лицом, полновата и неряшлива. Та-кие недоброжелательницы в доме Распутина не задерживались. Большинство светских дам относились к Марочке с полным восторгом и не стеснялись целовать её руку. В обстановке обожания Марочка росла без комплексов. Общаясь с представительницами высшего общества, она научилась правильно говорить, красиво одеваться и дви-гаться. Вскоре она превратилась в настоящую жительницу Петербурга.
Всё возрастающая сила Распутина тогда становилась опасной. После вхождения Григория в Царскую семью вокруг него стали плестись интриги. Высшее петербургское общество вдруг прозрело, и со всех сторон на старца стали сыпаться обвинения и проклятия. Люди, обеспокоенные судьбой Империи, пытались любой ценой избавиться
от ненавистного «святого черта» (как называли Григория газеты),
роковому влиянию которого приписывали многие беды страны. И вот его не стало.
Некоторые члены Императорской семьи пытались спасти героев, уничтоживших Распутина и освободивших семью от его ужасного влияния. Они звонили в Царское Село и настаивали на встрече с Императором. После некоторого колебания их приняли, но всего на несколько минут (и это после сорока минут ожидания в приемной). Император был краток: он сказал, что не хочет обсуждать это дело.
Через два дня, когда поползли слухи о том, что Императрица требует военного трибунала для Дмитрия и Юсупова, великий князь Павел, отец Дмитрия, встретился с Николаем II. Дмитрий передал через отца письмо для Императо-ра.
Дяде Павлу, отцу Дмитрия, казалось, что Императрица станет ещё более консервативной и реакционной в своих взглядах и будет еще более решительно выступать против любых уступок общественному мнению. И дядя Павел оказался прав в своих предположениях. Никакие советы, опасения, не подействовали. Она и Император полно-стью отдалились от всех и принимают только сторонников Распутина. Тень старца нависла над его жертвами, по-прежнему внушая им его мысли и намерения.
Однажды по просьбе некоторых членов семьи брат дяди Сержа, дядя Павел, взялся сообщить Императору, что он думает о сложившейся ситуации, и попытался представить картину в истинном свете, без прикрас. Но Император, несмотря на уважение к своему единственному
на то время дяде и сыну Александра II, не поверил ему. Он предпочитал видеть картину в ином, более выгодном свете, рассеянном корыстными придворными интриганами. Затея оказалась безнадёжной.
Всех очень волновало создавшееся положение в стране.
И сторонники Распутина, и противники собирались иногда вместе. Александра, которая приехала навестить перед Рождеством детей дяди Поля от второго брака и привезла подарки от себя и от тёти Эли, как раз попала в такое смешанное общество и чувствовала себя неловко.
Дети, чувствуя далеко не праздничное настроение взрослых,
с тревогой заглядывали в окружавшие их лица. Наконец, дядя Поль решил сгладить неловкость и пошёл зажигать ёлку.
По возвращении в Царское Село Саша, к своему удивлению, обнаружила толстый конверт на свое имя, надписан-ный рукой Императрицы. Его принес курьер. В конверте оказалось письмо и образок девы Марии. Смысл письма был Саше понятен. Александра Фёдоровна хотела отделить Сашу от княгини Иды и тёти Эли.
Ответ Саша отправила краткий и вежливый. Она написала, что целиком остаётся на стороне своих родных. Ответ принесли быстро. Он больше был адресован тёте Эле. Ей ставили в вину недостаточное воспитание Александры.
















 «Отче, отпусти им...»
 Часть вторая





Cразу после Рождества Саша с тётей Элей уехали в Москву.
Вдруг позвонили из Пскова и сказали, что Император отрёкся от престола. Когда Саша приехала, она увидела у тёти Эли такое же выражение лица, как в день гибели дяди Сержа. С посеревшим лицом и запавшими глазами она как будто состарилась за последние несколько часов. Тётя Эля тяжело поднялась и молча подошла к Саше. Они смотрели друг на друга. Саша не решалась задать вопрос. Держась обеими руками за сердце, тётя Эля с трудом распрямила плечи и сказала:
– Сегодня вечером Император отрёкся от престола от своего имени
и от имени Наследника в пользу Великого князя Михаила.
Она отвела взгляд и тяжело, с большим трудом, вздохнула. Саша
не могла сдвинуться с места. У неё было такое чувство, словно оторвали кусок сердца.
Решение Императора отречься от имени Цесаревича застало всех врасплох. Такой шаг дяди Ники был неожидан-ным для всех. Саша не верила в реальность происходящего.
– Это будет иметь колоссальные последствия, – прошептала тётя Эля. Они обнялись и заплакали.

Но в тех обстоятельствах Государь поступил единственно возможным образом, как ему казалось. Он подписал не Манифест, как подобает подписывать в таком случае, а лишь телеграмму в Ставку с лаконичным, конкретным, единственным адресатом: «Начальнику штаба». Потом эту телеграмму подложно назовут «Манифестом об отре-чении». Подписана телеграмма была карандашом. Государь знал, как знало и его предательское окружение, что документ этот незаконен, а потому недействителен – по очевидным для всех причинам.
Во-первых, отречение Самодержавного Государя да еще с формулировкой «в согласии с Государственной Думой» не допускалось никакими законами Российской Империи. Во-вторых, в телеграмме Государь говорит о передаче наследия на Престол своему брату Михаилу Александровичу. Но это сказано, минуя законного Наследника – Це-саревича Алексея. А это уже прямое нарушение Свода Законов Российской Империи.
Телеграмма Государя в Ставку, подложно названная «Манифестом
об отречении», была единственно возможным в тех обстоятельствах призывом Государя к своей Армии. Это был единственный документ, подписанный Николаем II карандашом. Из телеграммы этой, спешно разосланной в войска начальником штаба Ставки Алексеевым, всякому верному и честному офицеру было ясно, что над Госуда-рем творят насилие.

Это был государственный переворот. Долг каждого подданного России, присягнувшего на верную службу Царю и Отечеству, повелевал: «Спасать Императора!»
Войска сделали вид, что поверили в добровольное сложение Государем Верховной власти. Клятвопреступники! Они не услышали набата молитвенно произнесенных когда-то каждым из них слов Присяги:
«Клянусь Всемогущим Богом пред Святым Его Евангелием в том, что хочу и должен служить Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Александровичу, Самодержцу Всероссийскому,
и Его Императорского Величества Всероссийского Престола Наследнику. Верно и нелицемерно служить, «не щадя живота своего», до последней капли крови.
Его Императорского Величества Государства и земель Его врагов, телом и кровью… храброе и сильное чинить со-противление, и во всем стараться споспешествовать, что к Его Императорского Величества верной службе и пользе государственной во всех случаях касаться может. Об ущербе же его Величества интереса, вреде и убытке всякими мерами отвращать. В чем да поможет мне Господь Бог Всемогущий.
В заключение же сей моей клятвы целую Слова и Крест Спасителя моего. Аминь».

Случилось всё слишком обыденно. Николай II, отправляясь в Псков, не очень-то надеялся на людей, которым ис-кренне доверял. Его приезд туда был вынужденным шагом. Что, собственно, побудило Государя направиться в Псков? Там находился штаб Главнокомандующего Северным фронтом генерала Рузского. В лице генерала Рузско-го Государь надеялся найти более твердую опору. Рузский командовал войсками огромного фронта. Если бы он был верен Присяге, то Царь оказался бы не только в полной безопасности, но и получил бы мощное средство для подавления мятежа.
Но Псков встретил Государя мрачно. Платформа вокзала была пустынна. Фонари не горели. Поезд остановился. Прошло несколько минут. На платформу вышел какой-то офицер, посмотрел на поезд
и скрылся. Прошло ещё несколько минут. Наконец, они увидели генерала Рузского, переходящего рельсы и направляющегося к вагону Государя. Рузский, будто намеренно, не спешил. Он шёл медленно и нехотя. Голова его была низко опущена. За ним шли генерал и ещё два-три офицера из его штаба. В купе он старался не смотреть в глаза Государю. Скороговоркой выдавил себе под нос:
– Теперь уже трудно что-нибудь сделать. Давно настаивали на реформах, которые вся страна требовала. Не слу-шались... Теперь придется, быть может, сдаваться на милость победителя.
 Можно себе представить горечь Государя, который, вместо опоры, встретил в лице Рузского очередного своего противника. Николай II сказал:
– Я не могу пойти на этот шаг. Я храню не Самодержавие, а Россию.
В ответ он услышал почти требование Рузского «сдаваться на милость победителя». Только теперь перед дядей Ники стала проясняться вся глубина заговора.
– Когда же мог произойти весь этот переворот? – спросил он Руз-
ского.
– Давно готовилось, а произошло после Вашего отъезда из ставки.
Перед Николаем II встала картина полного разрушения его власти
и престижа. Его всё это время держали в полной обособленности.
Государь понял, что ему не стоит ждать поддержки от армии. Вся её верхушка перешла на сторону врага. С этого момента Император окончательно понял, что он в ловушке и что он ничего не может предпринять. Государь фак-тически был узником заговорщиков – ещё до подписания «отречения».
И когда царский поезд остановился на станции Псков, Государь уже не был его хозяином. Он не мог направлять свой поезд согласно своему желанию и усмотрению, и самая остановка в Пскове не была им намечена. Мог ли Государь осуществить свой отъезд на автомобиле со станции, когда вся поездная прислуга, вплоть до последнего механика
на Царском поезде, была причастна к революции?..
Перед таким масштабом поражения общества революционной заразой возникали беспомощность и обречён-ность. Никто и не пытался действенно помочь монарху, хотя бы морально поддержать его, а все надеялись на «авось», на «чуточную мечту».
В этих условиях единственным, кто продолжал сопротивляться и отстаивать монархию, был сам Николай II. Все настаивали на отречении Царя от престола. Все, кому доверял он, оказались тогда в стане победителей – тех, кто истреблял Романовых «как класс». Романовых вычисляли, вносили в список, на них устраивали покушения.
Единственным человеком, у которого не помутилось национальное сознание, был сам дядя Ники. Его духовное здоровье ни в коей мере
не было задето тлетворными веяниями времени. Он продолжал смотреть на вещи просто и трезво.

После смерти дяди Сержа, раздав всё свое имущество, тётя Эля купила в Москве участок на Ордынке. Она постро-ила там Марфо;Мариинскую обитель и стала в ней настоятельницей. Последнее, что сделала она, как бывшая светская красавица с безупречным вкусом,– заказала московскому художнику Нестерову эскиз рясы для мо-нахинь. Это было жемчужно;серое суконное платье, льняной апостольник и покрывало
из тонкой белой шерсти, ниспадавшее красивыми складками.
Монахини не сидели в обители взаперти. Они посещали больных
и бедных. Ездили в провинцию, создавали благотворительные центры. Дело пошло споро. За два года во всех больших российских городах появились такие же обители.
Ордынская обитель тем временем разрослась. Пристроили церковь, больницу, мастерские, учебные классы.
Настоятельница жила во флигельке из трёх комнат с простой мебелью. Спала на топчане без тюфяка, под голову подложив пучок сена.
На сон отводила мало времени. А иногда и вовсе ничего, бодрствуя
у постели больного или у гроба в часовне.
Из больниц и клиник ей присылали безнадёжных больных, и она сама выхаживала их.
Однажды привезли женщину, опрокинувшую на себя зажженную
керосиновую лампу. Одежда загорелась, тело стало сплошной раной. Началась гангрена. Врачи махнули на несчастную рукой.
Тётя Эля взялась лечить её терпеливо и стойко. Перевязка занимала всякий день более двух часов. Запах от нагноений был такой, что иные сиделки падали в обморок. Больная, однако же, поправилась в несколько недель. Выздоровление её считали чудом.
21 марта все читали манифест Временного правительства. Госпиталь шумел, как растревоженный улей. Одним из пунктов этого манифеста был пункт об уравнении солдат с офицерами. Солдаты госпиталя присягнули на верность новому режиму.

Саша ходила рядом с церковью и не решилась войти. Ей не хватало смелости. На улице собирались толпы людей. К толпе сразу подходил оратор и читал им манифест. Все смеялись, потирали руки и, довольные, расходились, чтобы рассказать эту новость другим. Одновременно доносились слова службы из церкви и слова манифеста за спиной
о конфискации имущества храмов. Это наводило тоску, в голове был сумбур, земля уходила из-под ног.
С этого дня Саша превратилась в госпитале во врага народа. Для раненых, которых она выхаживала и спасала от смерти, она стала чужой. Когда-то они просили  сфотографироваться с ними и гордились этим фото, отправляли домой. Теперь, когда она входила в палаты, они демонстративно и с намёком переглядывались и совершенно перестали
с ней считаться и разговаривать. Более того, когда она как-то делала перевязку и невольно причинила боль ране-ному, он грубо оттолкнул её
и грязно выругался. Когда Саша входила в палаты, солдаты начинали грубо говорить об Императорской семье и лично о ней.
Революция произошла всего две недели назад. Саша с ужасом думала о том, что же будет дальше с семьёй. Каза-лось, прошла вечность,
которая отделила их от той – прошлой  жизни.
Саша не выдержала открытой неприязни и ненависти и уехала
в Петроград.

Петроград широко и громко праздновал победу. Газеты в один голос пели хвалебные гимны и дифирамбы новой власти. Государственные деятели и служащие банков были заперты в подвалах государственных учреждений. Тех людей, которых подозревали в недостаточной преданности новому режиму, посадили в тюрьмы или расстреляли без суда и следствия. Матросы беспрепятственно входили в дома, грабили или сжигали имущество. К ним при-мкнули подозрительные суетливые люди: они надели на себя бушлаты, криком и улюлюканьем пугали прохожих. На улицах продавали памфлеты и карикатуры на Царя с низкими намёками и клеветой. Русский язык пополнился новыми выражениями и иностранными словами, которые хорошо передавали революционный подъём.
Жители города боялись выходить на улицы. Жизнь в бывшей Императорской столице стала вялой, ходили только за продуктами. Одевались в старые и неброские одежды. Люди, у которых были дворцы,
кареты и автомобили, предпочитали укрываться по домам. Беспорядок, пьяная толпа. Крики о помощи неслись ото всюду. Полиции не было видно. Кругом царили хаос и беспорядок.
Сашу больше всего поразило теперешнее отношение прислуги. Они стали создавать домовой комитет и предъяв-лять свои требования. Остались ей верными только те, кто много лет жил в доме с ними. Саша всегда заботилась о них и их детях, ухаживала за ними, когда они болели, выплачивала пособие по старости и болезни, устраивала их детей
в школу.
Петроград вселял в неё ужас. Саша переехала в Царское Село. Муж, как всегда, оставался спокоен. Оборот, кото-рый приняли события, поразил его в самое сердце, но он не проявлял раздражения. В принципе, он никого и ни в чем не винил.
– Всё это,– говорил он,– результат слепого безрассудства старого
режима.
Революция в Царском Селе пришла и в их дом – в лице нового революционного командующего, который постучал в их дверь в четыре часа утра. Он сообщил официальным тоном, что Царь отрёкся и потому
необходимо сдать всё оружие, которое есть в доме.
Исидор провёл сопровождающих его солдат в оружейную комнату, где хранилась старинная коллекция оружия. Они всё до последнего сложили в грузовик. Муж подписал бумагу, что ничего и никакого оружия не скрыл от но-вой власти. Саша смотрела с огромным уважением на мужа. Он проявлял самообладание, спокойствие и благо-родство при этой унизительной процедуре. Чем-то новым наполнилось её сердце.
Утром следующего дня тётя Эля и Саша встретились с Императрицей. Было невероятно, но и она была спокойна. Оказывается, что она ничего не знала об отречении дяди Ники.
Никому не хватило смелости донести до неё это известие. Дядя Павел, брат дяди Сержа, который сопровождал их к тёте Алекс, взял на себя эту неприятную обязанность. Дети болели корью, и тётя Алекс не спала от волнения за них. Выглядела она больной и очень уставшей женщиной, матерью. Сердце Саши сжалось от жалости и сочув-ствия
к ней.
– Как только дети выздоровеют, поедем в Крым поправить здоровье,– говорила тётя Алекс.
Она рассказывала, что говорил доктор, что принимают дети, как кушают. Всем этим она как будто оттягивала ту роковую минуту, когда дядя Поль скажет ей, что прежняя жизнь закончилась. Интуитивно она пыталась отдалить надвигающуюся на Императорскую семью беду.
Всем им было неведомо, что видятся они в последний раз.

Брат дяди Ники, Михаил, в пользу которого он «отрёкся», в тот же день «отрёкся от Престола». Вечером команди-ры воинских частей, расквартированных в Царском Селе, собрались в доме дяди Павла на совещание. Они реши-ли, что раз Император Николай II отрёкся, то они, подчиняясь его воле, признают Временное правительство. «От-рекаясь от престола», Император настаивал, чтобы Россия выполнила свои обязательства перед Антантой.
Тётя Алекс получила, наконец, личное письмо от дяди Ники. Он писал, что передал командование генералу Алек-сееву, находится в Могилёве и ждёт Марию Фёдоровну. Позднее бабушка Минни приехала
к нему туда.
Тётю Алекс взяли под домашний арест, в тот же день взяли под арест и дядю Ники. Это было 21 марта 1917 года.
Генерал Корнилов, бывший командующий войсками Петроградского военного округа, приехал в Царское Село. С ним прибыл новый начальник Царскосельского караула полковник Кобылинский. Его назначил
на эту должность сам Корнилов.
Тётя Алекс была в детской комнате. Вошли эти двое.
– Ваше Величество, на меня выпала тяжёлая задача объявить Вам постановление Совета министров, что вы с это-го часа считаетесь арестованной. Тётя Алекс стояла бледная и беззащитная, один на один с этими людьми.
Корнилов представил Кобылинского. Затем попросил его выйти и говорил с тётей Алекс ещё пять минут. Корнилов видел, что измученная бессонными ночами женщина едва стояла на ногах. Он старался успокоить её: мол, ничего плохого не произошло. Арест, скорее, будет в виде охраны, чтобы не проникли во дворец посторонние смутьяны. Но тётя Алекс поняла одно: она не свободна в своих действиях, а это значит,
что всей прежней жизни наступил конец.

Кобылинский, пока Корнилов говорил с тётей Алекс, собрал всех,
кто находился во дворце.
– Все, кто останется при Царской семье, впредь будут подчиняться режиму арестованных,–  так объявил генерал Корнилов и приказал всем, кто не остаётся, покинуть дворец.
Затем они сменили караул. Сводный полк, который раньше охранял дворец, ушёл, его сменил Лейб-гвардии Стрелковый полк.
На платформу Царского Села прибыл поезд. Полковник Кобылинский встречал его. Из вагона вышел дядя Ники и князь Василий Долгорукий. Дядя Ники быстро, ни на кого не глядя, прошёл в ожидавший его автомобиль.
Член Государственной Думы Вершинин подошёл к Кобылинскому.
– Сдал вам арестованного с рук на руки, моя миссия окончена.
С дядей Ники ехало много лиц. Увидев, что он взят под арест, они быстро выходили из вагона и убегали. Среди них были Нарышкин
и Цабель, особо приближённые к Государю.
С тяжелым сердцем дядя Ники подъехал к воротам дворца. Ворота были закрыты. Их не торопились открывать. Не спеша подошёл дежурный офицер. Руки его были в кармане, в зубах – дымящая папироса.
Он небрежно отдал приказ стоявшему у ворот солдату.
– Открыть ворота бывшему Царю!
Ему хотелось обидеть дядю Ники и показать, кто теперь в «доме
хозяин». На крыльцо вышли офицеры. Ни один из них не отдал честь, когда дядя Ники проходил мимо. На груди у каждого из них были алые банты – символ тех дней, отличавший приверженцев революции.
Дворцовая прислуга пошла в разнос. Это были добровольные сыщики и шпионы. Тётя Алекс при помощи фрейли-ны Вырубовой сожгла некоторые документы и письма. Вырубова как-то ухитрилась вывезти из дворца множество альбомов с фото Императорской семьи. Позднее переправила эти фотографии в Прибалтику. Она всё это продава-ла
за большие деньги.
Одна из прислуги доложила об этом Корнилову. Донос его сильно встревожил. Он провёл расследование. Выру-бову сразу отправили
в крепость. Ужесточили содержание всех арестованных. Корнилов издал инструкцию. Она вводила следующие ограничения:
Царская семья и все, кто остался с ней, были изолированы от внешнего мира.
Заключенные пользовались правом передвижения только в пределах дворца.
Для прогулок были отведены особые места в парке, специально для этого огороженные. Во время прогулок узни-ки окружались караулом.
Богослужения ещё совершались во дворцовой церкви.
Всякие свидания с заключенными были абсолютно запрещены и могли быть допущены только с согласия Керен-ского.
Вся переписка подвергалась цензуре коменданта дворца.
Дворец и парк были оцеплены караулами солдат.
Существовало двойное наблюдение за жизнью заключенных: наружное, принадлежавшее начальнику караула, и внутреннее, принадлежавшее коменданту дворца.
Солдаты, охранявшие дворец, вели себя шумно. Дядя Павел вышел на крыльцо и спокойно обратился к ним. Он попросил их не устраивать шумных демонстраций и не беспокоить их бывшую Царицу и её больных детей. Голос у дяди Павла был громкий, дикция хорошо поставлена, он был отличным оратором. Солдаты разошлись, но нена-долго.
Уже на следующий день они ходили под окнами и громко выкрикивали грубости в адрес дяди Ники и тёти Алекс.
В результате было принято решение поместить Императрицу с детьми под арест в Александровском дворце. Об этом её известил тот же генерал Корнилов, новый главнокомандующий Петроградским округом. На всех встречах с новой властью тётя Алекс просила присутствовать дядю Павла. Она сохраняла внешнее спокойствие и говорила с ними
с достоинством.
Они спросили, что могут для неё сделать. Она попросила две вещи: во-первых, освободить её арестованных слуг, виновных лишь в преданности ей; во-вторых, доставлять все необходимое в госпитали, которые она организова-ла в Царском Селе. Для себя лично, добавила она,
ей ничего не нужно.
Дядя Павел от себя добавил:
– Призовите к порядку солдат.
Но солдатами никто не осмеливался командовать. Вместо приказов офицеры прибегали к лести. Слова больше ничего не стоили.
При встрече дядя Павел рассказал, что в Александровском дворце
всё изменилось.
– Дворец вы теперь не узнаете. Придворных не осталось: одни сбежали, другие ушли в тень и попрятались, опаса-ясь новой власти. По широким коридорам и мягким коврам шатаются в грязных сапогах солдаты. Шинели их рас-стёгнуты, шапки набок, они не бритые и вечно пьяные.
Все, кто находится под домашним арестом, постоянно в страхе, они подвергаются оскорблению и унижению. А тюремщики испытывают удовольствие и унижают их всё более изощрённо.
Дядя Ники и его семья были оторваны от всех. Их оградили от внешнего мира, от переписки и разговоров. Бес-смысленными приказами
и инструкциями новая власть унижала узников.
Люди из низших слоёв часами смотрели в отверстия забора парка. Им хотелось увидеть арестованную Времен-ным правительством семью Императора. Но делали они это не из сострадания, а чтобы посмеяться и поглумиться над членами семьи.
Дядя Ники и дети после утреннего чая выходили в сад. Они расчищали снег или кололи лёд. Охранник стоял ря-дом и делал вид, что учит Царя работать. Спектакль смотрели за забором все желающие, они отпускали злые шут-ки, грубые непристойности и глумились над Императором. Но семья продолжала работать и не обращала внима-ния на собравшийся народ и на охранника.
Наступила Страстная неделя, потом Пасха. Саша с семьей праздновала дома. Безрадостная весна медленно всту-пала в свои права. В доме по-прежнему царило внешнее спокойствие, но за его стенами каждый день приносил новые перемены к худшему. Царское Село имело теперь совершенно другой вид. Вместо хорошо одетых людей и опрятных солдат из прежнего гарнизона чистый мирный городок теперь наводнили неуправляемые, распущенные солдаты. Огромный старый парк, в котором обычно работала целая армия садовников, пришёл в запустение. На улицах не счищали снег, и когда он начал таять, некому было убрать грязную жижу.
Поздней весной члены семьи перестали гулять в парке. Им полностью завладели солдаты, от которых нигде не было спасения. Они крушили статуи, топтали траву и привселюдно купались в пруду без
одежды.
В городской ратуше, которую отделял от сада канал, постоянно проходили шумные совещания и собрания. Они часто длились до самого утра, доставляя окружающим  беспокойства. По воде разносились пьяные крики впере-межку с пением «Марсельезы», смех и брань. Даже через годы, «Марсельеза» вызывает воспоминания о тех страшных месяцах…
Мерзкая, отвратительная внешняя жизнь заставила Сашу больше ценить семейный уют. В этом мире им осталась лишь нежная любовь друг к другу, которая с каждым днём становилась всё крепче.
Вечерами Исидор читал детям в своем кабинете, а Саша смотрела
на его лицо, на его седеющие виски, следила за движением его губ, жестами его рук. Она впитывала каждую ме-лочь, запоминала все интонации его голоса, видела бьющуюся за ухом жилку, морщины на шее над воротником. В памяти всплывали далекие воспоминания детства, все они были связаны с чтением книг. Дядя Серж так же вслух читал им
с тётей Элей тихими вечерами в Ильинском.
Теперь ей казалось, что вся любовь, которую она познала в жизни, сосредоточилась вокруг Исидора и ангела-хранителя – дяди Сержа. Он был ей так дорог и так нужен сегодня, когда мир встал на грани краха. С какой радо-стью она встречала его каждое утро, какое умиротворение веяло от его голоса! В общении он был спокойным и остроумным.
В начале лета Саша с мужем поехала в Москву. В то время все советовали друг другу, как лучше спрятать драго-ценности и деньги. Их деньги и облигации конфисковали в самом начале революции, и то немногое, что у них осталось, хранилось в частных банках.
У Александры было много драгоценностей, которые сами по себе составляли крупный капитал, и она хотела спря-тать их в надежное место.
Мужу порекомендовали Московский ссудный банк. Они последовали этому совету и, взяв шкатулки с драгоцен-ностями, отправились в Москву.
У Исидора там были доходные дома. Так же был дом и у Саши, который купила и подарила Саше мать. Княгиня Ида сама подобрала обои и мебель для дома.
Вскоре, переделав все дела в Москве, Саша доехала на автомобиле до монастыря тети Эли. Казалось, что Саша не видела тетю Элю целую вечность. В её окружении ничего не изменилось, атмосфера осталась прежней, но Сашу поразил её больной и измученный вид. Эта женщина, которая никогда не сидела на месте, теперь большую часть времени проводила в плетеном кресле с вышивкой или вязанием.
Тётя Эля часто вспоминала дядю Сержа и говорила: «Я благодарю Бога за каждую минуту, проведенную с ним, и благодарю судьбу за каждый новый день». После смерти мужа она продолжала жить в Москве, но от светских дел отошла и целиком занялась делами богоугодными. Часть драгоценностей своих она раздала близким родствен-никам, многое досталось Саше, остальное продала.
Княгиня Ида купила у неё изумительную черную жемчужину, Государев подарок. Даря её свояченице, Ники ска-зал:
– Теперь у тебя жемчужина не хуже, чем «Пелегрина» у Иды Юсуповой.

Узколобое невежество и лицемерные советники постепенно, день за днём уничтожали Россию. Предсказания тёти Эли о том, что будут тяжелые последствия после «отречения царя», оправдались. Время от времени раздава-лись тревожные звонки. Звонили друзья и знакомые, которые не боялись общаться с ними. Ведь теперь общение с представителями Императорской семьи было чревато гонениями и преследованиями. Некоторые знакомые, увидев Сашу и княгиню Иду на улице, быстро отвернувшись, убегали от них, как от чумы. Если раньше на балах они ловили взгляд Александры и княгини Иды, чтобы кивнуть им,
теперь сами уходили в боковую улицу, завидев их.
– Невелика потеря,– успокаивала княгиню Иду Саша,– «была без
радости любовь, разлука будет без печали…»
 Совет рабочих и солдатских депутатов набирал силу. Судьба слабого и безвольного Временного правительства была предрешена. В начале лета приехал главный гегемон революции. День свержения Временного правитель-ства все ждали. Дату переносили несколько раз.
Исидор говорил, что Временное правительство революционерам-бунтарям требовалось, как троянский конь. И, что скоро дойдёт очередь и до Керенского с Корниловым. Каждый, кто звонил им, ссылался на достоверный ис-точник и называл дату восстания. Но каждый раз это не подтверждалось. В пылу этих страстей и слухов жизнь ста-новилась невыносимой.
Временное затишье считали штилем перед бурей. Саша с семьёй опять переехала в Царское Село. Однажды, в начале июля, поздно ночью, когда семья давно уже спала, раздался стук в дверь. Саша проснулась и увидела на пороге своей спальни горничную Дашу и незнакомого мужчину. Даша сказала, что все должны немедленно со-браться, взять
с собой ценные вещи и ехать в Петроград; их ждёт автомобиль. Павел, который с ней приехал, получил информа-цию о том, что восстание большевиков намечено на следующий день, и помимо всего прочего, они намереваются въехать на броневиках в Царское Село и вырвать у Временного правительства Императора вместе со всей его се-мьёй
и родственниками.
Саша не поверила им. Она уже не один раз убеждалась в коварстве некоторых слуг и была научена этим опытом. Она никому не доверяла, кроме членов своей семьи. Тогда мужчина сказал, что ему поручила
это бабушка Минни, Саша ещё больше засомневалась.
Мужчина слегка хлопнул себя в лоб ладонью.
– Я забыл… теперь вот вспомнил, что Мария Фёдоровна просила сказать вам слово «Тори». Она уверяла, что кня-гиня Александра поймёт.
Саша немедленно стала собираться. Теперь она верила, потому что кроме бабушки Минни её так никто не назы-вал. В семье было много смешных слов и паролей, которыми они иногда пользовались, как ключами в письмах и при общении друг с другом.
Даша с мужем проживала в доме Александры в Петрограде. Преданными оставались Дарья и Дуня, их везде вози-ли с собой, как полноправных членов семьи. Саша и Исидор оделись и поехали вместе с детьми в Петроград. Но ничего не произошло, и на следующий день все опять вернулись в Царское Село.
К Володе, сыну дяди Павла от второго брака, часто приезжали друзья. Младший сын дворцового коменданта Цар-ского Села Путятина
не изменил эту привычку бывать у них. Он не боялся, как другие, «измараться» о «царские корни», а должность его отца делала его положение тоже небезопасным. Они приезжали к Александре с братом Сержем,
который служил в снайперском полку. Иногда оставались у них в доме надолго. С ними было спокойно, как в прежние времена. Вместе с Сашей в доме проживало ещё человек тридцать. Все, кто имел отношение ко двору, стали беженцами в Царском Селе.
До них дошёл слух, что скоро будут высылать всех «буржуев» на Урал. Однажды Сергей и Исидор договорились ехать в Петроград, чтобы забрать чугунные памятники, которые он заказал родственникам. Позднее по совету Са-ши он заказал и третий памятник. Дату на нём поставили – день и год покушения на Александру в Москве.
Исидора это расстроило, но Саша объяснила ему, зачем она это сделала, и он совершенно успокоился. Они по-ехали на грузовике в сопровождении матроса, которому муж дал огромную сумму денег.
Саша поехала поездом в Петроград с Андреем. До сих пор она никуда не выезжала без сопровождения. Прежде для них на вокзале открывали царский зал, даже если они отправлялись в короткую поездку из Санкт-Петербурга в Царское Село или обратно, и резервировали специальное купе или даже целый вагон. Теперь им приходилось по-купать билет и ехать вместе с другими людьми, многие из которых отказывались признавать классовые различия. Саша сидела на бархатных сиденьях в вагоне первого класса рядом с солдатами с заряженными ружьями в руках, которые курили отвратительный дешёвый
табак, стараясь пускать дым в сторону своих соседей – «ненавистных буржуев».
Эти поездки были довольно рискованными. Однажды летом, когда большевики только пробовали свои силы, Са-ша оказалась в Петрограде в разгар беспорядков. Все транспортные средства давно реквизировали, а на вокзале не было ни одного извозчика. Саше пришлось идти пешком. Как только она вышла на площадь, сразу почувство-вала что-то тревожное. Жизнь научила её интуитивно угадывать настроение улицы. Если надвигалось что-то нехо-рошее, улицы сразу пустели и все окрестности словно замирали в ожидании. Такое же ощущение было у Саши и на этот раз. Ей нужно было пройти на Невский проспект. По дороге она не встретила ни одного человека, зато слышала отдалённые выстрелы и треск пулемётов. Она перевела дыхание только тогда, когда оказалась у дверей своего дома.

Путятин и Исидор загрузили памятники и привезли их в Царское Село.
В тот вечер Андрей проводил Сашу до самой двери дома. Тем не менее ничто не могло заставить Сашу отказаться от поездок в монастырь к тёте Эле и в их дома в Петрограде. Родные боялись за неё, но по возвращении встреча-ли без особой тревоги. Человек ко всему привыкает.
В этом не было ничего удивительного. Все члены Императорской семьи привыкли теперь жить в страхе. Они знали, что их жизни порой зависят от капризов соперничающих группировок. Все находились
в постоянной опасности и, в конце концов, старались делать вид, будто опасности вовсе не существует. В против-ном случае жизнь стала бы невыносимой, а ведь они должны были как-то жить, а не выживать.

Княгиня Ида приехала к Саше неожиданно. Саша даже растерялась,– она привыкла, что о визите все договарива-лись заранее.
Княгиня сказала, что они собираются уехать в Крым. И, возможно на некоторое время придётся покинуть Россию. Она говорила, что они с тётей Элей решили, что Саша с семьёй должна ехать с ними на корабле в Англию.
– Нет, мама,– Саша впервые назвала княгиню мамой, сама не зная, почему. Она увидела, как по щекам княгини Иды заструились слёзы.
– Родная моя, девочка моя, я прошу тебя, поедем, очень опасно оставаться здесь.
– Я не могу тётю Элю оставить здесь одну,– твёрдо сказала Саша,–
я из России не уеду. Я жила в Англии много раз, но очень скучала по дому и дала себе слово, что буду жить всегда только в России. У меня ностальгия, лучше умереть, чем покинуть родину, не обижайтесь на меня. Я так решила. Может быть, позднее, потом я смогу к вам приехать, а сейчас – нет.
– Подумай, родная, у нас ещё есть немного времени. Оставаться опасно, слухи нехорошие ходят.
Они обнялись. Княгиня Ида сняла с шеи золотую цепь с образком
Богородицы и надела её на шею Саше.
– Это принадлежало моей матери, а значит, твоей бабушке, пусть
Богородица хранит тебя.
Саша заметила, как сильно трясётся её правая рука. Княгиня Ида
перекрестила её и, пошатываясь, пошла к машине.

Саша теперь часто приезжала в монастырь. Они с тётей Элей много говорили о последних событиях и их причинах. Однажды вечером, рассказывая ей о жизни арестованного Императора и его семьи, Саша
добавила, что если она хочет написать им письмо, то она могла бы найти способ передать его.
Глаза тёти Эли потемнели, губы сжались.
– Не могу я послать письмо. Мне нечего сказать Алекс. Последний раз я пыталась её убедить, в ответ на мои слова она подала мне вагон для отъезда. Мы с сестрой давно перестали понимать друг друга.
Александра промолчала. В ответе слышался отзвук того, что произошло между ними за два месяца до революции – во время их последней встречи. Тётя Эля долго пыталась показать сестре-Императрице, куда заведут её и всю семью заговорщики. Так и случилось.
– Жаль Ники и детей – они стали жертвой безумства и заговора окружающих их придворных,– вздохнула тётя Эля, и на её лицо словно набежала туча.
Долгие пять месяцев унижений и полной изоляции от внешнего мира для дяди Ники не прошли даром. Он осу-нулся, похудел, здоровье его было изрядно подорвано.
Прежде всего были моральные страдания за детей и жену, за своих родных и близких, за Россию. Впереди была безысходность и неизве-
стность. А это: бессонные ночи, тяжёлые думы и головная боль под утро.
Однажды пришли представители новой власти и сказали, чтобы они собирались.
– Оставаться в Царском Селе небезопасно. Поедете в Сибирь. Одеться нужно теплее,– так объяснил холёный брюнет с чёрной бородкой.
Вся семья стала спешно одеваться в дорогу. Но просидели всю ночь одетые на чемоданах – не дождались отъез-да. Сняли верхнюю одежду. Дети просили есть. Отъезд сопровождался ещё большими унижениями и оскорбле-ниями. Как только сели завтракать, подъехали машины и им приказали грузиться. Наспех одевшись, пошли к ма-шинам. Попрощаться с родными не позволили, только несколько минут дали на то, чтобы увидеться с братом дя-ди Ники – Михаилом.
В вагоны их грузили вместе с несколькими слугами и помощниками. На путях стояло два поезда под японскими флагами. Было очень тяжело прощаться с родными местами. Впереди их ждала неизвестность. Почти сорок чело-век, включая прислугу, ехало с дядей Ники. Только позднее они узнали, что их везут в Тобольск. Именно там ро-дился Распутин и жил до того момента, как приехал в Санкт-Петербург. Тень Распутина незримо следовала за Цар-ской семьёй. Злой рок, казалось, привёл монархов именно сюда, на родину «старца».
Отъезд Царской семьи произвёл на всех родных тяжёлое впечатление. Тревога за судьбу детей не покидала Алек-сандру. По России проехали благополучно. Наконец, прибыли в Тюмень. На пристани их ждал пароход «Русь». В Тобольск они прибыли 19 августа.
Для проживания семьи приготовили большой, губернаторский дом. После тяжёлой дороги всем показалось, что здесь будет спокойно. Нет выкриков из-за забора, как в Царском Селе. Отношение охранников было доброжела-тельным.
Для дяди Ники сделали кабинет. Утром ему туда подавали чай. В кабинет приходила Ольга, старшая дочь и они разговаривали. После утреннего чая каждый занимался своим делом. Кто-то писал, читал, рисовал или рассказы-вали разные истории. Вспоминали, что им ночью приснилось и  отгадывали сны.
Ровно в час дня завтракали. Затем дядя Ники вёл всех детей на свежий воздух. Он не хотел, чтобы они засижива-лись в четырёх стенах. Дети были бледные после переезда и вынужденного бездействия. Необходимо было за-няться физическим трудом. Пилка дров для печей в доме была хорошей гимнастикой для всех. Во дворе стоял «козлы», это было средней величины бревно на двух опорах. На это приспособление клали бревно так, чтобы его концы оказывались между двух высоко торчащих опор. Два человека за ручки пилы тянули её каждый к себе. Пи-лили зубчатым лезвием бревно на маленькие чурки. Затем их рубили на поленья, поставив каждую чурку по оче-реди на широкий старый отрезок комля.
Здесь же, на территории ограды, сами с помощью приближённых построили площадку для занятий спортом. К дому пристроили площадку с лестницей – террасу на воздухе. На ней можно было сидеть подолгу, смотреть  вдаль и разговаривать.
В пять часов пили чай. После этого дети шли на занятия. В восемь часов вечера подавали обед. На обед приходи-ли Долгоруков, Татищев, доктор Боткин, учитель Пьер Жильяр и фрейлины. По праздникам приходил доктор Дере-вяненко с сыном Колей. Обед был более чем скромный. После обеда все вместе собирались в зале.
По утрам тётя Алекс долго оставалась в своей комнате – приводила себя в порядок. Чаще всего она пропускала завтраки. К ней приходили младшие дети брать уроки рукоделия. Там же занимались чтением и по другим разным дисциплинам. От обеда она также уклонялась, ссылаясь на боли в сердце. Часто играла на пианино, которое осталось от старых хозяев дома. Иногда даже тихо пела.
В Царском Селе им на богослужения не разрешали ходить. Здесь,
в Тобольске, они свободно ходили в церковь. В этом было положительное отличие сибирского домашнего ареста для семьи дяди Ники. Утрами они всей семьёй ходили на Божественную Литургию. Служили специально для них. В это время посторонним в храм входить не разрешали. Храм был построен в честь Благовещенья Пресвятой Бого-родицы. Стража зорко следила за порядком на протяжении всей службы.
Всенощные совершались в губернаторском доме.
Простые люди на улице вели себя совершенно не так, как в Царском Селе. Если они их видели, то сразу снимали шапки и крестили их.
Это было приятно.
Комиссар по министерству двора отправил Кобылинскому телеграмму о том, что советская власть даёт дом, теп-ло, освещение и солдатский паёк. И у народа нет средств содержать Царскую семью. Поэтому она должна жить на свои средства.
Вместе с тем, этим распоряжением запрещалось тратить из своих денег больше, чем шестьсот рублей в месяц на человека. Жители города жалели семью узников. Разными путями сердобольные женщины несли в дом яйца, мёд и различные сладости.
Старшим над охраной был человек образованный. Характер у него был добрый и мягкий. Он разрешал принимать продукты ради детей. Панкратов (так все называли начальника охраны Императорской семьи) выполнял свои обя-занности точно, до педантизма. Но кому-то не по душе было такое положение вещей. По чужому доносу, Панкра-това вскоре убрали. На его место пришёл Никольский, человек ограниченный и упрямый. Он с первых дней начал мстить Императорской семье за то, что его по приказу Царя в своё время за террористическую деятельность от-правили на каторгу. Революция освободила его. По своей природе это был настоящий зверь.
«Когда-то нас заставляли это делать, теперь настала их очередь». Такое объяснение своей жесткости постоянно присутствовало в его речах.
Он потребовал, чтобы на каждого члена Императорской семьи сделали арестантскую карточку с фото в профиль и анфас. Каждому арестованному и их приближённым он присвоил регистрационный номер.
Обычно в семье хранилось вино, которое применялось как лекарство от простуды. Вино называлось «Сан-Рафаэль». Когда Никольский увидел ящики с вином, которые по просьбе Государя доставил комиссар Макаров, то пришёл в ярость. Он схватил топор и сам начал громить
бутылки с вином. Даже солдат охраны процедил сквозь зубы:
– Идиот!
В середине ноября пришло известие о падении Временного правительства. Власть окончательно захватили боль-шевики. Слухи до Тобольска доходили один страшнее другого. Большевистская пропаганда, как инфекционная болезнь, передавалась «воздушно-капельным
путём» от одного к другому. Отряд охранников Царственных узников стал походить на охрану в Царском Селе, от них можно было ожидать что угодно.
В первый день праздника Рождества Христова в церкви была отслужена Божественная Литургия. Диакон Евдоки-мов по распоряжению священника Васильева провозгласил за молебном многолетие Императору по старой фор-муле. Это вызвало бурю возмущения у солдат. Они вынесли постановление убить священника.
Как раз в это время появился зять Григория Распутина, муж Марии – Борис Соловьев. Несколько раз он прошёл мимо дома, где жила Царская семья, намеренно показывая им себя. Императрица обрадовалась его появлению. В нём она видела человека, которому можно доверять. Ведь он же зять самого «старца». В доме заключенных имелось несколько верных солдат, которые хорошо относились к дяде Ники. Именно они передали от него ин-формацию, что он приехал спасти их. Через этих же солдат тётя Алекс передала ему свёрток с драгоценностями из Царской коллекции, чтобы он организовал их освобождение.
Но Соловьев действовал определенно с целью погубить Их Величества и для этого занял очень важный пункт – Тюмень. Здесь все приезжие были, как на ладони. Он смог каждого, кто попытался бы освободить Царя, здесь и встретить. Что он и делал, фильтруя всех приезжавших и давая красноречивые директивы в Петроград и Москву.
Вскоре он сообщал, что восемь красных полков, перешедших на сторону Монархии, заняли каждую дорогу, веду-щую к Тобольску. Так же он писал, что в доме заключения имеется несколько верных солдат охраны. И о том, что взрывчатые вещества подложены под мосты, ведущие к Тобольску. Его фантазии хватило на многое. Он писал ложные отчёты о проделанной работе и просил денег, много денег, как можно больше. Убедительно настаивал не присылать офицеров и других желающих спасти Государя и его семью.
В тот период времени союза между немцами и красными он был активным «слугой двух господ». Самое главное было для него – получать деньги из разных источников. Всех, кто ехал к Их Величествам, он останавливал в Тюме-ни. Люди были разные. Одних он, забирая средства, отправлял обратно, как не способных к подпольной работе. Особо настойчивых в своих устремлениях спасти Царя и сомневающихся в его намерениях он сдавал совдепам. С местными большевиками он не бескорыстно наладил хорошие отношения. Им он говорил, что никакой организа-ции нет. По сути, так и было.
Через священника Васильева он передал дяде Ники, что триста вооруженных людей ждут только удобного случая и команды. Роль Соловьева была в том, что он вёл наблюдение за Царской Семьей и пресекал попытки русских людей прийти к ней на помощь.
В чьих интересах делалось это? Не было сомнений, что Соловьев
работал на немцев. Борис Соловьев являлся немецким агентом. Этот «хороший русский человек» обманывал Им-ператрицу и усыплял её лживыми надеждами на мнимое спасение.
Только тётя Алекс и была уверена в том, что спасение близко. Борис говорил, что созданная организация называ-ется: «Братство Святого Иоанна Тобольского» и он возглавляет её. Он бесконечно уверял их, что всё будет хоро-шо. По желанию самой Императрицы эта несуществующая организация, возглавляемая Борисом Соловьевым, была названа именно так. Знаком, определяющим это общество, была свастика – древний индийский знак, озна-чающий бесконечность.
Некоторые конспираторы, которые не доверяли Соловьеву и требовали от него доказательств, были им устране-ны. Трое из них, настойчиво доискивавшиеся правды относительно существования тайного
общества по освобождению Царской Семьи, были Соловьевым переданы в руки большевиков и расстреляны че-кистами.
Соловьёв специально нашёл путь, чтобы жениться на Марии Распутиной. Делал он это намеренно, чтобы сбли-зиться с Царской Семьёй, войти в доверие, а затем уничтожить её. Фактически он не был мужем Маши Распути-ной,  только играл эту роль.
Всё шло по плану: «Сделай врага другом и порази его». «Женитьба»  произошла быстро.
Однажды Матрена Распутина пошла в дом Анны Вырубовой на спиритический сеанс. Все затем рассказывали, что там Распутин «говорил» с ней. Туда и пришёл Борис, чтобы познакомиться с Марочкой. Когда Борис Соловьев же-нился на Матрене Распутиной, он, по желанию Вырубовой и госпожи Ден, как доверенное лицо различных мо-нархических организаций, поехал в Тюмень.
В Тобольске Борис Соловьев установил связь с настоятелем церкви Благовещения Пресвятой Богородицы о. Алек-сеем Васильевым и с горничной Императрицы Анной Романовой. При помощи этой горничной Соловьев передал Государыне привезённые им из Петрограда письма
и часть денег, которыми снабдили его монархические организации. Это была «затравка». Получил он гораздо больше после этого драгоценностей от самой тёти Алекс.
Император томился и с тоской следил за событиями в России. Одно время к нему вернулась надежда, когда гене-рал Корнилов предложил Керенскому пойти штурмом на Петроград, чтобы положить конец агитации большеви-ков. Но эти надежды не оправдались: Временное правительство отказало Корнилову.
После Октябрьской революции положение Бориса Соловьёва в Тюмени не изменилось. Он ещё больше сблизился с местными властями
и не прерывал связи с Царственными узниками в Тобольске.
Борис Соловьев проживал одно время под именем Станислава Корженевского.
Ему не нужна была Мария Распутина. Ему нужно было само имя Распутина. Имя «святого старца» России теперь работало на него.

С приходом к власти коммунистов офицерский состав перестал носить погоны. Среди охраны Царственных узни-ков стали обсуждать вопрос о снятии офицерских погон. Солдаты постановили, чтобы и Государь снял свои пого-ны.
В первый раз терзала сердце Государя мука, – он пожалел о своём мнимом «отречении от престола». Государь осознал, что его «отречение» принесло России не пользу, а катастрофу.

Первая попытка свергнуть власть Временного правительства в июле месяце 1917 года закончилась неудачей. За-чинщики бежали. Над ними было назначено судебное следствие. Его производил судебный следователь по особо важным делам Александров. Акты следствия после
25 октября были захвачены большевиками. Но Павел Бурцев по просьбе бабушки Минни успел получить в свое время сводку материалов этого следствия.
Достоверность допросов Переверзева и Керенского не вызывала сомнений. Первому принадлежала в этом деле главная роль, так как он работал над изменой главного гегемона революции еще до его выступления, занимая пост прокурора Петроградской Судебной Палаты. Позднее, уже будучи министром юстиции, он возбудил фор-мальное следствие.
Являясь прокурором Палаты, он вёл расследование немецкого шпионажа и, в частности, деятельности людей, стоявших во главе революции. Работа эта производилась подведомственными ему чинами под его личным наблюдением. Добытые данные доказывали роль целого ряда лиц как агентов Германии. Она была очевидна. Резолютивная часть этих документов определяла вину вражеских агентов. На основании полученных данных, в сговоре против России участвовало 13 агентов.
В 1917 году, являясь русскими гражданами, они всячески содействовали государствам, находящимся в войне с Россией.
Они работали для дезорганизации русской армии и тыла, для ослабления боевой способности армии. На полу-ченные от этих государств денежные средства организовали пропаганду среди населения и войск
с призывом к немедленному отказу от военных действий против неприятеля. С той же целью с 3 по 5 июля орга-низовали в Петрограде вооружённое восстание. Все их действия были направлены против существующей в госу-дарстве верховной власти, сопровождались целым рядом убийств и насилий и попытками ареста некоторых чле-нов правительства.
Как агент-пропагандист, главный руководитель революции давно был привлечен к сотрудничеству с немецко-австрийскими службами
и властью в борьбе с Россией. Уже через три месяца после начала войны возникла его связь с австрийским шта-бом, и он, будучи задержан, как русский подданный, получил не только свободу, но и покровительство. В том же году он выехал в Швейцарию. Этот период его деятельности установлен следствием Александрова. Над разобла-чением его дальнейшей роли занимался Павел Бурцев. Им было установлено, что
в 1915 году в Берне, куда агент специально приезжал из Цюриха, он вошел в тесную связь с немецким генераль-ным штабом и, получая от него деньги и инструкции, организовал широкую антинациональную борьбу с Россией.
Подобрав штат сотрудников, он усиленно распространял пораженческую литературу, вербовал и отправлял аген-тов-пропагандистов для работы в рядах русской армии и в тылу.

После «отречения» Царя началось неслыханное национальное разложение. Россия была повержена.
Члены Императорской семьи, находясь в плену у большевиков, были обеспокоены и опечалены, чувствовали не-определенность и действительную угрозу. Было горько и досадно, что они были забыты всем миром, предостав-лены сами себе и милости непредсказуемых людей. Возможно ли, чтобы никто не сделал даже малейшей дей-ствительной попытки, чтобы спасти Царскую Семью? Где же те, которые остались верными Императору, и почему они медлят?
Александру поразил в самое сердце рассказ Павла Бурцева, доверенного лица бабушки Минни. Сама мысль, что не было ни одного русского патриота, который хотел бы по-настоящему спасти Государя, была невыносима. Не было создано ни одной солидной организации для спасения Государя. Что-то слабое предпринималось, но зло-вещая тень Распутина в лице его «зятя» Бориса Соловьёва это пресекала.

Свердлов, по договору с немецкими властями, дал распоряжение Яковлеву везти Императорскую семью на запад России. Перед отъездом из Тобольска дядя Ники прощался с детьми навсегда. Он думал, что не увидит их больше. Он растерянно переходил от одного к другому и какими-то судорожными движениями крестил своих дочерей и сына. Эти минуты были очень тяжёлыми для него. А дети плакали.
Тётя Алекс собралась ехать вместе с мужем. Каждый её жест, каждое слово говорили детям о том, что не надо по-казывать своей слабости перед «красным врагом». Она поехала с Государем, оставив больного Алексея, который в ней больше всех нуждался, и девочек в Тобольске. Но она боялась, чтобы дядя Ники опять что-нибудь не подпи-сал без неё, как «манифест отречения». Она до сих пор не осознавала, что всё рухнуло – навсегда. Поехала с ро-дителями и дочь – Мария Николаевна. Было с ними и несколько приближенных.

После отъезда дяди Ники, тёти Алекс и княжны Марии Борис Соловьёв бросился в Тобольск. Их увозили на под-водах, они ничего с собой не могли взять или не захотели этого делать. Дяди Ники был одет легко, ему, по прика-зу старшего конвоя, накинули на плечи тёплый тулупчик. Неизвестность давила на сердце.
По бескрайним дорогам Сибири зимой с небольшой кучкой охранников ехал Государь всея Руси, не надеясь ни на жизнь, ни на лёгкую смерть. Он полностью зависел от настроения этих людей, которые его охраняли. Что их ждало впереди? Может, вон за тем лесочком остановятся – и прощай, белый свет?..
Сани скрипели, полозья скользили по большаку, виляя то влево, то вправо. Вот так и их жизнь сегодня могла дать крен, а могла и вовсе улететь под откос. Дядя Ники долго смотрел на детей, пока поворот не скрыл их. Они, как нахохленные воробышки, стояли на крыльце, когда отъезжали подводы. Постояв ещё немного, когда сани скры-лись из поля зрения, они вошли в дом. Дети остались одни. Девочки плакали, Алексей лежал на кровати, отвер-нувшись к стене.
Борис узнал от доверенного человека, где в Тобольске были спрятаны  драгоценности. Обманным путём он за-владел большей их частью «для организации спасения Царской семьи».
Монархисты много говорили о спасении Царя. Но, сдаётся, все эти разговоры были кулуарными: они даже по кар-те не хотели посмотреть, где находится Тобольск, где в это время томилась под арестом Царская Семья. А спасти тогда Государя было проще простого.
Немцы увозили его ближе к расположению своих вооруженных сил на территории России. Князь Долгоруков был с Государем до самого последнего времени. От дверей дома Ипатьева позднее его отправят
в тюрьму. Там он говорил, что Яковлев вёз Государя в Ригу.
Почему большевики не пропустили Государя на запад? Этот вопрос – праздный. Для тёмных сил, настроенных против России, Царь всегда был опасен, даже и в немецких руках. Они имели намерение в лице Царя уничтожить Россию и православие. Нет царя, нет Бога, а нет Бога – нет церквей, храмов, нет Православия. На Россию нацели-лись, как
на хранительницу Православия.
Нельзя думать, что Екатеринбург самовольно не подчинился Москве и сам задержал Государя. Подписывая одной рукой полномочия Яковлева, Свердлов другой рукой подписывал иное. Задержала Царя в Екатеринбурге, конеч-но, Москва. Свердлов обманывал немцев, ссылаясь
на мнимый предлог неповиновения Екатеринбурга.

Какую невероятную боль должны были принести Государю и Государыне дикие выкрики из толпы у дома Ипатье-ва.  Ведь Император так любил свой народ, так любил Россию, и что он получил за свою любовь!?.
Эти вопли людей, оболваненных революционерами, можно было только сравнить с криками иудеев из Святого Евангелия: «Распни, распни Его!»

Именно на станции Екатеринбурга в то время находился особый железнодорожный отряд, который занимался расстрелами на всём протяжении железной дороги. Во главе этого отряда стоял жестокий изворотливый человек (он же занимал и должность шофера
в советском гараже) – некто по фамилии Самохвалов.
Когда Государя, Александру Фёдоровну и их дочь Марию привезли
в дом Ипатьева, за рулём автомобиля был именно он. Упиваясь своей властью, он картинно, работая голосом на обозлённую пьяную толпу, которая собралась у дома, куда заселяли уставших и обмороженных узников, прика-зал:
– Гражданин Романов, выходите!
Из другого автомобиля вышел князь Долгоруков. Самохвалов спросил, как его имя. И когда князь назвал свои имя – фамилию, его сразу же отправили в тюрьму.
У дома стал собираться любопытный народ. Видя это, чекисты стали кричать:
– Чрезвычайка! Чего вы смотрите, а ну расходись!
Народ, напуганный этим новым словом, которое они уже очень хорошо знали не понаслышке, быстро разошёлся.

Специального отряда для караула дома Ипатьева не было. Охрану там несли случайные красноармейцы, которые так же караулили и заключенных в тюрьмах.
В доме Ипатьева вместе с Государем, Государыней и Марией Николаевной, были заключены: доктор Боткин, Че-модуров, Седнёв и Демидова. Доставлены были Царственные узники в этот дом 30 апреля
1918 года.
Тётя Алекс, когда вошла в дом, начертила на косяке своей комнаты индийский знак свастики – бесконечность и поставила рядом дату:
«17 / 30 Апр. 1918 г.» Символ организации, которой «руководил» зять Распутина и которой в природе просто не существовало. Миф и вымысел. И верила в него, вопреки здравому смыслу, только тётя Алекс.

В Тобольске, в доме после отъезда родителей и великой княжны Марии оставались великие княжны Ольга, Татья-на, Анастасия и больной Цесаревич Алексей.
Во время отсутствия Государя и Государыни охраной царских детей руководил Родионов. В нём чувствовался жандарм, но не дисциплинированный охранник порядка, а кровожадный, жестокий человек с манерами сыщика.
Родионов, как только появился в первый раз, пришёл в дом и устроил всем форменную перекличку. Это поразило всех. Хам, грубый зверь сразу же показал себя. Была в это время всего-навсего одна служба
в доме. Латыши обыскивали священника. Они обыскивали грубо, ощупывая монашенок, перерыли всё на цер-ковном престоле.
Во время богослужения Родионов поставил латыша около престола следить за священником. Это так угнетало, на всех так подействовало, что Ольга Николаевна плакала и говорила, что если бы она знала,
что так будет, она и не стала бы просить о богослужении.
Главным лицом был именно Родионов. Это был злобный человек, которому доставляло удовольствие мучить всех. Делал он это с удовольствием. Он запретил на ночь запирать комнаты дочерей Государя, объясняя, что он имеет право во всякое время входить к ним. Больше месяца дети оставались под надзором этого непредсказуе-мого жестокого
человека.
20 мая Царских детей поместили на тот же пароход «Русь», на котором они прибыли в Тобольск. Зверь Родионов запер каюту, в которой находились Цесаревич и матрос Нагорный. Даже доктор не мог ночью прийти к больному мальчику.
Родионов запретил и Великим княжнам запирать дверь их каюты. Матрос Нагорный не мог этого выдержать и стал кричать на Родионова:
– Какое нахальство! Больной мальчик!..
Нагорный держал себя смело и этим предрек себе свою судьбу.
Он был позднее расстрелян большевиками.
Солдаты охраны на пароходе «Русь» думали пойти ночью к Великим княжнам и воспользоваться ими. Но, кто-то или что-то помешало им выполнить этот зверский замысел. Сам Господь хранил их в неволе. Через два дня Цар-ские дети прибыли в Тюмень. Там пришлось несколько часов ждать поезда. Больной Цесаревич просто изнемогал от боли
и усталости.
Когда поезд прибыл, Цесаревича и его сестёр посадили в классный вагон. Туда же поместили: Татищева, Гендри-кову, Буксгевден, Шнейдер, Эрсберг – помощницу Теглевой и матроса Нагорного. Остальных провели в товарный вагон.
23-го мая в 2 часа поезд с Царскими детьми прибыл в Екатеринбург. Но вагоны всю ночь катали по путям и только к 9-ти часам утра остановили между станциями Екатеринбург I и Екатеринбург II.
Шёл мелкий дождь. К станции подъехало несколько извозчиков,
а к месту, где они находились, прошли четыре субъекта. Через некоторое время показался матрос Нагорный с больным Наследником на руках. За ним шли Великие княжны, нагруженные чемоданами и другими вещами. Пьер Жильяр хотел выйти из своего вагона, чтобы помочь им, но его грубо втолкнули обратно.
Тогда Пьер Жильяр занял место у окна и стал смотреть. Великая княжна Татьяна шла последней. На руках она несла свою маленькую собачку и с трудом тащила тяжёлый чемодан. Её ноги попадали в грязь и ей нести такую тяжесть было не по силам. Нагорный хотел ей помочь, но его грубо толкнул назад один из комиссаров.
Пьер Жильяр пошёл к выходу вагона, чтобы проститься с царскими детьми, но часовой его не пустил. Он подумал тогда, что, по всей вероятности, видит дочерей Государя и Цесаревича в последний раз.
Пьер Жильяр продолжал наблюдать из своего вагона. Он был свидетелем того, как через некоторое время увели генерала Татищева, графиню Гендрикову и госпожу Шнейдер, потом Волкова, Харитонова, Труппа и четырнадца-тилетнего поварёнка Седнева. Проходили часы. Жильяр и остальные, которые были вместе с ним, всё ждали.
Наконец, около пяти часов вечера вошёл комиссар Родионов и объявил, что они свободны и могут уходить. Это поразило Жильяра. Он так хотел находиться неотлучно при Царской Семье!
Перевозили Царских детей со станции в дом Ипатьева Заславский
и Юровский. Голощёкин, Юровский, Заславский были именно теми лицами, которые проявили власть над Цар-ской семьёй с момента её прибытия в Екатеринбург.

Находясь ещё в Тобольске с семьёй под охраной тех, кому он подписывал судебные приговоры за терроризм и кто теперь распоряжался его жизнью и жизнью его семьи, Государь полностью осознал предостережение тёти Эли. Он давно понял всю глубину катастрофы, в которую
их сбросили заговорщики.
Однажды он увидел сочувствие одного из членов охраны. Он устно попросил его, как своё доверенное лицо, пе-редать Великой княгине Елизавете Фёдоровне, что он очень сожалеет, что не послушал её предостережений о Распутине. В конце сказать имя «Ники» – это было кодовое слово для тёти Эли. В Императорской семье всегда ко-дировали значимую информацию.

Государь, как истинный сын великого царя России – Александра III,  в силу своей природной мудрости понимал, что произошло в России перед его неизбежным восхождением на Голгофу.
Именно всё возрастающая экономическая независимость России вызвала сильное беспокойство Запада. Нака-нуне войны 1914 года Россия занимала видное место в мировой экономике и продолжала развиваться быстрыми темпами. Французский экономист Эдмонд Тэри предсказывал, что Россия по всем показателям к середине теку-щего века будет господствовать над Европой.
Именно к эпохе Императора Николая II подходит слово «первый»: первая кинохроника, первый трамвай, первый автомобиль, первый самолёт, первая гидроэлектростанция, первый электроплуг, первая подводная лодка…
Каждое техническое новшество не оставалось без внимания Госу-
даря.
За семнадцать лет правления Николая II население России увеличилось на 50 миллионов человек. Дмитрий Мен-делеев просчитал, что население России к середине XX века достигнет 400 миллионов человек.
Россия сравнялась с Англией, обогнала Францию, Австро-Венгрию
и достигла 80% объёма производства в Германии.
Перед Россией открывалась новая страница истории – эпоха славы
и могущества.
Но это не входило в планы запада. Им нужно было закабалить Россию. Франция и Англия – путём экономической эксплуатации, как их сырьевого придатка. Германия не скрывала прямой захват территорий России.
И как раз те силы, которые стремились к мировому перевороту
и установлению «Нового порядка», невидимо подвигали Россию к революции и войне. С началом первой миро-вой войны, началось и великое противостояние христианской цивилизации и наступающей силы Антихриста.
Если бы в этой войне победила Россия, как этого всей душой хотел Государь, то она стала бы в два раза сильнее прежней. А этого допустить заговорщики всех мастей не могли.
Пока Царь был на престоле, Россия была не подконтрольна для западных правительств. А это значит, что его нуж-но было убрать с Престола любой ценой.
В игру вступили межнациональные финансовые группы. Главная резиденция их была в Нью-Йорке. Все эти орга-низации приняли активное участие в Февральской, а потом и в большевистской революции. Там же была и глав-ная контора Беньямина Свердлова, родного брата большевика Якова Свердлова. Там же обосновался известный английский агент Сидней Рейли, его звено: Троцкий, Свердлов и американские финансовые группы, в которые входили Абрам Животовский, родной дядя Льва Троцкого. Брат Александра Ванштейна – Григорий, который в свою очередь был владельцем газеты «Новый мир». Редколлегия газеты: Бухарин, Володарский, Чудновский, Урицкий, Коллонтай – будущие руководители нового правительства России. Это они заверяли боевиков револю-ции, что в средствах отказа не будет «от лиц, симпатизирующих движению за освобождение русского народа».
Именно на эти деньги германская разведка организовала все беспорядки в России через свои представительства в Швеции.
Главную роль отвели Александру Фёдоровичу Керенскому. У Керенского было преимущество: он возглавлял ма-сонскую ложу «Великий Восток Народов России». В масонскую ложу входили также известные люди России.
Так круг замкнулся. Адмирал Колчак знал о заговоре и сочувствовал Императору. Начальник штаба генерал Алек-сеев дал согласие содействовать перевороту.
К перевороту не только примкнули генералы: Брусилов, Крымов, Рузский, но и были активными сторонниками заговора. Это они долгое время держали Государя в информационном вакууме, дезинформируя
и скрывая от него истинное положение дел.
Поэтому всё и рухнуло в одночасье.
Всё это предшествовало сегодняшнему дню. Конечно, Николай II
получал доклады от тайных агентов, будучи Царём. Но что ему мешало тогда здраво разобраться в ситуации, ко-торая сложилась вокруг Престола? Или кто?
В доме Ипатьева после убийства царской семьи была найдена в уборной запрятанная книжечка с шифром Госуда-ря и Государыни. Это английский код, где в порядке алфавита указаны вымышленные слова,
которыми следовало зашифровывать нужные понятия.
Достаточно этой книжечки, чтобы понять громадное влияние Императрицы в делах управления. В ней Импера-трицей собственноручно зашифрованы вопросы управления и понятия дел: роспуск Думы, перерыв занятий Ду-мы, мятежи, беспорядки, прекращение дел. Так же ими были зашифрованы имена государственных и обществен-ных деятелей: Алексеев, Рузский, Гурко, Безобразов, Протопопов, Пуришкевич,
Милюков и других.

Почему Государь не предпринял ничего, чтобы оградить Россию от влияния внешних сил? Мятежная душа, муж-ской склад ума Александры Фёдоровны вряд ли могли позволить ей удовлетворяться только жизнью семьи. С са-мых ранних лет своей жизни она была религиозна. Где был скрыт этот источник её души? Быть может, потеря ма-тери, когда она осталась совсем маленьким ребенком, надломила её? Но мистически она была настроена давно. Мало-помалу, постепенно она вся ушла в эту область, и здесь, в одиночестве души, она стала видеть весь смысл жизни, строя на началах религии все свои принципы.
Этими настроениями она заражала других. Их не избежал прежде всего сам Государь. Его мистическое настрое-ние стало гораздо более заметно в последние годы, чем раньше.

Лгать помогала Распутину сама болезнь Наследника. Она всегда была одинакова: сначала он начинал страдать от травмы или ушиба, появлялась опухоль, твердела, появлялись параличи, мальчик испытывал сильные муки.
Около него был врач Деревяненко. Наступал кризис, опухоль рассасывалась, мальчику делалось легче.
Состояние матери понятно. Она, в силу целого комплекса психопатологических причин, весь результат благопо-лучного исхода относила не к врачу, а к Распутину.
Но каким образом на одной вере матери держался Распутин столько лет?
Распутину требовался помощник. Деревяненко был честный и грамотный врач, Распутин глубоко убедился в этом. На сговор с ним он
бы не пошёл.
«Старцу» необходимо было, чтобы во дворце был или его соучастник, или полное орудие его воли, неспособное смотреть на вещи глазами нормального человека. От кого он в любую минуту мог бы получить нужные ему сведе-ния. Во дворце был раб Распутина – фрейлина Анна Александровна Вырубова. Три фактора определяли её поло-жение во дворце: истерия Императрицы, истерия её самой и мистицизм Распутина.
Болезнь Императрицы влекла за собой отход от людей, в пустоту. Её заполняли или «святые люди», как графиня Гендрикова, или люди, не имеющие своего «я». Вырубова принадлежала к последней категории. Это был основ-ной фон её отношений с Императрицей. Вырубова никогда не была другом её души, так как Императрица не мог-ла не понимать духовной нищеты Вырубовой.
Её Величество любила окружать себя людьми, которые бы всецело отдавали ей самих себя, которые бы всецело служили ей и почти отказывались от своего «я». Она считала таких людей преданными.
На этой почве и существовала Вырубова. Она была неумная, ограниченная, но добродушная. Слишком разговор-чивая, сентиментальная
и мистичная. Она была неразвитой и имела совершенно детские суждения. Она не имела никаких принципов. По её понятиям – существовали только одни личности. Она была совершенно неспособна понимать сущность вещей: идеи. По её понятиям – были плохие и хорошие люди. Первые были враги, вторые – друзья.
Однажды они составили вместе с тётей Алекс список по алфавитному календарю. Плюсы и минусы на нём разде-ляли всех людей на «своих» и «чужих». В список «чужих» попали княгиня Ида, тётя Эля и княгиня Александра.
Вырубова была до глупости доверчива, и к ней проникнуть в душу ничего не стоило. Она любила общество людей, которые были ниже её, среди таких людей она чувствовала себя хорошо. В некоторых отношениях она представ-лялась даже странной. Казалась женщиной, у которой почему-то недостаточно развито чувство женской стыдли-вости. С Распутиным она была весьма близка.
Около Государыни было два человека, с которыми никто бороться не мог: Распутин и Вырубова. Ближе не членов семьи из посторонних никого не существовало.
Забыв свое положение, Вырубова однажды дала излишний простор своей истеричности, избрав предметом свое-го внимания Государя.
Императрица сразу заметила это и запретила Вырубовой появляться
в семье. Положение её пошатнулось.
Тщетно она молила прощение себе, обращаясь с письмами к Императрице. Не помогло и заступничество за неё духовника Государыни.
Так продолжалось довольно долго.
Но прибыл Распутин и одной беседой с Государыней восстановил положение Вырубовой. Распутину тётя Алекс отказать в просьбе не могла. Она ведь думала, что это он помогает её сыну Алексею превозмочь болезнь.
Распутин узнал о чудесных бадмаевских «травках», которыми можно было вызывать атрофию психической жизни, усиливать и останавливать кровотечения.
Зная через Вырубову течение болезни Наследника, он по уговору
с Бадмаевым появлялся около постели Алексея, как раз перед самым наступлением кризиса, и Цесаревичу стано-вилось легче.
Её Величество, не зная ничего, была, конечно, не один раз поражена этим, и она поверила в святость Распутина. Вот где и лежал источник его влияния.
Распутин пошел дальше. Став необходимостью для больной Императрицы, он уже настойчиво грозил ей.
– Наследник жив, пока я жив.
По мере дальнейшего разрушения её психики он стал грозить более широко.
– Моя смерть будет вашей смертью.
Хвостов, бывший министром внутренних дел, в последние дни своего министерства учредил наблюдение за Рас-путиным. И что для него стало совершенно ясно: Распутин был окружен лицами, которых подозревали, как немецких агентов.
Многие из тех лиц, на которых падало подозрение военной контрразведки, как на немецких агентов, оказывались в большой к Распутину близости. Это совпадение было настолько разительно, что Хвостов счел своим долгом, по его словам, доложить об этом Государю.
Это стало причиной его немилости, опалы и отставки. Хвостов считал себя обиженным Императорской четой и весьма дурно отзывался
о личности Государя. Но ни на минуту не допускал мысли, что Императорская чета могла бы иметь соприкоснове-ние с германской интригой. Напротив, он рядом соображений и фактов это энергично отрицал.
Всем показалось смешным, что Протопопов может оказаться когда-нибудь на посту министра внутренних дел вместо Хвостова.
Когда он был избран товарищем председателя Государственной Думы, он неожиданно для всех, из своего дум-ского кабинета устроил спальню и приходил туда ночевать, хотя имел отличную квартиру.
На вопрос, зачем он это делает, он ответил, что  очень расстроен нервами и не может спать дома.
Когда он был назначен министром внутренних дел, то в первый раз явился в Думу на заседание бюджетной ко-миссии в жандармском мундире и, прежде чем войти в комнату, где заседала комиссия, просил думских приста-вов, его встретивших, показать ему здание Думы. Затем обошел  с ними все комнаты, не исключая и зала заседа-ний, который
он знал давно и превосходно. Узнав об этом, все члены Думы смеялись и говорили, что Протопопов сошёл с ума. Но вскоре все узнали о протекции Распутина Протопопову.
Эта тема сильно будоражила умы, обрастала множеством сплетен
и разных домыслов. Но так или иначе – это способствовало падению престижа Царской династии.

Другим близким к Распутину человеком был банкир Дмитрий Рубинштейн. Он был другом Распутина, и последний с нежностью именовал его «другом Митей». В 1916 году против Рубинштейна было возбуждено уголовное дело. Преследовали его за измену России в пользу Германии. Выражалось это в том, что он, как директор страхового общества «Якорь», в котором правительство страховало военные заграничные
заказы, сообщал немцам секретные сведения о движении нашего военного транспорта, благодаря чему немцы топили их; как директор Русско-Французского банка и Юнкер-Банка, он в широких размерах тормозил производ-ство боевого снабжения.
Распутин, простой «тобольский мужик», не игравший, по мнению некоторых людей, политической роли, имел личного секретаря. Им был петроградский торговец бриллиантами Арон Самуилович Симанович. Богатый человек, имевший свое торговое дело и свою квартиру, Симанович почему-то всё время пребывал в квартире Распутина. Он там был свой человек. И Матрена, дочь Распутина, ласково называет его в своем дневнике «Симочкой».
Он был в курсе всех дел, как при Дворе, так и в Правительстве
и Думе. Рука, направляющая в определённое русло «волю старца»,
принадлежала «личному секретарю».
Открывался бесконечно широкий горизонт эксплуатировать пьяного мужика-невежду его именем.
Некоторые лица, имевшие связи с Распутиным или интересовавшие его, носили прозвища. Например, Протопо-пова Распутин называл всегда «Калининым», Штюрмера – «стариком», епископа Варнаву –
«мотыльком».
Что это? Распутин любил давать меткие прозвища?
Калинин – не прозвище, а условная замена одной фамилии другой.
Мотылька отыскали в переписке Императрицы с Вырубовой. Зная характер Императрицы и уважение, с которым она всегда относилась
к сану самого простого священнослужителя, невозможно себе представить, чтобы «мотылек» был игривостью, заимствованной хотя бы
и у Распутина. Эта терминология указывает на наличие конспиративной организации.
Но это не значит, что Алекс участвовала в организации, имевшей своей целью уничтожить Россию. Она как раз, наоборот, думала, что «спасает Россию».
В самых энергичных выражениях Протопопов уверял всех, что он не имеет связей с Распутиным. Он говорил, что виделся с ним случайно, только один раз в лечебнице Бадмаева, где Распутин своими личными качествами про-извёл на него огромное впечатление.
Один из членов Государственного совета организовал за ним слежку, чтобы убедиться, что он лжёт. Через неко-торое время к нему на доклад явилось лицо, которое вело наблюдение за Протопоповым.
Этот человек сообщил ему, что минувшей ночью Протопопов тут же после беседы с ним отправился в квартиру Распутина, где его ждали, потому что дверь сразу открыли.
Именно оттуда той же ночью была послана в Царское Село телеграмма: «Не соглашайтесь на увольнение дирек-тора-распорядителя. После этой уступки потребуют увольнения всего правления. Тогда погибнет акционерное общество и его главный акционер». Подпись на телеграмме была: «Зелёный».
Это случилось в конце 1916 года.
Начальник Главного Управления Почт и Телеграфов Похвиснев говорил: «...Они всегда заключали в себе элемент религиозный и своей туманностью, каким-то сумбурным хаосом порождали при чтении их тягостное чувство чего-то психопатологического. В то же время они были вообще затемнены условными выражениями, понятными толь-ко адресатам».
Протопопов лгал члену Государственного Совета, отрицая свою связь с Распутиным. Он сохранил её до самой его смерти.
Он даже был у него в ночь убийства за несколько часов до увоза Распутина князем Феликсом, был у него в кварти-ре и предупреждал его, чтобы он никуда не ездил в эту ночь, так как его хотят убить.
Протопопов понимал, какое значение имеют телеграммы Распутина, и в январе месяце 1917 года прислал к Пох-висневу жандармского генерала, требуя нарушить закон путём выдачи ему всех подлинных телеграмм Распутина. Похвиснев не подчинился, но скоро понял, что служить в такой обстановке больше нельзя, и ушёл. Тогда Прото-попов лично изъял интересовавшие его телеграммы.
Кто же эти таинственные «зелёные»? Юсупов попробовал выведать
у Распутина, кто эти незнакомцы с их записными книжками, которых
он видел в его кабинете. Хитро улыбаясь, Распутин ответил:
– Это наши друзья. Их много. А главные из них – в Швеции. Их зовут зелёными.
Стокгольм был главной базой, где находились немецкие организации в борьбе с Россией. Оттуда шли директивы и тем людям, которые окружали Распутина.
Отец Бориса Соловьёва был в большой дружбе с Григорием Ефимовичем Распутиным. Они с ним были старые знакомые и приятели.
С 1915 года Борис – член «распутинского кружка». С первых же дней смуты Соловьёв – в Государственной Думе.
Он объяснял это простой случайностью: «26 или 27 февраля когда, собственно, еще не было революции, а был бунт, я был схвачен, как офицер на одной из улиц Петрограда солдатами и приведен в Государственную Думу».
Так ли это? За Соловьёвым вёл наблюдение во Владивостоке поручик Логинов. Он в этих целях близко сошелся с Соловьёвым и пользовался его доверием. По его рассказам, он многое понял. Соловьёв был одним из вожаков революционного движения среди солдат и сам привел их
к зданию Государственной Думы.
Где лежит правда? Его, офицера, «притащили» мятежные солдаты
в Думу, или он, мятежный офицер, сам привёл солдат туда?
Одним из первых полков, взбунтовавшихся в дни смуты, был 2-й пулеметный полк. Соловьёв был офицером в со-ставе этого полка в дни смуты. Вместе с полком он и пришел к Думе.
Этим роль его не ограничилась. Он играл более активную роль. При обыске у Соловьёва были найдены четыре книги. Это – секретная разведка Штаба Приамурского военного округа во владениях Китая и Японии. Она широко освещала политическую жизнь этих стран. В этих книгах, найденных у Соловьёва, оказались карандашные помет-ки. Они сделаны там, где освещаются отношения Китая к Германии. В дневнике Соловьёва нашли тот самый знак, которым пользовалась Императрица. Соловьёв ответил на это, что это – индийский знак, означающий вечность. Он уклонился от дальнейших объяснений. Марков был более откровенен: «Условным знаком нашей организации был символ бесконечности. Императрица его знала».
Многим было известно имя банкира и сахарозаводчика К.И. Ярошинского. Поручик Логинов, наблюдавший за Соловьёвым, рассказал, что Ярошинский был агентом немцев. В войну он имел от них громадные денежные сум-мы и на них вёл, по директивам врага, борьбу с Россией. Именно на эти деньги работала в Сибири Вырубова. Роль Ярошинского осталась тёмной до конца. А факты говорили за себя. Ярошинский был известен Императрице. Он финансировал лазарет имени Великих Княжён Марии Николаевны и Анастасии Николаевны и в то же время был помощником коменданта личного санитарного поезда Императрицы.
Нет сомнений, что он имел связи с кружком Распутина и был близок и с Манасевичем-Мануйловым, и с Вырубо-вой. Ярошинский говорил, что он давал деньги Вырубовой для Царской семьи, когда она была в Тобольске, и из-расходовал на это дело 175 000 рублей. В то же время он категорически отверг всякую связь, даже простое зна-комство, с Соловьевым. Почему? Налицо был заговор против России и самодержавия.
Соловьёв же в приватной беседе говорил, что он просто состоял
на службе у Ярошинского, был его личным секретарём за определенное жалованье.
Когда во время переговоров немцам было указано на опасность, угрожавшую Царской семье, если начнётся пере-ворот, то немцами был дан ответ: «Вы можете быть совершенно спокойны. Царская семья под нашей охраной и наблюдением». Нет сомнений, что Соловьёв работал
на немцев.
Во главе отряда, который находился всегда с царской семьёй и состоял почти сплошь из латышей, был человек, носивший фамилию Родионов. При встрече с ним кому-то из свиты припомнилась пограничная
с Германией станция Вержболово, проверка паспортов и жандарм,
похожий на Родионова. Завеса над ним немного приподнялась, когда
он увиделся случайно с Татищевым.
Камердинер Волков однажды стал свидетелем их разговора. Родионов, увидев Татищева, сказал ему:
– Я вас знаю.
Татищев его спросил:
– Откуда вы меня знаете и где вы меня видели?
Родионов не ответил ему. Тогда Татищев спросил его:
– Где же Вы могли меня видеть? Ведь я же жил в Берлине.
Тогда Родионов ему ответил:
– И я был в Берлине.
Татищев попытался подробнее узнать, где же именно в Берлине видел его Родионов, но тот уклонился от ответа, и разговор остался у них неоконченным.
Императорская семья была под наблюдением немецких агентов с самого начала их заточения. В доме Ипатьева режим был установлен крайне тяжёлый, и отношение охраны было возмутительное. Государь, Государыня и Ве-ликая Княжна Мария Николаевна относились ко всему происходившему внешне спокойно и как бы не замечали окружающих лиц и их поступков.
День проходил обычно. Утром вся семья пила чай. К чаю подавался чёрный хлеб, оставшийся от вчерашнего дня. В 2 часа – обед, который присылали из местного Совета рабочих депутатов. Обед состоял из мясного супа и жар-кого. На второе чаще всего подавались котлеты.
Ни столового белья, ни столового сервиза с собой они не взяли. Здесь им ничего не выдали. Обедали они на не покрытом скатертью столе. Сервировка стола была крайне бедная. За стол садились все вместе
по знаку Государя. Случалось, что на семерых обедавших подавалось только пять ложек. К ужину подавались те же блюда, что и к обеду.
Прогулка по саду разрешалась только один раз в день в течение
20 минут. Во время прогулки весь сад оцеплялся караулом. Если Государь обращался к кому-либо из конвойных с малозначащим вопросом, не имевшим отношения к порядкам, установленным в доме, то или
не получал никакого ответа или получал в ответ грубое замечание.
День и ночь в верхнем этаже стоял караул из трех охранников. Один стоял у наружной входной двери, другой – в вестибюле, третий – близ уборной. Поведение и вид караульных были совершенно непристойные: грубые, распо-ясанные, с папиросами в зубах, с наглыми ухватками и манерами, они вызывали ужас и отвращение у княжон.
В доме был личный врач Наследника Цесаревича Алексея, у которого он состоял безотлучно много лет. Однажды, когда Наследник был сильно болен, у его постели находилась учительница. Она убирала его столик и вдруг заме-тила отсутствие портрета Распутина, который ему поставила Александра Фёдоровна. Думая, что портрет упал, Битнер стала искать его на полу.
Наследник Алексей увидел её поиски и спросил:
– Что вы всё время ищете?
Не желая называть имя Распутина, Битнер сказала:
– Я ищу иконку.
Мальчик рассмеялся:
– Ну уж и иконка! Это не иконка! Не ищите!
В его словах ясно чувствовалась ирония. Он говорил в этот момент про портрет Распутина, которого действитель-но не было на столе. Чувствовалось, что у него в тоне звучало отрицательное отношение к Распутину. Все члены семьи понимали тогда, кто вверг их в этот ад кромешный. Понимал это и Цесаревич Алексей.

Перед отъездом из Царского Села Исидор навестил одного своего знакомого, который был в хороших отношени-ях с властями, и расспросил его о их новых планах.  Тот за определённую плату рассказал, что есть мнение: всех членов Императорской семьи
и их приближённых отправить на поселение на Урал, подальше от Москвы и Петрограда.
От мужа Саши и его компаньонов по торговле остались акции от вложений в Транссиб, пароходство, в Русский Сибирский банк, в коневодство. Также имелись магазины в Китае и оптовые склады у русско-китайской границы, многое другое.
Саша посовещалась с тётей Элей; рассказала ей, что они решили уехать в Сибирь сами – до того, как их туда со-шлют. Тётя Эля согласилась с их решением, что им нужно непременно ехать, а она останется категорически, её в монастыре не тронут, чтобы она не волновалась за неё. Перекрестила их на прощание и благословила. Икону, ко-торой благословила их тётя Эля, она отдала Саше, чтобы она взяла её с собой в вагон.
После этого Саша поехала с княгиней Идой в банк. Княгиня Ида собралась и должна была тоже вскоре уехать в Крым. На обратном пути они всю дорогу плакали. Княгиня Ида рассказала Саше подробно
о сыне. О том, как они с Дмитрием, сыном дяди Павла, уничтожили Распутина. Исидор сопровождал их до вагона. Затем пошёл решать вопрос с покупкой вагонов для отъезда.

Находясь в Москве, они ещё раз убедились, что «новая власть» пришла надолго. Чтобы забрать драгоценности из банка и навестить тетю Элю, приходилось каждый раз рисковать жизнью. Тётя Эля давно не видела мужа Саши и хотела поговорить с ним наедине перед отъездом.
Но до этого им пришлось пережить страшное потрясение.
В Москве сначала они остановились в доме Юсуповых. Дом находился неподалеку от Николаевского вокзала. Первые несколько дней Александра оставалась дома с княгиней Идой. К ним приходили гости
и они наносили визиты к ним. В городе было относительно спокойно. 30 октября они решили ехать в банк за дра-гоценностями. Утром вышли из дома в сопровождении Андрея. Открывая им дверь, старый привратник сказал:
– В городе что-то происходит. По-моему, большевики опять затевают  бунт. Может быть, вам лучше остаться до-ма?
Но они уже шагнули на улицу из вестибюля. Не возвращаться
же обратно.
– В наши дни нужно быть осторожным,– сказал привратник.
Он оказался прав. В воздухе, казалось, пахло грозой. Странное ощущение неизбежности хаоса, появившееся с началом революции, вселяло в людей чувство опасности. Сердце Александры болезненно сжималось от страха.
Но на улицах по-прежнему никого не было видно. Они решили взять извозчика, чтобы не привлекать автомоби-лем к себе внимания. Извозчик вёз их к центру города. По мере приближение к центру города, стали попадаться разные группы людей. Из-за угла вдруг, с бокового переулка, вышла целая толпа вооружённых солдат. Они шли с выражением глупого восторга. Раньше Саша не замечала такого выражения у солдат. А они остановили извозчика и смотрели, рассматривали женщин.
На Тверской вдруг им преградили путь солдаты с ружьями. Они
отправили их в объезд, по боковой улице. Издалека послышались
выстрелы, но это было, как дробь барабана, не страшно.
В конце переулка они увидели бегущих людей. Солдаты собирались в группы. Банк был совсем рядом, и извозчик сказал, что дальше они дойдут пешком.
– Я дальше не еду! Это опасно.
Он быстро спрятал деньги, которые ему дала княгиня Ида, в жилет. Затем хлестнул лошадь вожжами и круто по-вернул обратно.
Мимо кого-то пронесли на носилках. Рука его безжизненно болталась из стороны в сторону, а на тротуаре остава-лись капли крови.
– Что-то  готовится, прав был привратник,– сказала княгиня Ида.
Внезапно посыпался град пуль. Непонятно было, откуда стреляли. Никого не было видно. Не сговариваясь, они поспешили к двери банка. Там висел огромный старый замок. Саша растерянно смотрела
на мать.
– И что теперь? – спросила она шёпотом.
Княгиня Ида неопределённо пожала плечами.
Из окон соседних домов за ними наблюдали какие-то люди, выглядывая из-за портьеры.
Все извозчики уехали с этой улицы. Она периодически простреливалась. Стрельба не прекращалась ни на минуту – то вдалеке, то совсем близко.
– Но куда идти и как? – опять вопрошала взволнованно Саша.
– Родная моя, если бы я знала… Нужно идти вдоль домов у стен,–
со слезами в голосе побелевшими губами произнесла княгиня Ида.
– Конечно, мы не можем оставаться на месте,– говорила Саша,
прячась за колонну.
Выстрелы приближались, им нужно было куда-то двигаться.
С Тверской выбежала толпа людей, словно за ними гнались. Невольно их, вместе со всеми, повлекло за толпой. Андрей, который настоял, чтобы проводить их, крепко держал обеих за руки. Он быстро обмотал ещё их руки сво-им шарфом, чтобы люди не растащили их в разные стороны. Они бежали в сторону улицы, идущей параллельно Тверской. Обезумевшие люди усиленно толкали их в спину или волокли за собой.
За углом, слава Богу, стоял извозчик. Они быстро вскочили в коляску и велели извозчику гнать прочь с этого места. Всё произошло
так быстро, что они потом не смогли вспомнить, какими улицами ехали до дома. Всё смешалось в памяти в один сплошной ужас.
По дороге они опять попали под обстрел. Кошмар на улицах продолжался. Бежали люди с выпученными от страха глазами. Они что-то кричали, показывали руками вдоль улицы, некоторые из них тут же падали и оставались ле-жать в неестественной позе.
Грохот выстрелов, крики и стоны раненых смешивались с грохотом орудийных залпов и взрывами снарядов. Они несколько часов ездили по городу. Верх коляски был весь в дырах от пуль.
Мозг Саши отказывался воспринимать происходящее, она вообще перестала что-нибудь понимать от страха. Стрельба не умолкала.
Вечером, с размазанными слезами и растрёпанными волосами, голодные и холодные они, наконец, добрались до дома. Только сейчас Саша услышала и поняла, что целый день в храмах Москвы звонят колокола. От их звона ещё больше усилилась тревога. Звон колоколов был однообразным. Гнетущее их эхо напоминало похоронный звон. Набат колоколов разносился далеко окрест.
Двери им открыли, отодвинув шкафы, сундук и бочку, которую занесли из сада. Слуги боялись нападения на дом. Ночь и следующий день они провели в ожидании грабителей и вооружённых матросов.
К счастью, каким-то чудом опасность их миновала. Правда, они слышали несколько выстрелов по дому. Пули по-пали в стену. В центре
города грабили дома и убивали их хозяев.
Три дня было боязно выходить на улицу. Припасы продуктов закончились. Нужно было действовать.

До вокзала было недалеко. Нужно было попытаться вернуться в Петроград. Андрей пошёл на вокзал под прикры-тием темноты выяснить, ходят ли поезда. В своей серой солдатской шинели он ничем не выделялся среди общей массы. Саша с тревогой проводила его в дорогу.
Он вернулся довольно быстро и сообщил, что в Петроград поезда ходят. Он также узнал, что большевики победи-ли Временное правительство, хотя и понесли огромные потери. Разрушено много домов, особенно пострадал Кремль.
Было решено собрать вещи и отправиться на вокзал. Вышли из дома поздним вечером и вместе с Андреем и при-вратником, который нес
их чемоданы, двинулись по улице в кромешной темноте. На площади было черно, как в аду. Но они никого не встретили. Люди, видимо, боялись выходить из домов. Улицы были пустынны. Они благополучно добрались до вокзала.
Дёрнули за массивную ручку двери вокзала и оказались в гуще людей. Вокзал был битком набит разношерстной публикой.
Княгиня Ида решительно заявила, что одну Сашу не отпустит, поедет с ней до самого Петрограда.
Наконец она, её собака и Саша с Андреем пробрались в вагон и заняли места в купе, которое с большим трудом штаб им предоставил. Штабной офицер, знакомый Андрея, закрыв за ними дверь, опечатал её.
– По прибытии в Петроград печать снимет военный комендант вокзала,– сказал он им и, махнув рукой, исчез в темноте. Теперь печать была их единственной защитой.
Наконец, поезд прибыл в Петроград. Печать взломал помощник коменданта. Поезд опоздал из-за задержек и проверок на станциях. Никто не встречал их на вокзале.
Императорские комнаты, через которые они обычно проходили, были закрыты. Но их лакей без ливреи ждал их на улице. Он сидел в наёмном старом экипаже. Они устало поднялась на высокую ступеньку и сели
в готовые вмятины, на продавленном сиденье. В нос ударил запах чего-то грязного. Они тронулись с места. Всё вокруг казалось чужим и страшным. На улицах было тихо и пустынно. Они ничего не смогли узнать, кроме того, что большевики победили войска Временного правительства. О ситуации в Петрограде тоже не было ничего известно.
Саша сразу отправились домой, на Невский проспект. Переступив порог, бросилась на второй этаж, чтобы убе-диться, что всё нормально. Все обрадовались, что она вернулась невредимой. Муж рассказал новости: Керенский бежал, члены Временного правительства исчезли;
их войска вступили в кровавую схватку с большевиками. В этой борьбе самые тяжёлые потери понесли женский батальон и юнкера, защищавшие Зимний дворец.
Единственным источником информации в Петрограде были листовки и воззвания большевиков. Жители Петро-града пользовались слухами, что большевики всех членов Царской семьи развесили на фонарях в Царском Селе.
Муж Саши навёл справки и выяснил, что все поезда между Петроградом и Царским Селом отменили. Саша пришла в ужас за своих детей. Ей необходимо было знать любой ценой, что там происходит.
Она не могла поехать сама, поэтому опять послали Андрея – единственного человека, который мог спокойно пе-редвигаться в мире серых солдатских шинелей.
Он отсутствовал целый день. Вернувшись, вошел и со свойственной ему невозмутимостью сказал:
– Должен сообщить вам, что всё в порядке. Великого князя Павла Александровича два дня назад увезли в Смоль-ный.
Все оцепенели от ужаса. Брат дяди Сержа был в руках большевиков. Расспрашивать было бессмысленно. Он не мог знать никаких подробностей.
Хотя большевики до сих пор не сделали официальных заявлений,
их намерения, выраженные ещё в самом начале революции, были очевидны: «Смерть аристократам!»
Как оказалось, всё только начиналось. Случиться с каждым из них могло что угодно. Члены Императорской семьи были полностью во власти большевиков. Ничто не могло их всех теперь спасти. Было жутко
и страшно.
– На всё воля Господня,– сказала Саша и вдруг осознала, что говорит словами и интонацией тёти Эли. И это осо-знание её совершенно успокоило.
Единственно, мысль о дяде Поле не давала покоя. Самое главное,
что сделать для его спасения ничего не возможно. Оставалось лишь только ждать. А ожидание казалось беско-нечным.
Наутро они снова отправила Андрея в Царское Село, и на этот раз
он привёз утешительные известия. Он слышал, что сегодня дядю Павла должны выпустить из Смольного.
Поэтому Володя, его сын, приехал в Петроград. Андрей не знал,
где именно он остановился. Саша звонила, но все попытки выяснить его местонахождение оказались тщетными.
Через день Володя, сын дяди Павла сам пришел к Саше. Он сказал, что отца освободили, но при условии, что он не уедет из Петрограда
без особого разрешения.
По этой причине княгиня Палей, жена дяди Павла, решила на время обосноваться в задних комнатах дома дяди Павла, на набережной Невы.
Большевики, рассказывал Володя, хотели заключить отца в Петропавловскую крепость,– об этом загодя узнал их верный слуга, который подслушал разговор в Царскосельском Совете. Тогда его жена бросилась в Совет и не ушла оттуда, пока не отменили решение.
Дядя Павел провел в Смольном три дня. Потом ему сказали, что его переведут в крепость. Он прекрасно понимал, чем может закончиться такое заключение.

Александра позднее думала о том, почему Императорская семья вела себя так послушно и инертно. Что это было? Надежда, что такое поведение будет оценено новой властью или шок от того, как просто и обыденно свергли мо-нархию. Чего ждали? Почему не бежали скорее за границу и не организовали спасение России? Не верили, что это надолго, навсегда? Дворянское воспитание делало всех безоружными перед грубой силой.
Однако на этот раз гроза прошла мимо. Дядю Поля отпустили под честное слово и разрешили остаться с семьей в Петрограде. Они прожили здесь две недели, а потом получили разрешение вернуться в Царское Село в сопровож-дении матроса, члена Петроградского Совета.
Пока дядя Павел с семьей жил в Петрограде, все вместе родственники часто встречались, виделись.

Когда же все они вернулись в Царское Село, Саша их почти не видела. В тех условиях поездки по Царскому Селу были исключены. Кроме того, вернувшись из Петрограда, Саша узнала, что ждёт ребенка. В создавшейся ситуации это её очень пугало. Но новая зарождавшаяся жизнь не спрашивала разрешения. Она постучала в сердце матери – и всё.
С каждым днем жизнь становилась всё более неустойчивой и тревожной. Большевики издали декреты, перечер-кивающие прошлое, и торопились выполнить свою программу. Все члены Царской семьи стояли на краю пропасти.
Дом Саши в Царском Селе несколько раз обыскивали представители местного Совета, люди в солдатской форме с иностранными именами
и чужими, нерусскими лицами. Они искали и отбирали оружие, которое теперь было запрещено в частных домах.
Обнаружив огромный винный погреб, который заполнил великий князь Александр крымским вином, Совет прика-зал своим людям его уничтожить. Всю ночь они выносили и били бутылки. Вино текло рекой. Воздух был пропи-тан винными парами. Прибежали все жители городка и, не обращая внимания на угрозы членов Совета, собирали ведрами пропитанный вином снег, черпали кружками бегущие ручьи или пили, лежа на земле и припав к снегу гу-бами. Все были пьяные – и члены Совета, разбивавшие бутылки, и люди, окружившие дом. Дом, двор, соседние улицы наполнились криками и бранью. В ту ночь в доме никто не спал. Казалось, этот разгул готов в любую минуту закончиться насилием, но толпа была слишком пьяна, чтобы убивать.
Когда становилось невыносимо, Саша с семьёй уезжала и жила
в доме на Невском проспекте.
Пережив в Царском Селе обыск, Саша постоянно жила в ожидании обыска и в городе. Но, как ни странно, к ним так никто и не пришел.
С начала войны верхний этаж дворца занимал иностранный военный госпиталь. Его организовали англичане. Подвальное помещение отвели под обслуживающих их русских санитаров. После победы большевиков, они ста-ли вести себя вызывающе. Ходили по дворцу и искали что-нибудь выпить. Дворецкий постепенно давал им вино, опустошив винный погреб хозяев. Так делать ему разрешил сам Исидор.
Каждый вечер Саша слышала, как они пьют, ругаются и поют песни. По трубам отопительной системы до них до-ходили звуки из подвала. Разговоры их были всё громче и громче.
Однажды поздно вечером дворецкий, который служил в доме еще
до рождения Саши, предупредил их, что санитары ведут себя агрессивно. Они выпили больше обычного и были настроены найти ещё. Они собирались обыскать весь дом в поисках вина.
Старый дворецкий, единственный из многочисленной челяди сохранивший им верность, постарался спрятать ви-но и столовое серебро.
А им он отдал  дорогое вино многолетней выдержки. Санитары напились и не смогли подняться наверх, чтобы заняться грабежом. Так что на этот раз обошлось.
Саша очень устала от безвременья. Эта постоянная неопределенность их положения, ожидание какой-то беды взвинчивали нервы,
без того уже расшатанные.
Когда Саша работала в госпитале, то устроила туда бывшего лакея Степана. Теперь много неприятных минут до-ставлял ей Степан. Он жил в Петрограде вместе с женой, которая была раньше горничной Саши.
То она, то её муж постоянно угрожали выдать Сашу и её мужа Советам. Так они мстили им за их доброту. Среди слуг, которым они десятилетиями доверяли, оказались и самые опасные их враги.
Революция сняла маски со многих людей. Тормоз порядочности
и учтивости был сорван. Подлость обнажилась во всей своей безобразной форме. Все хотели денег и удоволь-ствий. Все хотели обогатиться
за счёт других, не затрачивая при этом труда. Совесть была в эти дни не особо востребована. Поэтому даже в соб-ственных комнатах Саша больше не чувствовали себя в безопасности.
В лице слуг новая власть имела глаза и уши. Слуги образовали собственный совет и выбрали председателя. Хозя-ева теперь не могли,
без согласия этого совета, уволить кого-либо из прислуги.
Они беспрестанно посылали делегатов к мужу Александры, требуя того или иного. Продажа дома в Петрограде представлялась единственным способом положить этому конец.
Эти беды были лишь фрагментами окружавшего их кошмара. Те дни невозможно описать словами. А слова, свя-занные с их прошлой жизни, потеряли всякий смысл. И никакие словесные, – ни новые, ни старые выражения – не могли выразить хаос нынешних людских мыслей
и поступков.
Наступило время, когда слова были беспомощны, а доводы –
бессмысленны. Саша жила в постоянном страхе за своих детей и близких.
Малейший шум казался подозрительным. Стук в дверь тут же вызывал в воспаленном воображении страшные картины того, что последует за возможным обыском.
Она представляла себе толпу солдат, стоящую за дверью,– жестокие лица, резкие слова, грубые прикосновения ощупывающих рук. А недавно Саша видела сон, как её и мужа арестовывают, выводят из дома. Дети плачут. Она идёт по улице в окружении наставленных на неё штыков. Видела, как сидит в тюрьме без пищи, сначала в холод-ном сыром подвале с крысами. Потом уже в крепости, а потом… Она просыпалась в слезах и в холодном поту и, прислушиваясь к шуму в доме, уже
не могла уснуть до утра.
Появлялись новые привычки. Пережив страх смерти, они научились ценить каждую спокойную минуту. Ценили это время по-особому. Само существование – приобрело высокую ценность. Новый день – ты ещё жив, и слава Богу.
Война научила всех неприхотливости. Поэтому лишение материальных благ не особенно удручало Сашу. Благода-ря своему воспитанию она умела сохранять внешнее достоинство и спокойствие.

Банки национализировали. Поэтому частные вклады Саши и Исидора конфисковали. Чтобы как-то прожить, лю-дям приходилось продавать вещи. Хорошо ещё, что мужу удалось забрать бриллианты Саши из Московского бан-ка – до того, как началась конфискация частной собственности, принадлежавшей семье.
Родственница мужа сшила себе что-то вроде жакета, который носила под платьем. В этот жакет она зашила часть драгоценностей. Остальные хранили в жестяных банках, залитых воском. Сверху втыкали
фитиль. Он недолго горел, и они походили на домашние свечи. Этому их также научила родственница.
Когда возникала потребность в деньгах, им приходилось что-нибудь продавать. Это была довольно сложная про-цедура. Во-первых, потому, что не было покупателей на их драгоценности. Во-вторых, боялись привлечь к себе внимание. Поэтому они продавали лишь мелкие украшения, и то за бесценок. Или меняли на продукты.
Зимой началась регистрация. Тётя Эля отговорила её и Исидора идти регистрироваться. А их поездка из-за того, что вагонов постоянно
не хватало, откладывалась. Все вагоны отдавали в первую очередь на военные нужды.
Постоянный страх, нужда и лишения стали для Саши привычным, почти естественным явлением, что угнетало её.
Решение наконец-то уехать и тем более с благословления тёти Эли, Саша приняла с благодарностью и надеждой. Ей не верилось, что весь этот кошмар может скоро закончиться. Незадолго до отъезда в Царское Село, куда пере-везли уже часть вещей для погрузки в вагоны, Саша
зашла в комнату дворца забрать свой портрет, который рисовала с неё тётя Эля.
В её комнате уже жила горничная, жена бывшего слуги и санитара Степана. Он встал в дверях и не хотел пускать её. Она еле уговорила отдать дорогую для неё вещь. Он понял, что она без портрета не уйдёт
и захотел взять за него как можно больше. Просто так Сашин портрет он не хотел отдавать, а выменял его на жа-кет, который был на ней. Пришлось снять и отдать его ему. Саша осталась в лёгкой блузке. Было
довольно холодно ехать до дома, где они теперь жили. Лёгкие Саши были слабые после перенесённого воспале-ния. Без тёплого жакета она основательно продрогла и, конечно, простудилась.
Когда поправилась, то первым делом поехала к тёте Эле.

Тётя Эля встретила её с распростёртыми объятиями.
В Марфо-Мариинской обители тётя Эля вела жизнь подвижницы. Она спала на деревянных досках без матраса, тайно носила власяницу и вериги.  В обители тётя Эля рассказала Саше о необычной монахине Любови. Когда девочке исполнилось 16 лет, она заснула летаргическим сном. Во время сна душа ее была встречена преподоб-ным Онуфрием Великим. Он подвел её к трем святым – в одном из них Евфросиния узнала преподобного Сергия Радонежского, двое других святых,
в длинных одеждах, были ей незнакомы. Преподобный Онуфрий сказал Евфросинии, что она нужна в Марфо– Мариинской обители, и, очнувшись от сна, Евфросиния стала выяснять, где в России есть монастырь в честь Мар-фы и Марии.
Одна из её знакомых оказалась послушницей этой обители и рассказала Евфросинии и об обители, и о её основа-тельнице. Евфросиния написала настоятельнице письмо с вопросом, смогут ли ее принять в обитель, и получила утвердительный ответ.
Когда по прибытии в монастырь Евфросиния вошла в келью настоятельницы, то узнала в ней ту святую, которая стояла в райской обители вместе с преподобным Сергием, это была сама тётя Эля.
Когда же она пришла получить благословение духовника монастыря отца Митрофана, то в нём узнала второго из тех, кто стоял рядом с преподобным Сергием.  Привыкшая с детства к труду, тётя Эля всё делала сама и лично для себя не требовала никаких услуг от сестер. Она участвовала во всех делах обители, как рядовая сестра, всегда по-давая пример остальным.
Как-то к настоятельнице подошла одна из послушниц с просьбой послать кого-нибудь из сестер перебирать кар-тошку, так как никто не хочет помочь. Великая Княгиня, не сказав никому ни слова, пошла сама. Увидев настоя-тельницу, перебирающую картошку, сестры прибежали
и принялись скорее за дело, пряча глаза и устыдившись, что сами
не додумались до этого. Великая Княгиня строго соблюдала посты, вкушая только растительную пищу. Утром вставала на молитву, после чего распределяла послушания сестрам, работала в клинике, принимала посетителей, разбирала прошения и множество обращений разного рода людей, читала записки и письма. Вечером был обход больных, заканчивавшийся далеко за полночь. Ночью настоятельница молилась
в молельне или церкви, её сон редко продолжался более трех часов.
Когда больной метался и нуждался в помощи, она просиживала у его постели до рассвета. В больнице Елизавета Федоровна брала на себя самую ответственную работу: ассистировала при операциях, делала перевязки, утешала больных и всеми силами стремилась облегчить их страдания. Они говорили, что от Великой Княгини исходила це-лебная сила, которая помогала им переносить боль и соглашаться на тяжелые операции. В качестве главного средства от недугов настоятельница всегда предлагала исповедь и причастие. Еще она говорила:
«Безнравственно утешать умирающих людей ложной надеждой на выздоровление, лучше помочь им по-христиански перейти в мир иной и подготовить их молитвами и причащением к переходу в вечность».
Сестер обители обучали основам медицины. Главной их задачей было посещение больных и бедных. Особую за-боту они проявляли
о брошенных детях. Сёстры обители и сама тётя Эля неустанно оказывали им медицинскую, моральную и матери-альную помощь, помогали выжить. В больнице обители работали лучшие специалисты Москвы. Все операции проводились бесплатно. Здесь исцелялись те,
от кого отказывались другие врачи. Исцеленные пациенты плакали, уходя из Марфо-Мариинской больницы, рас-ставаясь с «Великой Матушкой», как они называли  настоятельницу.
При обители работала воскресная школа для работниц фабрики. Любой желающий мог пользоваться фондами прекрасной библиотеки. Действовала бесплатная столовая для бедных.
В обители был создан приют для девочек-сирот. К Рождеству здесь устраивали большую ёлку для бедных детей, дарили им игрушки, сладости, тёплую одежду, которую шили сами.
Александра до самого их отъезда, приезжая в монастырь, переодевалась и сразу же входила в ритм монастыр-ской работы. Воспитанная тётей Элей, так же делала любую работу. Как в монастыре, так и в госпиталях и прию-тах. Настоятельница обители считала, что главное дело сестёр не работа в больнице, а помощь бедным и нужда-ющимся.
Обитель получала до двенадцати тысяч прошений в год. О чем только ни просили люди: устроить на лечение, найти работу, присмотреть за детьми, ухаживать за лежачими больными, отправить на учебу –
как в России, так и за её пределами. Великая Княгиня находила возможности помочь духовенству, давала сред-ства на нужды бедных сельских приходов, которые не могли отремонтировать храм или построить новый. Она ма-териально помогала священникам-миссионерам.
Тётей Элей и Исидором были направлены средства в далёкое Забайкалье, на окраину России, в Цаган-Олуевскую Успенскую миссионерскую церковь, старостой которой служил Бородин Хрисанф. Тётя Эля его лично направляла и опекала. Это был родственник Исидора, Георгиевский кавалер русско-японской войны 1905 года. Он проводил большую работу на границе с Китаем и поддерживал связь с православным храмом в городе Харбине.
Перед отъездом Исидора, тётя Эля долго говорила с ним именно
об этом. Она просила его помогать по пути на Урал нуждающимся
церквям и храмам.
Тётя Эля постоянно помогала миссионерам среди язычников Крайнего Севера или инородцев окраин на огром-ных просторах многострадальной России. Одним из главных мест бедности, которому Великая Княгиня уделяла особое внимание, был Хитров рынок. Елизавета Фёдоровна в сопровождении своей келейницы Варвары Яковле-вой
или сестры обители княжны Марии Оболенской, неутомимо переходя от одного притона к другому, собирала си-рот и уговаривала родителей отдать ей детей на воспитание.
Всё население Хитрова уважало ее, называя «сестрой Елизаветой» или «Матушкой». Полиция постоянно преду-преждала её, что не в состоянии гарантировать ей безопасность. В ответ на это Великая Княгиня всегда благода-рила полицию за заботу и говорила, что её жизнь не
в их руках, а в руках Божиих.
Она старалась спасать детей Хитровки. Её не пугали нечистота, брань, вид людей, потерявших человеческий об-лик.
Она говорила:
«Подобие Божие может быть иногда затемнено, но оно никогда
не может быть уничтожено. Все мы можем оказаться на дне колодца жизни…»
Мальчиков, вырванных из Хитровки, она устраивала в общежития. Из одной группы таких недавних оборванцев образовалась артель
исполнительных посыльных Москвы.
Девочек устраивали в закрытые учебные заведения или приюты,
где также следили за их здоровьем, учёбой и – непременно – за их духовным ростом. Елизавета Фёдоровна со-здавала дома призрения для сирот, инвалидов, и тяжелых больных. Она находила время для посещения их, по-стоянно поддерживала материально, привозила подарки.
Однажды Великая Княгиня должна была приехать в приют для маленьких девочек-сирот. Все готовились достойно встретить свою благодетельницу. Девочкам сказали, что приедет Великая Княгиня, и нужно будет поздороваться с ней и поцеловать ручки. Когда Елизавета Фёдоровна приехала, её встретили малютки в белых платьицах. Они дружно поздоровались и все протянули свои ручки Великой Княгине со словами: «Целуйте ручки». Воспитатель-ницы ужаснулись: что же будет!
Но Великая Княгиня, прослезившись, подошла к каждой из девочек
и всем поцеловала ручки.
Плакали при этом все – такое умиление и благоговение было на лицах. Одна из сестер пришла из бедного кварта-ла и рассказала о безнадежно больной чахоткой женщине с двумя маленькими детьми, живущей в холодном подвале.
Матушка сразу заволновалась, немедленно позвала старшую сестру и приказала устроить мать в больницу для чахоточных, а детей взять
в приют; если не найдется кровати, устроить больную на раскладушке. После этого сама взяла для детей одежду, одеяльца и пошла за ними. Великая Княгиня постоянно посещала больную мать, до самой ее кончины, успокаи-вала, обещая, что никто не обидит её детей. И, что она сама позаботится о них. Великая матушка надеялась, что созданная ею Марфо-Мариинская обитель милосердия расцветет и станет большим плодоносным древом. Со временем она собиралась устроить отделения обители и в других городах России. Тёте Эле была присуща исконно русская любовь к паломничеству. Не раз ездила она в Саров и там с радостью спешила в храм, чтобы помолиться у раки преподобного Серафима. Ездила в Псков, в Киев, в Оптину пустынь, в Зосимову пустынь, ездила вместе с Са-шей в Соловецкий монастырь. Посещала и самые маленькие монастыри в захолустных и отдаленных местах Рос-сии. Присутствовала на всех духовных торжествах, связанных с открытием или перенесением мощей угодников Божиих.
Больным паломникам, ожидавшим исцеления от новопрославляемых святых, Великая Княгиня тайно помогала, ухаживала за ними.
Ещё в 1914 году Великая Княгиня посетила монастырь в Алапаевске.
Слушая рассказы послушниц о тёте Эле, Саше становилось страшно за её здоровье. Она жила так, как будто боя-лась, что «не успеет что-то сделать» особенное для России.
Она помогала русским паломникам, отправлявшимся в Иерусалим. Через общества, организованные ею, покры-валась стоимость билетов паломников, плывущих из Одессы в Яффу. Она построила также большую гостиницу в Иерусалиме. Еще одно славное деяние Великой Княгини – постройка русского православного храма Мир-Ликийского в Италии, в городе Бари, где покоятся мощи святителя Николая Мир-Ликийского.
Так же в 1914 году был освящен нижний храм итальянской церкви
в честь святителя Николая. Она способна была не только плакать с плачущими, но и радоваться с радующимися, что обыкновенно труднее первого.
Не будучи монахиней в собственном смысле этого слова, она лучше многих инокинь соблюдала великий завет святого Нила Синайского: «Блажен инок, который всякого человека почитает, как бы богом после Бога». Найти хорошее в каждом человеке и «милость к падшим призывать» было всегдашним стремлением её сердца.
Кротость нрава не препятствовала ей, однако, пылать священным гневом при виде несправедливости. Еще более строго она осуждала саму себя, если впадала в ту или другую, даже невольную, ошибку.
На прощание они с Сашей много говорили о семье и положении,
которое создалось в России, о трагедии Императорской Семьи.
Об аресте и страданиях Царской Семьи она сказала Саше:
«Это послужит к их нравственному и духовному очищению и приблизит их к Богу».
Саша была всегда на стороне тёти Эли. Она знала, сколько раз она ездила, убеждала дядю Ники и тётю Алекс, чтобы они удалили Распутина из дворца. Сколько унижений и обид она перенесла от сестры.
Саша вдруг увидела шкатулку с драгоценностями на столике тёти Эли.
Она кивнула тёте Эле, спрашивая жестом: «Можно посмотреть?»
– Конечно, можно… Ты забыла, что там лежит? – вопросом на вопрос спросила она.
В шкатулке тётя Эля хранила вещи дяди Сержа, найденные при взрыве у Никольских ворот в Москве. Там лежали дорогие их сердцу реликвии, которые собрала тётя Эля рядом с останками: маленькая икона Богородицы, кольцо, перстень, знаки нагрудные, крест золотой с частицами Животворящего Древа из Иерусалима и палец дяди Сержа, найденный на месте взрыва.
Она тогда сказала убийце, когда он признался, что несколько раз пытался взорвать великого князя Сергея Алек-сандровича, но его останавливало присутствие Елизаветы Фёдоровны: «Вы что, не понимаете,
что вы убили и меня вместе с ним?..»
Саша заплакала, закрыла шкатулку и поцеловала её.
– Я надеялась, что ты будешь когда-нибудь Настоятельницей этого монастыря, – вздохнула тётя Эля, обнимая Са-шу.
Щёки Саши вспыхнули. Ей было очень стыдно, что она не оправ-
дала надежд тёти Эли – её ангела – хранителя. Увидев, что своими словами она поставила Сашу в неловкое поло-жение, тётя Эля попра-
вила себя.
– Извини,– решительно произнесла она,– я сказала глупость. Хотела бы я обитель передать кому-нибудь из близ-ких мне людей.
Они обнялись. Тётя Эля благословила её и проводила до машины.
За Сашей приехал муж. Тётя Эля отвела его в сторону и долго говорила с ним о чём-то. Саша ждала в машине.
Они до последнего надеялись, что поедут все на поселение за Урал, куда увезли дядю Ники с семьёй. Но тётя Эля не согласилась с ними ехать.

Наконец, всё было готово для отъезда. Большие чугунные памятники были уложены в отдельном товарном ва-гоне. Саша с ужасом увидела у входа в вагон дубовый гроб с блестящими застёжками. На нём была надпись – «Не открывать. Холера» и нарисованные тушью перекрещенные две берцовые кости. Гроб имел двойное дно, обитое тонким металлом, и туда сложили драгоценности. Сверху составили золотую посуду и другие дорогие безделуш-ки, а так же с торцов гроба положили золотые слитки. Торцы можно было открыть в любое время потайным гвоз-дём. А золото открывало любые двери и сердца. Муж говорил, что если обнаружат верхний, то обрадуются и нижний не догадаются тронуть. Он всё ещё лелеял надежду выкупить Ники с семьёй. Гроб уложили
в цинковый большой ящик и запаяли с углов.
Наконец, после бесконечных расспросов и томительного ожидания, они узнали время отправления поезда до Петрограда, к которому прицепили их вагоны. Трудно было поверить, что все ещё существуют такие вещи, как по-езда.
Когда все сели в вагон, удивлению не было предела. Это был обычный, чистый, старомодный спальный вагон первого класса с вежливым проводником, электричеством, сверкающими зеркалами, дверями
и чистым постельным бельем. Можно было только догадываться,
как удалось мужу всё это устроить.
Вагон, где были памятники, закрыли и опечатали. Сверху написали крупными буквами «Спецгруз». На всякий слу-чай выписали им пропуск до самой границы с Китаем.
В Екатеринбурге из вагона сбежал нанятый мужем повар. Позднее они узнали, что его в их дом устроила Матрёна Распутина через горничную Дуню. Дуня пожалела сироту и рекомендовала его хозяевам. Своей добротой женщи-на и не думала замышлять что-нибудь плохое против своих господ.

Неспокойно у Александры было на душе. Сердце болело за родных. Особенно за тётю Элю.
Дорогой она вспоминала их прошлую жизнь.
Тётя Эля очень любила белый цвет. Белый цвет будто подчёркивал чистоту её души и сердца. Встречаясь с множе-ством людей, она сразу могла понять человека; раболепство, ложь и хитрость были ей противны. Она всегда гово-рила: «Ныне трудно найти правду на земле,
все сильнее затопляемой греховными волнами. Чтобы не разочароваться в жизни, надо искать правду на небе, не на земле.
Именно на небе, куда она вскоре ушла от нас. С самого начала своей жизни в Православии и до последних дней Великая Княгиня Елизавета Фёдоровна находилась в полном послушании у своих духовных отцов. Без благосло-вения священника Марфо-Мариинской обители протоиерея Митрофана Серебрянского и без советов старцев Оп-тиной пустыни, Зосимовой пустыни и других монастырей, она сама ничего не предпринимала. Её смирение и по-слушание были удивительными. Господь наградил её даром духовного рассуждения и пророчества.
Незадолго до революции отцу Митрофану приснился сон, яркий
и явно пророческий, но он не знал, как его истолковать.
Сон был цветным: четыре картины, сменяющие друг друга.
Первая: Стоит прекрасная церковь. Вдруг со всех сторон появляются огненные языки, и вот весь храм пылает – зрелище величественное и страшное.
Вторая: Изображение Императрицы Александры Фёдоровны в черной рамке. Вдруг из краев этой рамки начинают вырастать побеги,
на которых раскрываются белые лилии, цветы все увеличиваются в размере и закрывают изображение.
Третья: Архангел Михаил с огненным мечом в руке.
Четвертая – самая удивительная: Преподобный Серафим Саровский,  коленопреклоненный, стоит, на камне с мо-литвенно воздетыми руками. Взволнованный этим сном, отец Митрофан рассказал о нем Великой Княгине рано утром, еще до начала Литургии.
Елизавета Фёдоровна сказала, что ей понятен этот сон.
Первая картина: В России скоро будет революция, начнется гонение на Церковь Русскую и за грехи наши, за неве-рие страна наша встанет на грань погибели.
Вторая картина: Сестра Елизаветы Фёдоровны и вся Царская Семья примет мученическую кончину.
Третья картина: После первой и второй картины, Россию ожидают большие бедствия.
Четвертая картина: означает, что молитвам преподобного Серафима и других святых и праведников земли Рос-сийской и заступничеством Божией Матери страна и народ наш будут отмолены и помилованы.
Дар духовного рассуждения особенно проявился в её отношении
к Распутину. Она много раз умоляла свою сестру-Императрицу не доверяться ему и не ставить себя в зависимое положение от него.

Говорила Великая Княгиня об этом и самому Императору, но её совет отвергли. По просьбе своих друзей и с бла-гословения старцев Елизавета Фёдоровна в 1916 году сделала последнюю попытку и поехала в Царское Село, что-бы лично поговорить с Государем о положении в стране.
Император не принял её. Разговор о Распутине произошел между Императрицей и Великой Княгиней и закончил-ся печально. Императрица не захотела слушать сестру:
«Мы знаем, что святых злословили и раньше», - был её ответ.
В голове тёти Алекс всё перепуталось. На это Великая Княгиня
сказала ей: «Помни судьбу Людовика XVI».
Расстались они холодно, даже и не подозревая, как мало времени осталось им.

В годы Первой мировой войны трудов у Великой Княгини прибавилось: необходимо было ухаживать за ранеными
в лазаретах. Часть сестер обители были отпущены для работы в полевом госпитале.
Первое время Елизавета Фёдоровна, побуждаемая христианским чувством, навещала и пленных немцев, но кле-вета о тайной поддержке противника заставила её отказаться от этого милосердия по доброте душевной.
Чисто человеческий порыв, что раненые все равны перед врачом
и священником, не были поняты простыми слоями населения России.
Однажды к воротам обители подошла разъяренная толпа. Её главари потребовали выдать германского шпиона – брата Елизаветы Федоровны, якобы скрывавшегося в обители.
Настоятельница вышла к толпе одна и предложила осмотреть все помещения общины. Господь не попустил по-гибнуть ей в этот день. Конный отряд полиции немедленно разогнал подстрекаемую зачинщиками толпу. Вскоре после февральской революции к обители снова подошла толпа с винтовками, красными флагами и бантами. Сама настоятельница открыла ворота – ей объявили, что приехали, чтобы арестовать
её и предать суду как немецкую шпионку, к тому же хранящую в монастыре оружие. На требование пришедших немедленно ехать с ними, Великая Княгиня сказала, что должна сделать распоряжения и проститься с сестрами. Настоятельница собрала всех сестер обители и попросила отца Митрофана отслужить молебен. Потом, обращаясь к революционерам, пригласила их войти в церковь, но оставить оружие у входа. Они нехотя сняли винтовки и по-следовали удивительно покорно и тихо следом за ней в храм. Весь молебен Елизавета Фёдоровна простояла на коленях. После окончания службы она сказала, что отец Митрофан покажет им все постройки обители, и они мо-гут искать то, что хотят найти. Конечно, они ничего не нашли, кроме келий сестер и госпиталя с больными. После их ухода Елизавета Фёдоровна сказала сестрам: “Очевидно, мы пока еще недостойны мученического венца».

В одном из писем Саше она пишет: «То, что мы живем, является неизменным чудом». Никакого озлобления или осуждения не было у неё против безумств толпы.
«Народ — дитя, он неповинен в происходящем... он введен в заблуждение врагами». Весной 1917 года к ней при-ехал шведский министр по поручению кайзера Вильгельма и предложил ей помощь в выезде
за границу. Елизавета Фёдоровна ответила, что решила разделить судьбу страны, которую считает своей новой родиной, и не может оставить сестёр обители в это трудное время. Никогда не было на богослужении в обители столько народа, как перед октябрьским переворотом.
Шли не столько за тарелкой супа или медицинской помощью, сколько за утешением и советом “Великой матуш-ки”. Елизавета Фёдоровна всех принимала, выслушивала, укрепляла. Люди уходили от нее умиротворенными и ободренными, душа их успокаивалась. Первое время после октябрьского переворота Марфо-Мариинскую обитель не трогали. Напротив, сестрам оказывали уважение, два раза в неделю к обители подъезжал грузовик с продо-вольствием, привозили черный хлеб, вяленую рыбу, овощи. Из медикаментов выдавали в ограниченном количе-стве перевязочный материал и лекарства первой необходимости. Все вокруг были напуганы, состоятельные дари-тели теперь боялись оказывать помощь обители. Во избежание провокаций Великая Княгиня почти не выходила за ворота обители, сестрам также было запрещено выходить на улицу.
Однако установленный распорядок дня обители не менялся, только длиннее стали службы, усерднее молитва сестер. Отец Митрофан каждый день служил Божественную Литургию в переполненной церкви, было много при-частников. Некоторое время в обители находилась чудотворная икона Божией Матери Державная, обретенная в подмосковном селе Коломенском в день отречения Императора Николая II
от Престола.
Перед иконой совершались многочисленные соборные моления. После заключения Брест – Литовского мира гер-манское правительство добилось согласия Советской власти на выезд Великой Княгини Елизаветы Фёдоровны за границу. Посол Германии граф Мирбах дважды пытался увидеться с Великой Княгиней, но она не приняла его и категорически отказалась уезжать из России.
Она говорила: “Я никому ничего дурного не сделала. Буди воля Господня!” Саша, намеревалась перед отъездом уговорить тётю Элю
и любыми путями забрать с собой, но что-то её останавливало. Незримая сила Небес опускала перед ней свой занавес. После душевной беседы и откровения, Саше было бы нелепо её уговаривать. Аргументы Саши, против аргументов тёти Эли были ничтожно малы. Саша смирилась с доводами тёти Эли. Уже в дороге она получила письмо, которое тётя Эля написала ей, как они договорились. Саша в вагоне вскрыла конверт и начала читать.

“Дорогая моя Санюшка!
Господь опять Своей великой милостью помог нам пережить дни внутренней войны, и сегодня я имела безгра-ничное утешение молиться... и присутствовать на Божественной службе, когда наш Патриарх
давал благословение. Святой Кремль, с заметными следами этих печальных дней, был мне дороже, чем когда бы то ни было, и я почувствовала, до какой степени Православная Церковь является настоящей Церковью Господ-ней.
Я испытывала такую глубокую жалость к России и её детям, которые в настоящее время не ведают, что творят. Разве это не тот же больной ребенок, которого мы любим во сто крат больше во время его болезни, чем когда он весел и здоров?
Хотелось бы понести его страдания, научить его терпению, помочь ему. Вот что я чувствую каждый день. Святая Россия не может погибнуть.
Но Великой России, увы, больше нет. Правда, Бог в Библии показывает, как Он прощал Свой раскаявшийся народ и снова даровал ему благословенную силу. Будем надеяться, что молитвы, усиливающиеся с каждым днем, и уве-личивающееся раскаяние умилостивят Приснодеву,
и Она будет молить за нас Своего Божественного Сына и  Господь нас простит».
Письмо тётя Эля писала в несколько этапов, поэтому следующий листок был написан другим её почерком, острые буквы выходили
за строчку.
“...Полностью разрушена Великая Россия, но Святая Россия и Православная Церковь, которую “врата ада не одо-леют” существует и существует более, чем когда бы то ни было. И те, кто верует и не сомневается ни на мгнове-ние, увидят “внутреннее солнце”, которое освещает тьму во время грохочущей бури... Я только уверена, что Гос-подь, Который наказывает, есть тот же Господь, Который и любит. Я много читала Евангелие, и, если осознать ту великую жертву Бога Отца, Который послал Своего Сына умереть и воскреснуть за нас, то тогда мы ощутим при-сутствие Святаго Духа, Который озаряет наш путь. И тогда радость становится вечной, даже если наши бедные человеческие сердца и наши маленькие земные умы будут переживать моменты, которые
кажутся очень страшными...
Мы работаем, молимся, надеемся, и каждый день чувствуем милость Божию. Каждый день мы испытываем по-стоянное чудо. И другие начинают это чувствовать и приходят в нашу церковь, чтобы отдохнуть
душой.
Твоя тётя Эля.
Храни тебя Господь, дорогая моя Санюшка”.

Тётя Эля знала от Ники, но скорее больше предчувствовала, что её ждёт. Спокойствие обители было затишьем пе-ред бурей. Сначала в обитель прислали анкеты – опросные листы для всех, кто проживал и находился на лечении: Имя, фамилия, возраст, социальное происхождение и так далее.
После этого из больницы были арестованы несколько человек.
Затем объявили, что сирот переведут в другой детский дом. В апреле 1918 года, на третий день Пасхи, в день празднования Иверской иконы Божией Матери, Елизавету Фёдоровну арестовали и немедленно вывезли из Москвы. Это произошло в тот день, когда Святейший Патриарх Тихон посетил Марфо-Мариинскую обитель, где служил Божественную Литургию и молебен. После службы Патриарх до четырех часов дня находился в обители и беседовал с настоятельницей и сестрами. Это было последнее благословение и напутствие главы Русской Право-славной Церкви Елизавете Фёдоровне перед крёстным путем и восхождением на её Голгофу. Почти сразу после отъезда Патриарха Тихона к обители подъехала машина с комиссаром и красноармейцами-латышами. Елизавете Фёдоровне приказали ехать с ними. На сборы дали полчаса.
Настоятельница успела лишь собрать сестер в церкви святых Марфы и Марии и дать им последнее благословение. Плакали все присутствующие, зная, что, возможно, видят свою Матушку и настоятельницу
в последний раз. Елизавета Фёдоровна благодарила сестер за самоотверженность и верность и просила отца Митрофана не оставлять обители и служить в ней до тех пор, пока это будет возможным. С Великой Княгиней по-ехали две сестры – Варвара Яковлева и Екатерина Янышева. Перед тем, как сесть в машину, настоятельница низко поклонилась всем до земли и широким жестом руки осенила всех крестным знамением. И повезли её. Сестры бе-жали за ней, сколько могли. Кто-то прямо падал на дороге. Когда они пришли к обедне, то услышали, что диакон читает ектенью и не может читать, плачет.
Повезли её в Екатеринбург с каким-то провожатым, и Варвара с ней. Не разлучились. Потом тётя Эля, как будто простилась с каждым из монастыря. Она прислала каждому в отдельности записки. Батюшке
и каждой сестре. Сто пять записочек было вложено, и в каждой записке было то, что по их характеру. Она готови-лась к отъезду, написала заранее.
Из Евангелия, из Библии изречения, а кому и от себя. Она всех сестер, всех своих верующих знала по характеру, как своих родных детей знала. Узнав о случившемся, Патриарх Тихон пытался через различные организации, с которыми считалась новая власть, добиться освобождения Великой Княгини. Но старания его оказались тщетны-ми.
Все члены Императорского Дома были приговорены к смерти и обречены. Елизавету Фёдоровну и ее спутниц направили по железной дороге в Пермь. По пути в ссылку она написала и общее письмо сестрам своей обители: “Господи благослови, да утешит и укрепит всех вас Воскресение Христово... Да сохранит нас всех с вами, мои до-рогие, преподобный Сергий, святитель Димитрий и святая Евфросиния Полоцкая... Не могу забыть вчерашний день, все дорогие милые лица. Господи,
какое страдание в них, о, как сердце болело. Вы мне становитесь каждую минуту дороже. Как я вас оставлю, мои деточки, как вас утешить, как укрепить? Помните, мои родные всё, что я вам говорила. Всегда будьте не только мои дети, но послушные ученицы. Сплотитесь и будьте, как одна душа, всё для Бога, и скажите, как Иоанн Злато-уст: “Слава Богу
за все!” Старшие сестры, объединяйте сестер ваших. Просите Патриарха Тихона “цыпляточек»– взять под свое крылышко.
Устройте его в моей средней комнате. Мою келью — для исповеди,
и большая для приема... Ради Бога, не падайте духом. Божия Матерь знает, отчего Ее Небесный Сын послал нам это испытание в день Ее праздника... Только не падайте духом и не ослабевайте в ваших светлых намерениях, и Господь, Который нас временно разлучил, духовно укрепит.
Молитесь за меня, грешную, чтобы я была достойна вернуться к моим деткам и усовершенствовалась бы для вас, чтобы мы все думали, как приготовиться к вечной жизни. Вы помните, как я боялась, что вы
в моей поддержке слишком находите крепость для жизни, и я вам говорила: “Надо побольше прилепиться к Богу. Господь говорит: “Сын Мой, отдай сердце твое Мне, и глаза твои да наблюдают пути Мои”. Тогда будь уверен, что все отдашь Богу, если отдашь Ему свое сердце, т. е. самого себя”. Теперь мы переживаем одно и то же и невольно только у Него находим утешение нести наш общий крест разлуки. Господь нашел, что нам пора нести Его крест. Постараемся быть достойными этой радости. Я думала, что мы будем так слабы, не доросли нести большой крест. “Господь дал, Господь и взял”. Как угодно было Богу, так и сделалось. Да будет имя Господне благословенно навеки. Какой пример дает нам святой Иов своей покорностью и терпением в скорбях. За это Господь потом дал ему радость. Сколько примеров такой скорби у Святых Отцов во святых обителях, но потом была радость. Приго-товьтесь к радости быть опять вместе. Будем терпеливы и смиренны. Не ропщем и благодарим за всё. Ваша посто-янная Богомолица и любящая мать
во Христе. Матушка».

Сколько раз вагоны, в которых следовали Саша и её семья на восток, отцепляли, переводили в тупики! И муж Са-ши бесконечно вёл переговоры на протяжении всего пути. Один раз особенно долго стояли на одной из сибир-ских станций.
Исидор пришёл расстроенный и не хотел или не мог говорить. Но потом выпил чай и начал рассказывать.
Их пропускали по пропускам, которые мужу дал какой-то высокий чин.
Но в этот раз ему рассказал начальник станции, что все составы остановили.
Пропускали «Спецгруз» – членов Царской семьи, которых везли
в Пермь. «Земля слухами пользуется»,– говорила тётя Эля.
Саша смотрела, как прошёл поезд и после того, как открылся перед её взором перрон, она увидела женщин в мо-нашеской одежде. Они долго стояли ещё на коленях. Сердце Саши замерло в груди. Она почувствовала, что про-везли тётю Элю и её родных. Слёзы покатились по щекам. Саша поняла, что происходит что-то очень страшное и непоправимое.
По пути в ссылку, «Великая матушка» написала сестрам письмо,
стараясь утешить их:
«Я читаю сейчас чудную книгу – святого Иоанна Тобольского.
Вот, как он пишет: “Милосердный Бог сохраняет, умудряет и умиротворяет сердечно всякого человека предавше-гося Его Святой Воле.
И теми же словами поддерживает и укрепляет его сердце – не преступать Воли Божией. Внушая ему таинственно: ты находишься всегда со Мной, пребываешь в Моём разуме и памяти, безропотно повинуешься Моей Воле.
Я всегда с тобою, с любовью смотрю на тебя и сохраню тебя, чтобы ты не лишился Моей Благодати, милости и даров благодатных.
Всё Мое – твое. Мое небо, Ангелы, а ещё больше Единородный Сын Мой, «твой есмь и Сам. Я, есмь твой и буду твой, как обещался Я верному Аврааму. Я твой щит, награда моя велика – вечно на веки веков» . (Бытие). Господь мой, ведь Ты мой, истинно мой… Я Тебя слышу и слова Твои сердечно исполнять буду».

20 мая великая княгиня Елизавета Федоровна Романова, великий князь Сергей Михайлович Романов, его секре-тарь Федор Ремез, три брата: Иоанн, Константин, Игорь – сыновья великого князя Константина Константиновича Романова, Князь Владимир Палей - сын великого князя Павла Александровича Романова от второго брака, сестра Марфо-Мариинской обители Варвара Яковлева были привезены в город Алапаевск и помещены в школе на краю города.
Причина высылки князей из Петрограда была указана в выданных
им удостоверениях, как лицам, не совершавшим политических преступлений, но в «целях предупреждения и пре-сечения».
Они пользовались относительной свободой, работали на школьном дворе, сажали цветы, ходили в храм, гуляли в поле около школы.

С первых дней пребывания Императорской семьи в доме Ипатьева
в Екатеринбурге, там же находился некий субъект с большим апломбом, с чувством собственного достоинства. Это был Юровский.
У него было полное скуластое лицо, чистое, без особых примет, плотного телосложения, широкие плечи, короткая шея. Голос он имел –
чистый баритон, медленный и вкрадчивый. Волосы были его чёрные, борода клином и усы. Волосы он зачёсывал назад.
Юровский заходил в комнату, где находился Государь, без стука. Дядя Ники при этом вежливо вставал. Он осмат-ривал рану на ноге Цесаревича со знанием медицины и давал дельные советы доктору. Его глаза профессиональ-но улавливали изменения в комнате и на столе.
Всем своим видом Юровский давал понять, что он играет в судьбе арестованных очень важную роль.

Дом, где жила семья дяди Ники, обнесли двойным дощатым забором.
Около первого верхнего деревянного забора остановился извозчик.
Впереди прошел сопровождавший солдат, а за ним диакон. Наружный караул их пропустил.
Задержавшись на короткий срок около запертой изнутри калитки,
выходящей в сторону дома, принадлежавшего ранее Соломирскому, они вошли внутрь второго забора, к самым воротам дома Ипатьева.
Здесь было много вооруженных ружьями молодых людей, одетых
в общегражданское платье, на поясах у них висели ручные бомбы.
Эти вооруженные люди несли караул.
Что-то готовилось. Дело, начатое Распутиным и зелёными, явно подходило к своему логическому завершению.

Однажды тёте Эле передали через доверенного человека устное письмо от дяди Ники.
Этот человек оделся под деревенского мужика и сказал тёте Эле слова: «Письмо от Ники».
Тётя Эля, конечно сразу поняла, от кого.
И человек скороговоркой сказал: «Я очень жалею, что не послушал вас на счёт Распутина. Не доверяйте его дочери и зятю. Храни
вас Бог».
Но было уже катастрофически поздно. Позднее озарение и раскаяние Ники уже ничего не могло изменить в судь-бе Императорской семьи и в судьбе многострадальной России. Слава Богу, что Господь вразумил дядю Ники хотя бы в конце его жизни.
Тётя Эля взяла продукты у мужчины, которые он принёс. И благословила его.
Так же от него она узнала, что в январе расстреляли в Пермском лесу великого князя Михаила Александровича вместе с его секретарём.
Но пустили слух, что он сбежал из гостиницы, где жил под надзором. Как насмешка судьбы, гостиница называ-лась – «Королевский приют».
Местные жители приносили еду, когда позволяла охрана. Одна женщина узнала тётю Элю. Она видела её, в пер-вый приезд в Алапаевск,
в 1914 году.
Относившаяся с исключительным благоговением к людям духовным, она оценила местного отца Серафима, как священника и монаха, сохранившего «огненные крылья» во времена, когда, казалось, монашество утратило бы-лую ревность, силу и дух.
Между ними завязалась переписка. А когда в середине октября
1917-го власть перешла в руки большевиков, игумен Серафим отправился в Москву, предчувствуя опасность, нависшую над Царской
Семьей.
Он предложил Елизавете Федоровне выехать на Урал, в Алапаевск, где, как он говорил, «есть хорошие люди в ста-рообрядческих скитах, они сумеют сохранить Ваше Высочество».
Но княгиня отказалась. Прощаясь с отцом Серафимом, она попросила: «Если меня убьют, то прошу вас, похорони-те меня по-христиански».
Знал отец Серафим и об ее желании – быть похороненной в Иерусалиме, на Елеонской горе, возле храма в честь Святой равноапостольной Марии Магдалины. Это место связано для неё с воспоминаниями
о самом счастливом времени и о путешествии в 1888 году, совершенном вместе с мужем, Великим Князем Серге-ем Александровичем.

Женщина, которая узнала её, вышила в подарок полотенце грубого деревенского полотна. Она принесла его ей, со словами: «Матушка Великая княгиня Елизавета Фёдоровна, не откажись принять, по старому русскому обычаю, хлеб-соль от верных слуг Царя и отечества, крестьян Нейво-Алапаевской волости Верхотурского уезда».
Десятилетняя девочка Мария принесла в корзиночке яйца, картошку, шаньги – мать напекла. А накрыто было всё сверху чистой тряпочкой. Девочке очень нравилась «святая» тётя, она ещё сама от себя ей по дороге полевых цве-тов нарвала.
Охранники у ворот её не пускали, они спросили:
– «К кому ты, девочка?»
– «Вот, матушкам покушать принесла».
– «Ну, ладно – иди»,– соглашались они.
Тётя Эля вышла на крыльцо, взяла корзину, а у самой слезы текут, отвернулась и смахнула слезу. Ей вспомина-лось, что маленькая
Саша всегда приносила ей с прогулки полевые цветы, когда они так счастливо жили в Ильинском.
– Спасибо, девочка милая, спасибо.
Слёзы застилали глаза тёти Эли.
– Не плачьте, пожалуйста, матушка, Бог даст, всё будет хорошо,–
просила сердобольная Мария. Она быстро уходила к воротам, так,
как «дядечки» не разрешали долго задерживаться.
– Санюшка, родная моя, как же ты, где ты? – шептала тётя Эля.
В одну из встреч Великая княгиня подарила Марии отрез ткани
на платье.
Муж Александры, Исидор Васильевич узнал у одного из начальников станции местопребывание Великой княгини Елизаветы Фёдоровны, но было поздно.
Сестер Варвару и Екатерину перевезли в Екатеринбург, в Областной совет, освободили и отпустили на свободу, но сестры умоляли оставить их при «Матушке».
Варвара, её келейница, сказала, что готова даже дать подписку кровью, что желает разделить судьбу с Великой княгиней. Она была отправлена обратно в Алапаевск.
Конец был близок. Тётя Эля это знала по предсказанию. Матушка
настоятельница готовилась к этому исходу.
Она помнила, что ей рассказал Ники о том, что поведала ему женщина – предсказательница из Забайкалья, а позднее, то же самое подтвердил и отшельник.
Дядя Ники точно ей пересказал, как они умрут. И даже дату своей смерти и дату её смерти назвал. Место их пре-бывания, как раз сейчас совпадало с его рассказами. Он никому не говорил об этом, только ей.
Членов Императорской семьи находили и уничтожали по всей России.
Тётя Эля молилась за всех. Она чувствовала, что многих уже нет. Времени у неё самой оставалось мало. Она по-святила все свои часы служению людям и молитве. Молилась день и ночь за всех, кто в ней
в этот момент нуждался.
Глубокой ночью 18 июля, в день обретения мощей преподобного Сергия Радонежского, Великую Княгиню Елиза-вету Фёдоровну вместе с другими членами Императорского Дома сбросили в шахту старого рудника.
 
После взятия Алапаевска войсками Белой Армии адмирал А.В. Колчак распорядился назначить комиссию, которая должна была заняться поисками пропавших членов Императорской семьи.
К месту трагедии приехал игумен Серафим с двумя послушниками. Отец Серафим лично участвовал в поисках тел.
Вскоре было обнаружено местонахождение шахты, куда были сброшены Великие князья и тётя Эля с послушни-цей Варварой.
11 октября тела были подняты на поверхность и проведена медицинская экспертиза, которая установила, что не-которые жертвы жили и после падения.
Муж Саши Исидор был на месте трагедии и привёз носовой платочек тёти Эли, испачканный её кровью. Его нашли недалеко от места расправы над ней и другими мучениками. Платок был обвязан чёрной нитью, – траурная кайма. Тётя Эля сама обвязывала черной нитью платочки. Завела эту традицию после гибели дяди Сержа, соблюдая во всём траур по мужу. Саша уже не могла плакать, она приложила платок к губам, глаза были сухие и горели огнём великого страдания и горя за свою семью, за Россию.
Исидор рассказал и подробности трагедии.
Великая княгиня упала не на дно шахты, а на выступ, который находился на глубине 15 метров. Рядом с ней нашли тело – Иоанна Константиновича с перевязанной головой. Страдая от боли, она нашла в себе силы, чтобы перевязать в темноте рану князя Иоанна, используя свой апостольник – белый монашеский головной платок с вы-резом для лица, ниспадающий на плечи и покрывающий равномерно грудь и спину.
Тётя Эля воспитывала Сашу в духе Православия. Великая княгиня Елизавета Фёдоровна говорила, что счастлива от того, что приняла
Православие. Она так же повторяла Саше:
– «Запомни Саша, мы живём в Великой стране. Россия обладает
Великим сокровищем. Именно она является хранительницей Святой Православной Веры, которая принесена на землю Сыном Божьим».
Это говорил ей отец Серафим.
Женщина, которая ходила последнее время к тёте Эле, рассказала мужу Саши, что их всех погрузили на две под-воды и сказали, что хотят увезти в безопасное место.
Но, проехав полтора километра от Алапаевска, подводы свернули
к шахте Нижне – Селимского рудника. Шахта была глубиной 70 метров.
Обреченные умереть догадались, что с ними хотят расправиться. Церемониться с ними не стали. Били прикладами в лицо, спину, в грудь. Потом тащили волоком к шахте и сбрасывали. Тётя Эля громко молилась и крестила всех, сложив пальцы правой руки. Её схватили первую и бросили вниз. Она упала на выступ, который находился на глу-бине
15 метров.
Доски и брёвна развернулись из стен и торчали, образовав карниз.
Перед тем, как её сбросили, тётя Эля успела сказать громко фразу, которая была выгравирована на внутренней стороне кольца дяди Сержа, найденного ею на месте его гибели: «Отче, отпусти им…».
Убийцы поняли эти слова так, будто бы она прощает их. И ещё больше разъярились. Их скудоумию не дано было уразуметь такое прекраснодушие жертвы.
Когда палачи поняли, что все упали на выступ, то забросали шахту гранатами, но выступ, каким-то чудом выдер-жал. Более того, они услышали пение молитвы. Тогда убийцы набросали сухой травы, веток вниз и подожгли. Пе-ние и чтение молитв продолжилось.
Палачи начали носить и кидать большие камни в шахту.
И вдруг они увидели что-то необыкновенное, которое буквально возникло из воздуха – у палачей волосы подня-лись на голове дыбом.
Из дымки тумана, откуда не возьмись, началось вращение облака.
И из него образовалась фигура женщина в белом одеянии. Она была больше пяти метров ростом. Женщина про-стёрла руки над отверстием шахты, как бы защищая руками обречённых на смерть. И все увидели лик Богородицы Девы Марии. Пение молитвы из шахты усилилось. 
Солдаты бежали с места убийства без оглядки, выпучив от испуга глаза. Двое из них вскоре сошли с ума.
Муж Александры рассказал ей всё, во всех подробностях, ничего
не утаив, как учила тётя Эля: «Человеку нужна всегда правда, какая бы она ни была». Никогда тётя Эля не призна-вала лжи во благо.
Саша плакала и долго молилась. Они с мужем решили помочь транспортировать тело тёти Эли к месту погребения в Иерусалим, так как великомученица этого хотела, об этом мечтала ещё со времен своего
паломничества с дядей Сержем в Иерусалим в молодые годы.
Народный голос не случайно еще при жизни нарек Великую Княгиню святой, ибо она была живой свидетельни-цей вечности в нашем мире, в нашей земной Отчизне. Она перешла в Православие в Лазареву субботу. Не трудно проследить и догадаться, что это пророчески указывало на её последующий путь.
Умерли ближайшие члены Императорской Семьи мученической смертью от жажды, голода и ран, полученных от палачей и падения
с высоты.
Пальцы правой руки Великой княгини и инокини Варвары оказались сложенными для крестного знамения. На груди «Великой матушки» нашли иконку Спасителя, украшенную драгоценными камнями, с надписью «Вербная Суббота 11 апреля 1891 года». Это был день перехода Елизаветы Фёдоровны в Православную веру. Она прятала её в одеждах. Перед смертью они молились перед этой иконой. Вот такая была сила этой замечательной женщины – сострадать и утешать, из любви
к Богу и человеку.
Тела мучеников, во временных гробах поставили в храме Алапаевска. В храме совершалось постоянное чтение псалтыря, и служились панихиды. На следующий день гробы перенесли в Свято-Троицкий собор. В соборе отслу-жили заупокойную Литургию, а вслед за ней – отпевание. Гробы восьми «Алапаевских мучеников» были постав-лены
в склепе собора, справа от алтаря. Недолго покоились здесь их тела, не было на земле им покоя. Красная армия наступала. Необходимо было перевезти их в более безопасное место. Занялся этим отец Серафим, игумен Алек-сеевского скита Пермской епархии, друг и духовник
Великой Княгини.
В строжайшей тайне помогал ему Исидор. Он боялся, что от него след может привести к Саше, приёмной дочери тёти Эли.
Игумен Серафим получил разрешение от адмирала Колчака перевезти тела.
1 июля 1919 г. восемь «алапаевских мучеников» в гробах были
отправлены на Восток, в сторону Читы. В помощники себе о. Серафим взял двух послушников. Товарный вагон прицепили к составу.
Александра с семьёй тоже двинулась дальше, на восток.
Испытывая трудности, а где-то, на разных станциях и специально чинимые препятствия с долгими остановками, пережидая опасность или подтопление путей, вагоны загоняли на запасной путь и в тупики.
Но после всех мытарств они медленно продвигались на восток. Саша
с мужем приняли твёрдое решение ехать в Читу. Их вагоны прицепили к этому же составу.
– Господи, – говорила Саша, – всё то, что происходит с нами,
это ли не ад на земле? Какой же тогда ад?
– Не ропщи, – успокаивал её словами тёти Эли муж. – Кого Бог любит, того больше всего испытывает.
 
Саша удивилась бы, если бы увидела, что из окна одного из вагонов на них внимательно смотрели горящими зе-лёным огнём ненависти глаза дочери Распутина – Матрёны. Марочка с мужем Борисом, обманывая всех, будто собирают деньги на «спасение царской семьи», тоже благополучно следовала в сторону Читы.
В Чите офицеры тайно перевезли гробы в Покровский женский
монастырь, где монахини обмыли тела страстотерпиц и облачили
Великую Княгиню и инокиню Варвару в монашеское одеяние.
Отец Серафим с послушниками сняли доски пола в одной из келий, выкопали там могилу и поставили все восемь гробов, засыпав их небольшим слоем земли. В этой келье остался жить и охранять тела страдальцев сам отец Се-рафим.
Александра с мужем остались в Чите. Прислугу, друзей, родственников, которые пожелали с ними ехать, отправи-ли дальше. Товарный вагон на станции Оловянная встретили родственники. Другие вагоны
с вещами и людьми разгружали ближе к границе. Там их тоже встречала многочисленная родня Исидора.
Памятники и «гроб» перегрузили и повезли в село, где жили родные Александра Максимовича и Фёклы Фёдоров-ны. «Похороны» организовали родственники Исидора.
«Гроб» предали земле, памятники Александру Максимовичу и Фёкле Фёдоровне поставили на деревенском клад-бище над их могилами.
Над «гробом», поставили третий памятник, несколько отличавшийся от двух других. На нём была надпись: «здесь покоится Александра Александровна – 1897 год. Это была дата покушения на Сашу в Москве. Такая же дата была указана и в списке членов Императорской семьи, который был у Матрёны Распутиной. Да, в нём Александра была зачёркнута, но потом корявым почерком был поставлен жирный вопрос. И приписано: «Лизаветкина дочка». Позднее химическим карандашом добавлено, тем же почерком – «Ляксандра».

Начальник вокзала сообщил мужу Александры, куда проследовал
вагон, в котором ехала Марочка. Они проехали в Китай.
Исидор не хотел расстраивать супругу и не сообщил ей о дочери Распутина. Но он удвоил охрану Саши. Муж Алек-сандры понял ещё в дороге, что если они выгрузятся на Урале, то той же участи, которая постигла родных Алек-сандры, им не миновать. Рано или поздно, с помощью дочери Распутина и её мужа узнают о Саше. Поэтому он и принял решение ехать в Читу, ближе к границе.
Муж Александры помогал решать вопрос транспортировки тел родственников Саши. Все расходы он взял на себя. Пригодились и дополнительные золотые слитки, которые  хранились в Чите.
Опасаясь потерять останки, игумен Серафим не соглашался на их временное погребение, и местом для них стала его келья в Покровско – Богородском женском монастыре, где под полом, под небольшим слоем земли были со-крыты все восемь гробов. Здесь полгода горела лампада, совершались панихиды отцом Серафимом.
Капитан Павел Булыгин, который вёл расследование по поручению бабушки Минни, несколько раз ночевавший в его келье, рассказал при встрече с Сашей о состоянии, в котором находился отец Серафим.
– Я находился менее чем на фут от гробов, когда спал в его келье на растянутой на полу шинели. Однажды ночью я проснулся и увидел,
что монах сидит на краю своей постели. Он выглядел таким худым и изможденным в своей длинной белой ру-башке! Он тихо говорил: «Да, да, Ваше Высочество, совершенно так…»
Он определенно разговаривал с Великой Княгиней Елизаветой. Это была жуткая картина при тусклом мерцании единственного фонаря перед иконой в углу».
Говорили, что Великая Княгиня являлась отцу Серафиму воочию
не раз на протяжении всего пути следования, успокаивая его, что скоро всё уладится. И помощь, действительно, приходила.
Однажды, когда Исидор принёс в гостиницу «Даурия» золотые слитки Марии Михайловне, сожительнице атамана Семёнова, чтобы она передала их для получения  разрешения на отгрузку тел в Китай, он столкнулся здесь с доче-рью Распутина Матрёной в коридоре.
Когда он спросил у коридорного, кто это, тот ответил:
– Это Марочка, подруга Марии Михайловны , сожительницы атамана Семёнова.
За золотую монету достоинством «Пять рублей» с изображением
Николая Второго, перекочевавшую из кармана Исидора в его карман, он обязался и дальше, на таких же условиях, рассказывать ему о дочери Распутина. Она поселилась в той же гостинице «Даурия».
Матрёна не узнала его или сделала вид, что не узнала.
Муж Саши, в очередной раз передав золотые слитки, быстро вернулся к Саше. Он догадался, что дочь Распутина не просто так приехала вслед за ними. Поварёнок, который сбежал в Екатеринбурге, наверняка доложил ей о их планах. Они же, не задумываясь, разговаривали во время обеда в поезде, а он обслуживал, помогал повару и все-гда крутился рядом.
В Чите начались разговоры: мол, раньше у Семёнова денег не было,
а как только он познакомился с цыганкой «Машкой – шарабан», так деньги и золото полились рекой. Так звали Марию, которая представлялась женой атамана. Атаман приблизил её к себе за исполнение романса «Шарабан мой», который она пела на таком пронзительном миноре, что слёзы набегали на глазах благодарных слушателей. Семенов теперь, получая от неё золотые слитки и драгоценности семьи Саши, говорил, что это она приносит ему удачу.
А удачу эту она поймала в гостинице «Даурия», куда пришёл Исидор просить её посодействовать в отправке вось-ми гробов родственников
в Китай. Он знал, что она много разных просьб решала за деньги в этом городе. Полгода она кормила его обеща-ниями и полгода нескончаемым потоком деньги, золото, драгоценности семьи Александры перетекали
в закрома этой коварной и хитрой женщины и её любовника.
Когда Исидор вернулся к жене, то был шокирован её словами. Она, как в страшном сне, твердила одну и ту же фразу: «Они убили дядю Ники и всех убили, и нас убьют».
Саша была бледная, белее стенки.
– Что случилось? – заволновался Исидор.
Саша приложила палец к губам и позвала его в другую комнату.
Оказывается, за стенкой поселились люди, которые расследовали убийство Царской семьи. Невольно Саша услы-шала обрывок разговора между ними.
Перегородка была тонкая и супруги уже вместе продолжали слушать.
Первый голос:
– « … Борис Соловьёв, зять Распутина, продал содержанке атамана Семенова бриллиантовый кулон за 50 000 руб-лей из Царской коллекции. Он говорил, что собирал средства, чтобы спасти Царя, а сам присваивал их себе.
Императрица, доверяя зятю Распутина и его дочери, отдала им драгоценности на их спасение. После того, как они всё с них выкачали,
то приехали в Читу.
Они здесь ищут какую-то Александру, внебрачную дочь княгини Юсуповой и родного дяди Николая II. Говорят, что она привезла огромное количество драгоценностей и хранит их в какой-то деревне в чугунных памятниках, отли-тых в Санкт-Петербурге на Путиловском заводе специально для этих целей. И в них привезли царские ценности сюда. Хотят уйти через границу.
Второй голос:
– Соловьев собирал деньги и после гибели Императорской Семьи.
17 июля Царскую Семью уже зверски убили. Увели их в подвал и расстреляли. Он искал, землю носом рыл, а дра-гоценности были при них.
Первый голос:
– На дочерях были корсеты и лифы, в которые были зашиты бриллианты, поэтому пули из пистолета не сразу до-стигали своей цели. Они были живы. Их резали ножами, снимали одежды и искали драгоценности. Вся комната, где это происходило, была залита кровью. Стены также были забрызганы кровью. Тела вывезли и закопали в лесу.
Третий голос:
– На дочерях царя и жене лифы были так хорошо сделаны из сплошных бриллиантовых и других ценных камней, представлявших собой
не только вместилища для ценностей, но и вместе с тем и защитные панцири. Вот почему пули и штык не всегда давали результаты при стрельбе и ударах.
Первый голос:
– Убийцы нагло утверждали, что в этих их предсмертных муках, кстати сказать, кроме их самих, никто не повинен. Ценностей этих оказалось около полпуда. На Александре Федоровне, между прочим, был просто огромный кусок круглой золотой проволоки, загнутой в виде браслета, весом около фунта…
Второй голос:
– А сколько ещё в золе костров обнаружили разных вещей, которые расплавились…
Третий голос:
– После изъятия ценностей и сжигания одежды на кострах трупы побросали в шахту, однако появилась новая мо-рока. Вода-то лишь чуть-чуть покрыла тела, что тут делать? Могли обнаружить и вытащить. Похоронная команда безуспешно пыталась обрушить шахту гранатами – «бомбами», после чего Юровский окончательно пришёл к вы-воду,
что захоронение трупов провалено. Их легко было обнаружить. Кроме того, были свидетели, утверждавшие что там происходило ещё что-то.
Некоторые участники свидетельствуют, что 17 июля, Юровский, оставив охрану и взяв ценности, примерно в два часа дня поехал в город. Приехал в Уралоблисполком, доложил о ситуации. Голощёкин вызвал Ермакова и отпра-вил их извлекать трупы.
Юровский пошёл в горисполком, к его председателю Чуцкаеву за советом относительно места для захоронения.
Чуцкаев сообщил о глубоких заброшенных шахтах на Московском тракте. Юровский отправился осматривать эти шахты, но до места сразу добраться не смог из-за поломки машины, пришлось идти пешком. Возвращался на рек-визированных лошадях. За это время появился другой план – сжечь трупы.
Юровский не был вполне уверен в том, что сжигание будет успешным, поэтому как вариант по-прежнему оставал-ся план захоронения трупов в шахтах Московского тракта. Кроме того, у него возникла мысль: в случае какой-либо неудачи похоронить тела группами в разных местах на глинистой дороге. Таким образом, имелись три варианта действий.
Юровский отправился к комиссару снабжения Урала Войкову, –
получить лопаты, бензин или керосин, а также серную кислоту, чтобы обезобразить лица. Войков дал ему бумагу – разрешение получить всё необходимое со склада. (Отдельную бумагу на выдачу пяти пудов серной кислоты мы изъяли и вложили в дело).
Получив всё необходимое, погрузили на подводы и отправились
к месту нахождения трупов. Туда же направили грузовик.
Сам Юровский остался ждать Полушина, «спеца» по сжиганию»,
и прождал его до 11 часов вечера, но тот так и не прибыл, поскольку,
как позднее узнал Юровский, упал с лошади и повредил ногу.
Часов в 12 ночи Юровский, не рассчитывая на надёжность машины, отправился к месту, где были тела убитых, верхом, однако на этот раз другая лошадь отдавила ему ногу, так что он целый час не мог дви-
гаться.
Первый голос:
– Там, рассказывают, вообще творилось что-то странное. Разные
чудеса виделись всем. А на палачей сыпались разные несчастья.
Второй голос:
– Поговаривают, что это было ритуальное убийство. И сжигание
трупов при этом было непременным.
Третий голос:
– Слушайте дальше, это из материалов допроса.
Юровский приехал на место ночью. Шли работы по извлечению тел. Юровский решил захоронить несколько тру-пов по дороге. К рассвету 18 июля яма была почти готова, но рядом появился посторонний человек. Пришлось отказаться и от этого плана. Дождавшись вечера, погрузились на телегу, грузовик ждал в таком месте, где он не должен был
застрять.
Потом ехали на грузовике, и он застрял. Приближалась полночь,
и Юровский решил, что хоронить надо где-то здесь, так, как же было темно, и никто не должен был оказаться сви-детелем захоронения…
Дальше разговор за стенкой вёлся так тихо, что Саша не могла разобрать. Слышался звон посуды, бокалов. Лишь спустя какое-то время
беседа за стенкой возобновилась.
Третий голос:
– …Все так дьявольски устали, что уже не хотели копать новой могилы, но, как всегда в таких случаях бывает, двое-трое взялись за дело, потом приступили другие. Тут же развели костер, и пока готовилась могила, они сожгли два трупа: Алексея и по ошибке вместо Александры
Федоровны сожгли, очевидно, Демидову. На месте сжигания вырыли яму, сложили кости, заровняли, снова за-жгли большой костер и золой от костра скрыли всякие следы.
Второй голос:
– Было немного не так, есть свидетель, что они обливали трупы жидкостью. Прежде чем сложить в яму остальные трупы, они облили их серной кислотой. Яму завалили, шпалами закрыли, грузовик пустой проехал, несколько раз проехал грузовик по захоронению, утрамбовали всё и поставили на этом точку.
Первый голос.
– Нет, это домыслы, чтобы сбить всех с толку. Костров на месте было много, очевидно сожжены были все. А пепел развеян по тайге.
Саша была ни живая, ни мёртвая. Но она, воспитанная на примере тёти Эли, лично собиравшей останки дяди Сержа, устыдилась и слушала всё с сухими глазами. Только была бледная. Да, отношения у неё с Александрой Фёдоровной в последнее время, особенно после того письма, были прохладными. Но это были люди, которых она знала
с детства каждого и по-своему любила.
Как раз в это время пришёл муж. Дальше они слушали вместе.
Второй голос:
– Другой свидетель рассказывал, что когда они эту трясину расковыряли, она оказалась  глубокая, Бог знает куда уходит. Ну, тут разложили часть останков и начали заливать серной кислотой; обезобразили всех, а потом всё это – в трясину. Неподалеку была железная дорога. Они привезли гнилых шпал, проложили маятник через самую тря-сину. Разложили эти шпалы в виде мостика такого – заброшенного через трясину, и на некотором расстоянии ста-ли сжигать остальных.
Николай сожжён был и этот самый врач Боткин. Свидетель не мог нам точно ничего сказать, говорил, что память у него плохая после этого, стала постоянно болеть голова. Сколько они сожгли, то ли четыре, то ли пять, то ли шесть трупов сожгли. Рассудок после этого у него помутился. Кого, это уже точно он не помнит. Вот Николая точно пом-нит. Боткина и, по-моему, Алексея.
Первый голос:
– Это было ритуальное убийство, поверьте – все факты говорят
об этом.
Целью этого ритуала на сакральном уровне было окончательное уничтожение Православной России посредством убийства её Главы и Наследника.
Второй целью ритуала было изменение хода мировой истории, уничтожение её христианской направленности. Те, кто должен был совершить этот ритуал, не были представителями ни национальных движений, ни конкретных политических группировок, ни носителями традиционных религий, они являлись адептами мощной оккультной организации всемирного масштаба.
Они верили, что им удастся осуществить поставленные цели. Ритуал убийства носил в себе признаки различных мистических оккультных учений, начиная с каббалы и заканчивая чёрной магией.
После совершения злодеяния, убийцы постарались, с одной стороны, полностью скрыть его ритуальный характер, а с другой стороны, объявили о нём – «всем народам».
...Примерно около 1 часа 30 минут в Ипатьевский дом прибыл посланец из Москвы, который привез с собой ко-манду убийц.
Эта команда, по всей вероятности, была небольшой, 5-7 человек.
Эти люди прошли в дом, где их ждали.
То обстоятельство, что они прибыли не в 12 часов ночи, как предполагалось, а позже, определялось не тем, что «Москва запаздывала с приговором», как считают многие. А тем, что такое опоздание являлось частью особого ритуала, который должен был быть осуществлен во время убийства, не простого убийства, а мученического конца Царской Семьи. Около 2-х часов ночи Царскую Семью и её свиту разбудил Юровский
и под каким-то предлогом велел спуститься в комнату нижнего этажа, где должно было совершиться убийство. Этим предлогом был не отъезд, а некая опасность, которую нужно было переждать. Некоторые из узников могли взять с собой подушки. Около 3-х часов ночи Царская Семья и её приближенные спустились в указанную комнату. Туда же вошла группа убийц во главе с неизвестным. Помогал этой группе Юровский. Никаких посторонних лиц, в том числе и Медведева, в момент убийства Царской Семьи в комнате не было.
После того, как убийцы вошли в эту комнату, Царская Семья и свита были убиты. Как это произошло, остается тай-ной. Но, при этом, безусловно, убийство носило длительный и мучительный характер, сопровождалось большой кровопотерей жертв. Главной целью убийц было
не только уничтожение жертв, но и их мучение.
Убиваемым были нанесены огнестрельные и, главное, большей частью колотые ранения. Во время убийства осу-ществлялся определенный ритуал, которым руководил неизвестный человек, возможно –
в каком-то духовном сане, прибывший вместе с убийцами. Вполне возможно, что это был руководитель приезжей команды. После убийства, согласно ритуалу, тела убитых были завёрнуты в белые простыни и вывезены в заранее выбранное место в Коптяковском лесу, где они, опять, согласно ритуалу, подверглись глумлению и сожжению. Пепел от сожженных трупов развеяли. Их целью было: полное уничтожение останков, чтобы даже пепла не оста-лось, а иначе, зачем такое количество кислоты и костров, – прикопали бы в лесу и дело с концом.
Для сокрытия истинных обстоятельств убийства его организаторы произвели множество выстрелов в южную часть стены комнаты,
чтобы инсценировать расстрел Царской Семьи. Третий голос:
– Теперь давайте подведём итог. Кто за этим стоял и стоит до сегодняшнего дня, мешая следствию? Как говорит-ся, «ищи, кому выгодно».

Дальше Исидор уже не слушал, так как Саша потеряла сознание и ей нужна была помощь. Он подхватил жену и отнёс в спальню. Ему было теперь не до разговоров людей, которые вели расследование убийства Царской семьи по приказу Колчака и по просьбе Великой княгини Марии Фёдоровны, бабушки Минни, матери Ники. Именно она финансировала это расследование.

Позднее Саша и Исидор встретились с одним из ночных собеседников. Он им официальным языком поведал о той страшной трагедии из первых, так сказать, уст.
– Сравнение материалов участников захоронения и уничтожения трупов и документов из следственного дела Со-колова Николая Алексеевича. Маршруты передвижения и манипуляции с трупами даёт основание для утвержде-ния о том, что описываются одни и те же места: возле шахты №7, у переезда № 184. Действительно, Юровский и другие сжигали одежду и обувь на месте, исследованном Магницким и Соколовым.
При захоронении использовалась серная кислота, трупы сжигались. Детальное сопоставление этих и иных мате-риалов дела дает основания для утверждения, что существенных, исключающих друг друга противоречий в «со-ветских материалах» и материалах Соколова Н. А. нет, имеется лишь различное истолкование одних и тех же со-бытий. Но, свидетели путаются или намеренно, от страха говорят по-разному.
Расследование начали поздно, только через восемь дней после расстрела Царской семьи, когда Екатеринбург за-няли части Белой армии
и отряды Чехословацкого корпуса. Сразу был начат поиск исчезнувшей Царской семьи.
30 июля началось расследование обстоятельств её гибели.
Для расследования постановлением Екатеринбургского окружного суда был назначен следователь по важнейшим делам А. П. Намёткин.
2 августа 1918 года расследование было поручено вести члену Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергееву, который осмотрел дом Ипатьева, в том числе и полуподвальную комнату. Именно там была расстреляна Царская семья.
Он собрал и описал вещественные доказательства, найденные в «Доме особого назначения» и на руднике.
Приказом от 6 февраля 1919 года расследование было возложено
на следователя по особо важным делам Омского окружного суда
Н.А. Соколова.
Именно благодаря его кропотливой работе стали впервые известны подробности расстрела и уничтожения остан-ков Царской семьи.

В конце 1919 года, владыка Нестор находился в Чите, где совершил литургию в соборе Богородицкого монастыря. Сведения о том, что в этом храме под спудом, погребены тела Алапаевских Мучеников, держались в глубокой тайне. Даже владыке Нестору об этом сообщили не сразу.
Во время совершения Малого входа, как и полагается по Чинопоследованию Божественной Литургии, все свя-щенно­служители вышли
из алтаря на середину храма с Евангелием, свечами, дикирием, трикирием, рипидами.
Епископ Нестор стоял посредине храма на приготовленном для него возвышении. В это время Владыка увидел, как из левого придела, выходит Елизавета Федоровна, молится пред алтарем и подходит к нему. Он её благослов-ляет.
Все переглядываются. Кого он благословляет, пустое место? Никто ничего не видит.
– Владыка, Малый вход!
Но владыка Нестор никого не слышит. Радостный, сияющий, он входит в алтарь. В конце обедни говорит настоя-телю:
– Что же ты скрываешь? Елисавета  Феодоровна жива! Всё неправда! Она не погибла!
Тогда настоятель заплакал:
– Какой там, – она жива! Она лежит под спудом. Там восемь гробов.
Но Владыка не верит:
– Я видел её живую... Это чудесное явление глубоко поразило Владыку.

По городу ходили слухи, что Великая Княгиня являлась отцу Серафиму воочию не раз на протяжении всего пути следования.
Муж Александры, под большим секретом, чтобы не показать преследователям родственных связей его жены, по-стоянно решал необходимые финансовые вопросы. Ему приходилось снова и снова отдавать огромные средства. Все слитки, которые он забрал в Русском Сибирском банке, передавались атаману Семёнову через его сожитель-ницу Марию Михайловну.
Саша даже слушать не хотела, когда Исидор говорил ей, что кто-то специально мешает ему и средства не доходят до нужных людей.
– Бог им судья, а мы с тобой будем продолжать делать то, что мы должны делать ради тёти Эли.
Приехал Павел Булыгин. Он выполнял поручение Марии Фёдоровны. Ему нужна была помощь надёжного челове-ка, которому бы он мог полностью доверять. Павел привёз письма для Тори от бабушки Минни.
Павел с Исидором должны были срочно ехать  в Нижнеудинск. Александру с детьми хорошо охраняли и она оста-лась.
Павел рассказал, что с огромным трудом добрался до Читы.
Положение на фронте постоянно менялось. На железной дороге
для судебного следователя был организован вагон III класса – это была своего рода передвижная камера для за-ключенных,– по-зимнему оборудованная теплушка.
В этой же теплушке ехал помощник Павла по охране, есаул Грамотин, старший унтер-офицер Усольцев и ордина-рец Павла Булыгина, улан Шалимов. Путь на восток был трудный и не безопасный, но в Читу они приехали благо-получно.
Чита – город обособленный. Всех, кто приезжал от адмирала Колчака, встречали настороженно. Им сразу сказали:
– Атаман Семёнов в отъезде. Когда будет, сказать трудно.
Павлу пришлось первое время жить в вагоне, пока он не нашёл
Александру с Исидором.
     Через два дня они встретились. Исидор повёл Соколова, Булыгина, Грамотина в местный женский монастырь.   Здесь находились тела замученных в городе Алапаевске родственников Саши. Восемь гробов временно стояли в подвале монастыря. В них были тела: Великой княгини Елизаветы Федоровны Романовой,  Великого князя Сергия Михайловича Романова, князей: Иоанна, Константина, Игоря Романовых, князя Владимира Палей, послушницы Марфо-Мариинской обители Варвары Яковлевой и управляющего делами Федора Ремеза.
Саше стали известны новые подробности. Следователь Соколов рассказал им.
– В ночь на 18 июля 1918 года они были отвезены из школы, в которой помещались, за город, на старые шахты и живыми сброшены вниз. Один великий князь Сергий Михайлович упал в колодец шахты мертвым, так как он схва-тил палача за горло и получил от него револьверную пулю в лоб. Сверху на них были брошены ручные гранаты. От одной из них и погиб Ремезов, его тело совершенно обожжено взрывом. Остальные некоторое время жили. Ели-завета Федоровна куском своей головной накидки на дне шахты перевязала сломанную при падении руку князю Иоанну Константиновичу. Во рту и желудке Игоря Константиновича вскрытие обнаружило землю. В рот земля могла попасть и трупу,
в желудок же только в том случае, если он её проглотил.
Не меньше трех дней должен голодать человек, чтобы начать есть землю. Свидетель – мужик, прятавшийся в ку-стах около шахты –
показал, что он слышал пение «Херувимской» из колодца шахты.
 
Саша не верила, что совсем рядом от неё лежат в гробах Володя, сын дяди Павла от второго брака, с которым они были дружны. Так же,
как и она, Володя был внебрачный ребёнок дяди Поля, родного брата дяди Сержа, её родная ангел-хранитель тётя Эля и другие близкие
ей люди. До сознания не доходило, что всё происходящее не сон. Она умоляла мужа сопроводить её в мона-стырь, чтобы попрощаться с ними.
Исидор не мог даже представить, что Саша окажется в этом подвале. Но он плохо ещё изучил свою жену, которая получила уроки жизни
от дяди Сержа и тёти Эли. Она способна была выдержать многое.
Вскоре она убедила его и он сдался. Через день они пошли к игумену Серафиму.
В келье она попросила оставить её одну. Саша встала на колени и начала молиться. Когда Саша молилась, она вдруг услышала еле слышное пение «Херувимской».
На какое-то время, Саша словно забылась, её душа была рядом с душой тёти Эли. Кто-то тихо положил руку ей на плечо. Она наклонила голову, чтобы прижаться к этой благодатной руке, но ощутила только
своё плечо и от этого очнулась.
По-прежнему горел слабый огонёк, княгиня Александра была в келье одна.
Павел Булыгин, который сопровождал Сашу, остался ночевать там, а заодно расспросить отца Серафима о по-дробностях, которые он частично знал от жителей Алапаевска о жизни узников перед убийством. Муж Алексан-дры, поговорив с ними какое-то время, вышел к Александре. Охранявших её офицеров разведки он нашёл у алта-ря, Саша стояла у иконы Богородицы, ставила свечи. Они не хотели оставлять детей
с няней надолго, прошли по Ленской и по Якутской улице спустились к дому. Саша шла, как во сне, она на какое-то время потеряла ощущение времени.

Однажды в октябре Соколов вызвал Павла Булыгина к себе в вагон
и показал телеграмму начальника контрразведки штаба Верховного правителя, в ней говорилось: «Арестованы братья Юровские. Доктор Деревенько в одном из них узнал убийцу Государя».
Соколов признался им, что не доверяет чинам омской контрразведки.
– Если запросить доставить арестованных в Читу, то они могут не доехать сюда, как и другие.
Павел принял решение лично ехать на своей теплушке в Омск. Исидор хорошо знал все высшие чины на железной дороге. Согласования
с атаманом по этому вопросу прошли быстро. К теплушке Павла
№ 1880 прицепили тюремный вагон. В тот же день они выехали в Омск.
Павел, в целях безопасности, не стал задерживаться долго в Омске. Уже вечером после прибытия, он взял с собой прапорщика и пошел
в тюрьму. Там они столкнулись с наглым охранником, который вразвалочку, не торопясь открыл дверь и сквозь дым папиросы, со слезившимися глазами, с трудом читал фамилии арестантов, которых нужно было перевести в Читу для допроса.
– Самохвалов,.. – прочитал он по слогам.
Из тускло освещённой камеры поднялся громадного роста человек.
– Ваше высокоблагородие, заступитесь ради Христа. Я старый гвардейский солдат. Ведь я подневольный человек, что приказывали,
то и делал. Я с господами офицерами всегда «душа в душу»… Похлопочите, чтобы меня отпустили.
Это был Самохвалов, перевозивший Его Величеств и великую княжну Марию Николаевну в автомобиле с вокзала в дом Ипатьева.
Именно он с таким сарказмом и удовольствием глумился над Николаем II на потребу собравшейся публики. Его фраза, потом гуляла по городу: «Гражданин Романов, выходите». А он ходил героем: как же, унизил самого царя! Теперь он был не узнаваем в своём подобострастном прошении. Самохвалов клянчил пощады – власть переме-нилась…
Булыгин велел заковать всех, кроме женщин и самозванца, который выдавал себя за Цесаревича Алексея. Он был болен. Его морально разложившиеся преступники обучали просить деньги.

Поезд тронулся снова к Чите. Самозванец упорно молчал, Юровские были спокойны. Самохвалов, ещё раз пока-зал свою подлую душонку. Он что-то шептал на ухо жандармам. Павлу, человеку дворянского воспитания, было неловко видеть всю его изворотливость и непорядочность.
Самохвалов сразу же стал доносить им все разговоры арестованных. Он устроил тотальную слежку за сокамерни-ками.

По приезде в Читу Николай Алексеевич позвал Павла допрашивать Самохвалова. В числе улик оказалась фотогра-фия, на которой Самохвалов находился среди отрядов чекистов с плакатом: «Кто не с нами –
тот против нас».
После допроса следователем сомнений в его причастности к убийству Царской семьи не осталось. Самохвалов был передан атаману
Семенову и, по приговору военно-полевого суда, расстрелян.
Постепенно в Читу переезжали и те, кто пытался запутать следствие по делу об убийстве членов Императорской семьи. Соколову подсо-
вывали факты, которые уводили на ложный путь и в результате проверок не подтверждались. Наметилась и явная тенденция замести следы
к людям, которые стояли за этим злодеянием. Своё обещание – помогать и защищать следствие, атаман Семё-нов, – увы, не сдержал. Группа вредителей делу следствия нашла даже поддержку среди его приближенных.
Они пускали слухи по Чите, что Соколов – старой закалки революционер, автор приказа №1 и умышленно лжёт, что царь убит. А царь жив
и находится в надёжном месте. На следователя началась настоящая травля.
Соколов и Булыгин пришли к Саше и Исидору. Они были озадачены:
– Что делать? Обстановка среди офицеров атамана Семёнова накалена до предела. В любой момент эти разгоря-ченные головы могут прийти в кабинет и устроить нам самосуд.
– Какой самосуд, одна ручная граната, брошенная в окно нашей комнаты, уничтожит нас и само дело, а оно всего лишь в одном экземпляре.
Александра распорядилась подать ужин. Эти самоотверженные люди вызывали у неё доверие и уважение. Все вместе решили, что документы и самих расследователей нужно спешно вывозить из Читы.

Генерал Дитерихс, отказавшись от поста начальника штаба Верховного правителя, ехал на Восток. В начале де-кабря он прибыл в Читу.
Утром Соколов уже был у него в поезде и, вернувшись, сказал Павлу.
– Мы обо всём с Михаилом Константиновичем хорошо проговорили. Днем с докладом к генералу пошёл и сам Павел Булыгин, доверенный матери Николая II.

Он рассказал М.К. Дитерихсу, что выполняет поручение Великой княгини Марии Фёдоровны, матери Николая II. Так же он высказал свои опасения. И предложил меры к охране дела о расследовании гибели Императорской се-мьи.
Павел обрисовал ему, что атаман Семёнов, получая средства от родственников «алапаевских мучеников», наме-ренно задерживает их отправку в Китай. Собирая при том себе в карман огромные средства через свою сожитель-ницу Марию Михайловну, бывшую певичку ресторана. Просил содействовать отправке их дальше – через Китай на
«святую землю». Убедительно говорил он генералу и о незамедлительном вывозе следственного дела из Читы, так как была реальная угроза утраты этих с трудом собранных данных. Были люди, приближённые
к атаману Семёнову, заинтересованные в его уничтожении.
Генерал выслушал его внимательно. Всё это время он ходил по комнате. Он сказал:
– Мы говорили об этом со следователем Соколовым. Я всё это знаю. Павел умоляющим взглядом смотрел на не-го, положив руку на сердце. И дождался золотых слов генерала:
– Хорошо, возьмите надёжных людей и перевезите все материалы дела ко мне в поезд.
Павел Булыгин тут же приехал к Александре. Он обратился к Исидору за помощью. Взяли несколько человек из личной охраны и перевезли дело.
Ночью генерал увёз их в Верхнеудинск. Павел и муж Александры
поехали с ним в качестве охраны и сопровождения.
Павел уже никому не доверял, кроме её родных. (Это он тогда приехал за Сашей от имени бабушки Минни в Цар-ское село и назвал па-
роль «Тори»). Павел боялся за Сашу, он не хотел, как и её муж, чтобы те, которые охотятся за делом о расследо-вании,  вышли на след Александры.

Прошла неделя, и однажды вечером генерал Дитерихс позвал их
к телефону:
– Идемте к проводу, уже в который раз ... Зовет Чита. Верно, Соколов? Да, действительно это был Николай Алек-сеевич Соколов. Он быстро сказал:
– Во Владивостоке арестован и доставлен ко мне под охраной офицер. Говорит, что женат на дочери человека с историческим за последние годы именем. При нем захвачены документы, полностью подтверждающие наши с вами предположения об участии в деле о Цареубийстве вражеского элемента. Он заключен здесь в тюрьму. Его жену я своей властью поместил туда же. Примите меры к препровождению меня
с арестантами под охраной к вам или приезжайте сюда. Все поняли,
что Соколов говорит об арестованном зяте Распутина, поручике Соловьеве, и о Марии Распутиной.
Генерал сказал, что сам всё организует и Исидору с Павлом ехать
в Читу за арестованными не надо, не стоит лишний раз привлекать
к себе внимания.
 
Дитерихс обратился к Семёнову с просьбой сопроводить следователя Соколова и арестованных в Нижнеудинск. Все с нетерпением стали ожидать прибытия арестованных и Соколова.
Прошло еще несколько дней, и вот на второй день Рождества прибыл вагон с Соколовым, принадлежащий его английскому другу, капитану Уокеру – офицеру для связи при атамане от английского командования в Сибири.
В вагоне Уокера приехали Соколов и Грамотин, но только без арестантов. Они сказали, что сами чудом едва-едва избежали ареста в Чите.
Муж Александры ещё в Чите рассказал Соколову о встрече с дочерью Распутина в гостинице Даурия, когда пере-давал слитки. Теперь Соколов рассказал им при встрече у них дома, о зяте Распутина, о котором предупреждал дядя Ники тётю Элю: «Не доверяйте зятю Распутина».
Этот Соловьев интересен не как личность, а как зять Распутина. Личность авантюрная. Сведения о нем самые эк-зотические, как приоткрыл Соколов.
– У-у, это масон! Несколько лет провел в Индии! Гипнозу обучался. Он, как и предпологали с самого начала, ока-зался немецким шпионом. При расследовании мы копнули глубже его биографию.
– Но на самом-то деле кто он?
– Соловьев родился в Симбирске в 1893 году. Отец его был казначеем Синода и познакомил сына со своим другом Распутиным в 1916 году. Теща Распутина, кстати, тоже из Симбирска. И Керенский оттуда же.
– Все они оттуда…
– Не все. Но не будем отвлекаться. Деньги любил. Надеялся, видимо, получить за дочкой Распутина большое наследство, да не осталось
почти ничего после «святого старца».
– Получил бы, – не случись революции.
– Все думают, что он всерьез собрался спасать царскую семью.
Да только во всей этой затее есть что-то надуманное, созданное для
отвода глаз.
Сидит в Петрограде кучка оторванных от жизни людей – изображают из себя освободителей Государя. А сами не удосужились подойти
к карте и посмотреть, где находится место, где содержат под арестом Царскую семью.
А в это время Соловьёв внушает им через доверенных людей в губернаторском доме, что создано общество освободителей. Императрица
радуется и через надёжных людей отдаёт ему драгоценности своей семьи.
– Но практически-то что происходит?
– Я вышел на его след давно. И всё же добрался до него в Чите и допросил. Именно Соловьева я считал ключевой фигурой жидомасонской и шпионской сети, где он нашел место и Керенскому, и большевикам.
– Хорошая компания. Но что же помешало вам укатать Соловьева? – спросили Исидор и Павел.
– Помешала подруга его жены, Матрёны, «Машка – шарабан», она же пассия атамана Семенова, Мария Михай-ловна. Она устроила встречу Матрены и атамана Семёнова.
– Что это такое, какой-то одноглазый негодяй, держит под арестом хорошего человека, – высказала она своё воз-мущение атаману. (У меня один глаз – стеклянный).
Атаман «цыкнул» раз, и Соловьёв оказался на свободе. А у атаманской подруги на пальце появился ещё один чи-стейшей воды Императорский бриллиант.
– Надолго ли?
– Скажем, не совсем надолго, скоро объявятся, я знаю про них всё. Они выехали куда-то за реку Онон, искать «царский корешок»– внебрачную дочь одного из великих князей Царской семьи и одной из дочерей князя Юсупо-ва. Но больше всего их интересуют царские драгоценности и какие-то бумаги. Они явно кого-то выслеживают. Машка-шарабан дала им охрану. Они выслеживают дочь «убийц её отца», начиная от Царского села. Даже своего человека внедрили в её окружение. Матрёна Распутина та ещё бестия…
Весь этот разговор на Александру произвёл эффект разорвавшийся бомбы. Она уже не плакала, опустив низко го-лову, сидела с тоской безысходности в глазах, в позе обречённой на виселицу. Неизбежность чего-то страшного её пугала. Помощи здесь ждать было бесполезно, особенно, если помнить цыганское проклятие от рождения…

Что же произошло в Чите, из-за чего Соколову пришлось спешно уезжать?
Соколов допрашивал в тюрьме жену Соловьева, Матрену Григорьевну Распутину. Вдруг в комнату вошла Мария Михайловна, всемогущая «атаманша». Она и подследственная бросились друг другу в объятия.
– Помни, Матреша, атаман ничего не знает. – предупредила гостья. Затем Мария Михайловна, властно удалив из комнаты г-жу Соловьеву и присутствовавшего при допросе офицера, села напротив следователя Соколова, долго смотрела ему в его единственный здоровый глаз своим томным затуманенным взором, потом, как бы очнувшись, хлопнула его по колену. – Ты что больно стараешься? Что тебе надо? Отпусти Бориса – он не виноват.
С «атаманшей» шутить не приходилось. В Чите люди иногда пропадали бесследно.
Соколов сказал, что охотно отпустил бы Соловьева, но что для этого нужно письменное подтверждение и пись-менное приказание атамана Семёнова. – Он тебе, если ты на этом настаиваешь, по телефону позвонит, заверила она. Соколов ответил, что этого мало и что ему нужно письменное приказание, как оправдательный документ к делу.
В тот же день было получено письменное приказание атамана Семенова: «Выпустить поручика Соловьева на по-руки жены генерала Вериго».
Выходя из тюрьмы, поручик Соловьев сквозь зубы сказал Соколову:
– Мы ещё с вами встретимся.

Вывозить уже имеющийся следственный материал, через Читу на Восток, надо было скрытно.
Исидор и Павел заказали большой цинковый ящик, такой же, как тот, в который ставили «гроб» с драгоценностя-ми. В него они сложили весь наработанный Соколовым следственным материал.
В то время в Верхнеудинске стоял американский полк. Полком командовал весёлый и общительный полковник Моор. Они готовились
к отъезду. Ящик был передан ему, как и все остальные частные вещи
генерала Дитерихса.
Генерал вручил Моору письмо для высокого комиссара Англии Лампсона или его помощника, консула во Влади-востоке Ходсона.
В письме Дитерихс просил английского представителя переправить
в Лондон следственный материал, самого следователя и двух состоящих при нем офицеров.
Эшелон состоял из двух частей. Полк тронулся в путь. В конце состава прицепили служебный вагон Соколова. Но на крутом хребте та часть состава, где был прицеплен служебный вагон, отстала. В Чите они тоже уже не застали их.
С большим трудом, через Исидора, Соколову удалось получить
разрешение атамана Семёнова поехать в Харбин для допроса.
Павел Булыгин и Грамотин получили от атамана бумаги на обратный путь в Европу. Исидор дал им деньги, а сам поехал по своим документам, как обычно ездил сотни раз, – в Китае у него были свои
магазины.
В Харбине им сказали, что полк Моора уже ушёл в сторону Владивостока.
Ящик с делом нашли. Он находился на ответственном хранении
английского консула Сляй.
Сляй сообщил им, что Лампсон уехал в Пекин. А Ходсон во Владивостоке. Он запросил английское правительство о разрешении вывезти дело в Англию.
Прошло много времени. Им в консульстве говорили постоянно: «Надо ждать». Наконец, пришел из Англии ответ на запрос. Английское правительство приказало консулу Сляйю немедленно вернуть ящик генералу Дитерихсу. Так же английское правительство сообщало, что
не разрешает въезда следователю с делом.
… Они отказались принять Царскую семью в 1917 году, после их ареста Временным правительством. Без объясне-ния причин. А причина лежала, как оказалось, на поверхности – сговор.

Исидор стоял на перроне в Харбине. Вдруг в окне мелькнуло лицо бывшего воспитателя Цесаревича, Пьера Жиль-яра. Оказывается, через Харбин во Владивосток следовал поезд командующего французскими войсками в Сибири генерала Жанен. Жильяр, преданный Императорской семье и надёжный человек, возвращался с ними на родину.
Он был безмерно рад встрече, прослезился. Жильяр подробно весь вечер рассказывал, как жила Царская семья в Тобольске и Екатеринбурге. Исидор познакомил его с Соколовым.
Жильяр сам предложил Соколову передать дело для вывоза в Европу генералу Жанен. Соколов попросил Жильяра представить его генералу Жанен.
Николай Алексеевич обратился к генералу с личной просьбой. Генерал Жанен с достоинством сказал:
– Я ни у кого спрашивать разрешения не буду. Это дело чести. Переносите сегодня же ящик ко мне.
Следственный материал был благополучно доставлен в Европу. Вскоре выехал в Париж и Соколов, через месяц после него выехал и Павел Булыгин.
Бедная бабушка Минни, которая всё это время была в неведении о судьбе родных, получила полный отчёт от Павла Булыгина и Николая Соколова о гибели её сына Ники, невестки и внуков, а также членов Императорской Семьи.
 
Только через шесть месяцев мучительного ожидания в Чите, атаман Семенов выделил, наконец, вагон и дал раз-решение на вывоз тел «Алапаевских мучеников» в Китай.
По пути, в моменты опасности, чудесное спасение не раз приходило буквально в последнюю минуту.
У границы Китая произошло столкновение с красноармейцами. Там поджидали они поезд, думая, что в гробах вывозятся драгоценности. В то время все охотились за золотом. Они успели выбросить из вагона гроб с телом князя Иоанна, но подоспели китайские солдаты. Они отогнали красноармейцев и положили тело обратно. И отец Серафим
со своим грузом смог двинуться дальше.
В Харбин для опознания тел прибыл князь Н.А. Кудашев, бывший посланник России в Китае. Он рассказал, сопро-вождавшему тайно груз, мужу Александры:
– Великая княгиня лежала, как живая, и совсем не изменилась с того дня, как я, перед отъездом в Пекин, прощал-ся с нею в Москве. Только на одной стороне лица был большой кровоподтек от удара при падении в шахту или от приклада винтовки.
Исидор так и не признался ему, – сколько трудов стоило вывезти
тела из России. Он никому не доверял и сильно опасался за жизнь своей жены и детей.
Ещё одно испытание для тёти Эли и её семьи подошло к логическому завершению. В Пекине шесть тел в апреле 1920 года были захоронены под храмом Серафима Саровского при Русской духовной миссии.
Виктория, сестра тёти Эли, маркиза Мильфорд-Хавен договорились чтобы два гроба – великой княгини Елизаветы и инокини Варвары были переданы в Шанхае и затем вывезены пароходом в Порт-Саид. Оттуда останки великой княгини Елизаветы Федоровны и инокини Варвары были доставлены игуменом Серафимом на Святую Землю. Этим героическим поступком русский монах-подвижник навсегда оставил
о себе добрую память.
Погребение в храме Марии Магдалины в Гефсимании совершил иерусалимский патриарх Дамиан в январе 1921 года.
В пути из Пекина в Иерусалим гроб Великой княгини дал трещину, оттуда пролилась благоуханная прозрачная жидкость. Тело же Великой княгини осталось нетленным. На могиле её совершились многие чудеса исцеленья.
Один из архиепископов рассказывал, что, будучи проездом в Иерусалиме, стоял он на молитве у гроба её. Вдруг раскрылась дверь и вошла женщина в белом покрывале. Она прошла вглубь и остановилась у иконы Святого ар-хангела Михаила. Когда она, указывая на икону, оглянулась, он узнал её. После чего видение исчезло.
Только в 1921 году, проводив тело тёти Эли и инокини Варвары
до места погребения, муж Саши вернулся в Читу. Он привёз ей маленькую стеклянную баночку с коричневым кри-сталлическим веществом. Запах напоминал мёд, полевые цветы и что-то ещё неуловимое,
неземное. Саша взяла в руки баночку, прижала к сердцу и закрыла глаза. Душа её успокоилась. Они с мужем, как смогли, исполнили последнее желание тёти Эли. Поднялась на табурет и поставила её у иконы, подаренной тётей Элей на прощание.
Перед отъездом из России, находясь уже в Крыму, княгиня Ида узнала от горничной Великой Княгини Ольги Фё-доровны, что она перед смертью просила прощение у неё за то, что не разрешила сыну жениться на княгине Иде, когда она носила под сердцем его дочь, Сашеньку.
В конце 1918 года, после капитуляции в первой Мировой войне, германские войска покинули оккупированные территории бывшей Российской империи. Территория временно перешла под контроль лояльных
к Белому движению союзников.
Члены Императорской фамилии, оставшиеся в живых, получили полную свободу передвижения. Великий Князь Александр, не дожидаясь отъезда из Крыма семьи, поспешил направиться в Париж. Вместе
со старшим сыном он покинул Ялту 11 декабря 1918 года на борту британского военного корабля. Намеревался принять участие в работе русской делегации в Парижской мирной конференции.
После провала его попыток убедить бывших союзников России –
помочь Белому движению в борьбе с большевизмом, он окончательно
и навсегда поселился во Франции.
От некогда богатых архивов в доме мало что осталось. «Пьяная
матросня» искала, прежде всего, драгоценности, а попадавшиеся
ей непонятные бумаги сжигались.
Несколько лет шло до Саши письмо княгини Иды с Крыма. Его привёз Павел, вместе с их другой почтой.
Мать Саши писала:
«Родная моя, мы в Крыму. Жара стоит ужасная. Готовимся к отъезду. Здесь с нами ещё несколько семей с детьми. Я очень сожалею, что не смогла убедить тебя. Лежу целыми днями под ворохом одеял, нервы не в порядке. Новая власть ведёт себя без всякого стеснения, ночь в полночь могут войти. Не получаю писем Эли. Очень волнуюсь за неё и за всех вас. Боюсь, что сбудется самое жестокое предска-
зание – мы действительно больше не увидимся. Рок судьбы преследует нас всех. Сердце сжимается от страха и боли за вас. Прости меня, родная моя доченька, за всё. Пусть Господь хранит нас всех и Россию. Целую и обни-маю вас всех. З.Ю.»
Уже не надеясь ни на что, известные дворянские фамилии покидали Россию, опасаясь расправы. Не нужно было быть провидцем,
чтобы догадаться: следующими на уничтожение будут дворянские
династии.

Была глубокая зимняя ночь. Небольшое село на берегу Онона застыло в кромешной тьме. Следователь, как он представился прислуге, ходил по прокуренной горнице большого купеческого дома, поскрипывая новенькими хромовыми сапогами с высокими голенищами.
– Я тебя последний раз спрашиваю: где, в каком месте твои хозяева запрятали ценности?– монотонно, почти по слогам, обращался он
к избитой до полусмерти Дуне.
В голове у неё шумело, до этого вопроса он со всей силы ударил её по уху. Она чувствовала, как к шее пробежала горячая струйка крови,
ей мучительно хотелось вытереть её. Но руки её были завёрнуты за спину и привязаны к спинке стула. Сломлен-ная, совершенно оглохшая
от побоев по голове, она силилась понять, что он говорит и не могла.
– Уведи её!
– В расход? – бодро уточнил подельник. Ему очень хотелось спать. Когда уставал от допроса «следователь», он сам бил женщину. Его «благородие» свои руки марать не хотел.
Услышав слово «расход», женщина встрепенулась. И вдруг заговорила, шепеляво и хрипло:
– Не убивайте, я скажу всё.
– Давай, давай говори уже, ты же хочешь жить? Ведь хочешь? Зачем тебе за чужое добро жизни лишаться? Ты при-слуга всего лишь, они тебя бросили, забыли попросту.
– Я покажу, где.– Ей хотелось на воздух, три дня в этой комнате,
задыхаясь от дыма и захлёбываясь собственной кровью, она уже не могла, казалось, и секунды терпеть здесь.
На улице серело. Ночь подходила к концу. Её вывели, набросив
на плечи чьё-то старое, в дырках от пуль, пальто. «Кого-то «в расход», наверное, в нём…» подумалось ей. Но, очу-мевшая от побоев, она даже не почувствовала страха.
Её толкнули прикладом в лёгкие сани, она упала лицом в солому. Сани дёрнулись и понеслись в сторону кладби-ща.
– Ну вот! – потирая руки, сказал человек с перевязанной головой. Матрёна не лгала нам. Машка-шарабан её и на предмет драгоценностей расколола, когда спасла от допроса. А потом её у меня из-под носа
увела.
– Они подружились с ней в Чите. Ей-то вообще какие-то бумаги нужны. Она – дочь того Распутина, который цар-ского отпрыска лечил.
И она ищет какую-то дочь одного из князей.
– Дочь?! Здесь?! Откуда бы она взялась?
– У, брат. Ты многого чего не знаешь, эта зараза расползлась по всей России. Теперь по спискам её ищут.
– В расход?
– Тебе лишь бы в расход. Деньги большие при них, золото, кольца, цацки всякие.
– Мы что, отдадим всё этой? – он кивнул на укутанную в тулуп женщину в санях, которые следовали за ними.
– Не нужен, говорит, ей клад, ей нужны бумаги и эта самая дочь,
которую она ищет, чтобы уничтожить.
– Зачем?
– Затем, что братья этой женщины убили её отца, она поклялась ему однажды, что отомстит тем, кто его того-этого.
– С мертвяком говорила?!
– Дурак, ты, батенька! Олух царя небесного!
– Когда раненого его однажды в больнице навещала, на него, оказывается, много покушений разных было.
– Чудны дела твои, Господи,– перекрестился рыжий, здоровый мужик. Со страхом он увидел, что подъехали на деревенское кладбище.
– А этого, которого вчера «оформили» в Чироне. Он-то что молчал?
– Молчал, молодец, вёл себя геройски. Ты зачем шомполами ему глаза выколол, он же ещё живой был!
– Так он смотрел с такой ненавистью, как будто я у него жену увёл.
Я ему говорю – « Женька, закрой глаза», – а он не отводит их и всё.
Он же меня узнал. Я на него столько лет пахал! Родственник этой,
по мужу, ну которую ищет Матрёна Распутина.
– Прислугу тоже, эту,– он кивнул в сторону пальто, туда же.
Женщина, не спавшая трое суток, спала на возке. Бледное её лицо при свете луны было как у мертвеца.
Рыжий перекрестился быстро и мелкими крестами.
– Свят, свят, чур, чур, меня.
– Дурак! – плюнул в его сторону «следователь».
– Вставай! Приехали.
Рыжий трепал женщину изо всех сил, но она не просыпалась.
Подошёл возница, плеснул ей в лицо жидкость, она встрепенулась, открыла глаза и сразу заплакала. Ноги в рва-ных сапогах замёрзли, она не могла на них ступать. Два человека, закинув винтовки за плечи, подхватили её под руки и поволокли между могилами.
– Всё. Здесь, – прохрипела она, с трудом ворочая распухшим языком.
Сразу же на входе стояло три чугунных отлитых памятника с решетками на открывающихся дверцах. На деревен-ском кладбище это были единственные памятники из чугуна.
Рыжий посветил спичкой.
– …девица Александра Александровна,– прочитал он.
– Это она! – услышал за спиной он голос дочери Распутина. Значит, правда умерла тогда. А ну, посмотри, дату смерти, – сказала она рыжему верзиле.
– А ты что командуешь здесь?– отодвинулся тот от памятника.
– Сейчас, Мария Григорьевна, подсветим, – нагнулся «следователь»
к памятнику, который был поменьше,– 18 декабря 1897 года.
– Не обманул ваш этот Евгений. Чего упирался? Сказал бы сразу
и живой бы остался.
– Планида его такая, – буркнул Рыжий, мордастый, с рябым лицом мужик.
– А на этих, махнул он в сторону ещё двух отлитых из чугуна памятника, надо читать.
– Читать и записать, – отрезала дочь Распутина.
– Так, растянул слова рыжий мужик, – пишите: Александр… скончался 04.01. 1913 года. И второй памятник: Фёкла, скончалась 02.02. 1912 года. И там, и там написано одинаково. «Мир праху твоему, папа (там мама) Прими по-следний сей подарок».
– Странно, задумалась Матрёна, – отлиты памятники на Путиловском заводе, сразу видно, что в Петрограде. Дочь умерла в 1897 году, кто памятники поставил? Странно всё это. Ну да ладно, увидим в бумагах.
Женщина в пальто с дырками от пуль стояла у памятника поменьше и что-то говорила.
– Ну, что она тут рассказала? – отрывисто спросил «следователь»?
– Говорит, здесь гроб и там всё и лежит.
– Я покойника трогать не буду, попятился мордатый рыжий мужик.
– Тогда езжай и вези тех, которые нам твоего Евгения сдали. Пусть берут ломы, лопаты, дрова погрузите тоже и будем раскапывать.
Я почему-то не думаю, что глубоко зарыли. Тем более, не могло сильно схватиться – земля не утрамбована, мёрз-лые комки.
– Предчувствие у меня такое, – увидев вопросительный взгляд Марии Распутиной, которая просила, чтобы назы-вали её Матрёной, –  предупредительно ответил он ей.
– А, этих, – почесал затылок рыжий, – я с ними не рассчитался тогда, думал, что больше не вернёмся, будут упи-раться.
– А то ты не знаешь, что в таких случаях следует делать, – засмеялся «следователь».
От этого смеха у Марии Распутиной по коже пробежал мороз. И она подумала:  «Такой красивый мужчина, брю-нет, бородка как смоль аккуратно брита, изящные манеры. Он холёный, ухоженный – дворянин, наверное, раз служит у Семёнова, но злой и жёсткий, от чего он такой? – размышление её прервали грубым толчком в спину. Мужик с ломом сказал:
– Уйди, барыня, а то ушибу ещё.
Чуть в стороне от могилы, лежал памятник, рядом с ним лежала женщина, которую допрашивали. Она была в од-ном платье на холоде.
– Прикрой пальто,– распорядился брюнет.
– Зачем?! – ощерив прокуренные зубы, ехидно спросил рыжий.
– Всё равно прикрой! – «следователь» понял, что женщина уже
не живая.
Вытащили гроб, который «хоронили» накануне, он был в цинковом ящике, сверху покрыт лаком. Дерево было оклеено тканью и ткань ещё была пропитана. Его действительно зарыли вчера.
– Иван, открывай, – сказал рыжий деревенскому местному мужику, которого привёз для раскопок. Бесшабашный мужик, нарочито изображая смелость, топором вскрыл гроб.
Все, кто стояли поодаль приблизились. Внутри гроб был обит белым атласом. Белое атласное покрывало с выши-тым золотом крестом лежало сверху, скрывая что-то внутри. Мужчины, молча, как на похоронах стояли кружком. Никто не решался открыть ткань.
Мария Распутина шагнула к гробу, нагнулась и резко за угол ткани сорвала саван.
Все ахнули. В гробу не было покойника. Внутри лежала резиновая ванна, а в ней была завёрнутая в ткань разная кухонная золотая и серебряная утварь, сверху тоже была укрыта такой же ванной.
– Смотрите хорошо, там должны быть бумаги,– нетерпеливо сказала Марочка.
– Ничего нет, барыня, – весело сказал Иван.
– А под другими памятниками?
– Нет. Там точно нет. Она сказал правду перед смертью,– крикнул
рыжий.
– Грузите это,– показал «следователь» на раскрытые баулы, рассмотрим в тепле. Уже все замёрзли.
– А вы, – обратился он к Ивану, – восстановите здесь. Закройте могилу и поставьте памятник. Он, не глядя, выта-щил из кармана две золотые монеты и бросил им в гроб, – это вам за работу и за молчание.
– Эту, – погрозил им плёткой с металлическим стержнем, рыжий, – чтобы туда же, и похоронили по-царски,– и, довольный своей циничной шуткой, заржал, как лошадь. Показывая частокол гнилых зубов, повернул поводья в сторону деревни.
В огромном доме – пятистенке они просмотрели все вещи, которые были найдены. Обнаружили залитые воском кольца, камни на дне чайников с загнутыми носами, в виде клюва. И одну единственную бумагу – Герб рода. Он был свёрнут трубочкой, в пергаментной бумаге
и вложен в узкий индийский золотой кувшин, с гнутой вензелем ручкой и усыпан камнями.
– Хороший улов! – потёр руки смуглый офицер, который до этого
не проронил ни слова.
– Основное добро где-то не здесь, – шепнула на ухо рыжему мужику Матрёна.
– Ну что ж, спасибо вам. Я нашла ту, кого мне было нужно и возвращаюсь на станцию.
– Отвези в целости и сохранности, – приказал «следователь», неразговорчивому офицеру.
– Спасибо, у меня своя охрана,– не волнуйтесь.
– Вы что-нибудь возьмёте на память? – кивнул брюнет, играя радушного хозяина, и кивнул Матрёне на стол с дра-гоценностями. Но глаза его оставались, как лезвие ножа, холодные и жёсткие.
– Нет. Спасибо, мне ничего не нужно, – слишком поспешно ответила она. Мы поедем.
– Слушай, «вашебродие», а может её того,– он провёл ладонью
по горлу.
– От «самого»,– он поднял указательный палец вверх, – прислали
записку, чтобы ни один волос не упал с её головы, вот тебе и «того».
– А нас не будет преследовать покойник за это золото?
– Ты мистик, оказывается. Не знал.
– Нам в Харбине за всё это дадут неплохие деньги.
– Всё, давай веди коней. Пора.
Когда «господа офицеры», как они их называли, скрылись за поворотом, Иван кивнул работнику, который всю жизнь жил у них за родственника и выполнял всю работу по дому.
– А ну приподнимем, давай, – сказал он, показывая на гроб.
– Пни его просто ногами в яму и дело с концом, – перекрестился тот.
– Я кому говорю, давай поднимем, – грозно рыкнул Иван на Василия.
Тот подошёл, взял за ручку с торца и еле-еле приподнял вместе
с Иваном гроб.
– Теперь чуешь?
– Ничего не чую.
– Тяжелый гроб-то – кумекаешь?
– И чо? Он же дубовый, а внутри жалезный.
– «Жалезный», сам ты «жалезный», ворчал Иван. Подай выдергу, пока никого нет.
Васька быстро подал Ивану гвоздодёр. Тот с нескольких сторон
приподнял сбоку доски.
– Я чё говорил, что тяжелый, – в отверстие они увидели второе
дно у гроба.
– Давай ближе подгоняй сани.
Быстро сносили в сани большие тяжелые кожаные сумы. Внутри приятно звенело. Ни с чем несравнимым был этот звон, действовал,
как музыка на Ивана.
– Ну, я поехал, а ты здесь всё сделай и приходи. Иван запрыгнул
в сани и с места рванул в сторону своей избы.
Василий, когда остался один, порядком струсил. Волосы дыбом стояли на голове, когда он волоком тащил жен-щину на пальто и сбрасывал в яму, потом сел и ногами сдвинул на неё гроб, который тупо упал в могилу.
«Чего восстанавливать-то? Не было же покойника, – забрасывая
быстро яму комками земли», – бубнил Василий. В деревне его считали не совсем «здоровым на голову» и с ним никто не общался. Он несколько раз попытался поднять чугунный памятник, но не смог. Махнув
на него рукой, бросил эту затею. Взял лопату, лом и пошёл домой.
– Эй! – кому говорят! – Стой!
Василий со страхом оглянулся, хотел перекреститься, ему со страху померещилось, что это та женщина, которую он сбросил в могилу, бежит за ним.
– Чтоб счас тебя тут не было. Поганая твоя душа! Могилы зорить…
Женщина взвыла ещё громче.
– А ты их тут хоронил?! Отец, мать у тебя тут лежат? Не было у тебя, поганца, ни отца, ни матери! Ты не человек! У какого человека духу хватит на энто?!
Это была бывшая прислуга из того дома, откуда «хоронили» гроб
и ставили памятники. Она следила за домом и убиралась обычно на могилах родственников на Родительский день. Она налетела на него
с деревянной скалкой, – колотила его по плечам, по груди, по голове.
– Да отцепись ты, бабка!– взревел Василий, – мне приказали,
я делаю. Нужны мне ваши покойники!
– О-о-о! Разрази его Господь на этом месте, не пожалей!
Она подскочила к Василию и начала его бить по спине.
– Не-ет! Ты так не уйдёшь! – кинулась она опять на мужика. Ты отсель так не уйдёшь. Ты ответишь! Ты перед всем миром ответишь! Кто приказал? Кто? – вцепилась Бабка Дарья в рукав мужика.
Из-за большого тополя вышел ещё один работник Ивана, моложе
этого и лучше одет. В руке у него был топор. Это Иван услышал шум
и отправил помощь.
– Ты посмотри, – обрадовался Васюха,– палками машут, наскочили сзади!
– В чем дело, граждане подкулачники? – Мы ведём на кладбище
работы по распоряжению санаспидстана, – закричал молодой, однаж-
ды услышав где-то это мудрёное слово.
Незнакомое слово показалось бабке Дарье издевательством.
– Какой ишшо сам-аспид-сатана?! Над старухой измываться надумали!
И она, угрожая большой деревянной скалкой, пошла на молодого
мужика.
– Кары на вас нету! А ты меня топором не пужай! Брось топор,
говорю!
– Отстань, баба Даша, не доводи до греха. Мы тут приказ начальства сполням!
– Не шшурься. Ты мне не шшурься! Ишь, шуренниш тут свои бесстыжие глаза! Чё натворили–то, чё наитворили, памятник завалили,
всё перебуторили! А ну марш отседова!
Мужики трусцой побежали от бабы Дарьи под гору.
Баба Даша плакала. Попыталась поднять чугунный памятник и не смогла.
Плача и проклиная аспидов, пошла домой.
– Чё, струсил-то, побежал? Порешить её надо было топором и дело с концом!
– Тебе Иван сейчас – «порешит», а то ты не знаешь, как он скор
на расправу!
Мужики, качая головами, зашагали к дому Ивана.
Вскоре они исчезли из села. Их больше никто никогда не видел.
Говорили разное люди, что сбежали в Маньчжурию, другие говорили, что в лесу сгинули.

Когда Павел и Исидор на поезде уехали сопровождать тела убитых родственников, Александра места себе не находила.
Доверенный человек мужа сообщил ей при встрече в Чите, что памятник, который они установили с Евгением и Николаем, уже отдельно лежит на земле. А цинковый ящик, в котором он был, валяется сломанный и весь иско-рёженный не далеко от ограды кладбища. Накануне были чужие люди в селе и по селу ходили разные слухи.
Из дома родственников мужа бесследно исчезла Дуня, кормилица
их детей. А так же рассказал, что их родственника Евгения, который устанавливал памятники, нашли в соседнем селе за рекой изуродованного, с выколотыми глазами.
Исидор долго уговаривал Александру уехать, но она категорически отказалась.
Они поселились не далеко от границы с Китаем, в селе.
Всё, что было в хозяйстве, которым управляли в их отсутствие,
они сдали в коллективное хозяйство. Даже дорогих английских скакунов, партию, которых Исидор привёз нака-нуне революции, забрали.
Новая власть приговорила их на мясо.
Когда красивых, умных животных прогоняли по узкому проходу
на забой, они плакали. Слёзы из глаз капали прямо в пыль. И люди, собравшиеся посмотреть на красавцев, тоже плакали. Мясо отказались после этого брать и есть.

Шли трудные тридцатые годы. В тридцать третьем году почему-то снова начались поиски царских драгоценностей.
Родственник Хрисанф, Георгиевский кавалер, который был старостой церкви, переписал всех членов семьи Алек-сандры в Забайкалье. Исправил в Церковных книгах года рождения – вписал их в другие семьи.
Фамилии и имена изменил, а так же имена их детей. Все успокоились, думали, что их не найдут. Всё смешалось в России, всё переменилось
с ног на голову.

Ночь была тёмной. На душе у Александры было тревожно. С вечера, дождавшись всех детей, она прилегла. Но да-леко за полночь в дверь сильно забарабанили чем-то тяжёлым. Накинув тёплый халат, она по блестящей лакиро-ванной лестнице, по ковровой дорожке спустилась вниз, но дверь уже выбивали прикладами.
Остановившись, бледная, ещё не понимая, что происходит, она увидела чужих людей, ввалившихся в проём вы-битой двери.
– В чем дело? Кто вы, почему не дождались, когда я открою, зачем ломать дверь? Договорить она не успела: злоб-ный окрик и одновременно удар по голове свалил её с ног. Она, плача, не понимая от шума и звона в ушах, что же происходит, отодвигалась к стене, прикрываясь руками. «Господи, что же это, – кошмарный сон или явь»?– дума-ла она. Дети, испуганно плача, спустились почти раздетые из верхних спален
и обступили мать.
Увидев кровь на лице и руках, Александра хотела вытереть, но ей не дали. Эти грубые люди даже шагу ступить по дому не дали, чтобы взять платок.
– Стоять, пристрелю, кулацкая морда – орал грязный незнакомый
человек с заплывшим от постоянной пьянки лицом.
– Объясните, что вам нужно от нас, мы же всё, что у нас было, мы сами сдали, – пытался говорить спустившийся со своей половины,
Исидор. Он подошёл к жене, чтобы помочь ей и закрыл её собой.
– Разнарядка с района о переселении вас и ещё двух семей в Тайгу.
– Куда?!– ужаснулась Александра,– у нас же девять детей.
Чужие обросшие люди всё бросали в доме и били. Маленькие дети
в голос заплакали. Это очень сильно разозлило приезжих. Один рыжий с большими жирными и грязными руками открыл подполье и велел всем  спускаться туда. Исидор спросил, кто у них старший и с негодованием произнёс:
– Товарищи, уважаемые, побойтесь Бога, ведь маленькие дети, вы же разумные люди, мы законопослушные но-вой власти, вы же сами отцы… Договорить он не успел, его никто не собирался слушать, ему не дали:
– А ну не разговаривать, марш во двор, ничего с собой не брать… Черный, похожий на цыгана, с бородой клином человек вырвал у Исидора френч, в котором он проводил в школе занятия. И начал выталкивать его прикладом во двор. По дороге он ему сказал:
– Если отдашь по-хорошему то, что я ищу, то будешь жить. Если нет – сгорите вместе со своим выводком все, до последнего романовского
корешка.
Сердце Саши, от этих слов чуть не остановилось.
– Не волнуйся, – обернулся муж к Александре, – я сейчас всё выясню у председателя и вернусь. Береги детей, я обязательно скоро вернусь. Ударом приклада в спину его свалили с высокого крыльца. В темноте Александра от слёз и заливавшей глаза крови, ничего не видела. В это время «рыжий» броском начал сталкивать всех детей в подполье, заставляя мать кричать имена и ставя крестики в списке. – Александр, Мария, –
сквозь слезы произносила она, с болью и стоном,– Наталья, Иван,
Августа, Анастасия, Николай, Татьяна, Ольга. – чувствуя всем своим материнским, любящим сердцем, что она в этот момент приговаривает своих родных, любимых детей на великое мученичество.
– Теперь сама полезешь, или тебе помочь? – злобно, неизвестно
за что злясь на этих добрых, чистых, по-домашнему одетых людей орал «рыжий». Ненависть захлестывала его на всю эту благополучно живущую чистую семью. Всегда стройная и гибкая, как девушка, спустилась Саша по дере-вянным ступеням в глубокое подполье, где в голос плакали малые дети и сухим огнём обиды горели глаза взрос-лых её несчастных детей.
– Ничего, успокойтесь, папа сейчас разберётся. Это ошибка, мы
всё сдали. Мы законопослушные граждане, ничего плохого никому мы не сделали и грех на нас так кричать.
– Да как вы смеете так обращаться с детьми и женщиной? Доченька, как вы… – услышали они голос престарелого родственника мужа, который из-за болезни ног пришёл позднее.
Дедушка спал в дальней комнате дома и не понимал, что происходит. Он был большого роста, тучный, стоял у края подполья и заглядывал
в тёмный провал, но ничего не мог рассмотреть. Только слышал всхлипы, стоны и плач детей. Некоторые порани-лись при падении в глубокое подполье.
– Дедушка, идите, ложитесь, не вставайте, вам же тяжело и не говорите с ними, – пыталась успокоить деда Алек-сандра, подойдя к проёму подполья. Удар сзади свалил деда, большое тучное тело деда не входило в отверстие, его забивали туда дружно прикладами пришедшие изверги. Три дня просидели они с мёртвым дедом в подполье. Сняв с себя халат, Саша укрывала тесно прижавшихся к ней малышей. Наверху ходили люди, слышался грохот разбитой посуды, пахло сивушным запахом самогонки и дымом самосада. Топот и грохот был бесконечным. Что не забрали и не унесли или не смогли унести, погромщики тут же разбивали и жгли.
Александра прижала к себе детей и молила Бога, чтобы всё это быстрее закончилось.
Неизвестность, судьба мужа, разлагающийся труп деда, трясущиеся от холода и голода дети сделали её за эти две ночи седой. На третью ночь подполье открыли. Голос сверху приказал вылезать. С трудом превозмогая боль в го-лове, она помогала голодным, еле живым детям выйти. И они с трудом поднялись, щурясь от дневного света, по деревянной лестнице наверх.
На улице стояли подводы, жители села собрались вокруг, кто подавал молоко, кто хлеб, яйца. Дети, ослабленные, с трудом разжимая губы, жевали и пили. Маленькая Августа была совсем слабая, её на руках держала старшая дочь Анастасия, отпаивая принесенным кем-то куриным бульоном. Александра спрашивала всех о муже, но никто ничего не знал. Исидора знали все, но судьба его никому не была известна. К полуночи подводы тронулись в путь. Александра просила односельчан,– похоронить деда и сказать мужу, что их увезли. Жители села плакали, прово-жая их, крестили, несли на дорогу кто что мог: теплые вещи, хлеб, молоко и разную еду. Эта дорога до ближайшей железнодорожной станции была нескончаемой, полной унижения и издевательств пьяных охранников. Непере-даваемо трудной была она и от морального и физического бессилия и безысходности.
Грузили их в «теплушки», – холодные, с голыми дощатыми стенками в дыры, в которые свистел ветер, без разбору и «битком». Корявыми большими буквами чёрной краской было написано на забитых грубыми досками отверсти-ях: «Спецгруз».

«Боже мой, вразуми тех, кто не ведает, что творит»,– пересохшими губами читала молитву Александра так же, как когда-то молилась тётя Эля. Матери плакали, звали по имени своих детей, дети кричали навзрыд, искали своих матерей. Казалось, что ад кромешный спустился на нашу бедную, грешную землю, которая много десятков лет не знала покоя.
– Господи, – шептала Александра,– за что, за какие грехи такое испытание людям? Вразуми, Господи, гонителей наших.
Товарный вагон не открывали до самого Иркутска. Невозможно представить себе ещё более омерзительного зре-лища, которое творилось там. Вагон загнали в тупик. Когда оторвали доски и открыли двери, мёртвые падали, жи-вые завидовали им, потому, что их ожидала ужасная жизнь, хуже смерти. Александра на стоянке хватилась
в очередной раз искать детей по составу. Оказалось, что детей не было. Откликнулась только четверо.
Мучительна неизвестность. Она отнимает силы, разум, а страх
потерять детей доводит до отчаянья. Жить не хотелось. Заломив до боли пальцы, Александра застонала, утопив лицо в полушалок. Слез больше не было. Теплушки охранялись вооруженными людьми. После всех мытарств и перегонов, стоянок, холода и жажды в совершенной тесноте
и духоте остановились наконец-то в Томске.
Им приказали сгрузиться и возвращаться, якобы произошла ошибка и их необходимо вернуть на станцию Тайга. Ничего не объясняя им, велели ждать. Их должны были отправить обратно проходящим составом. Потом погру-зить на баржи и везти куда-то дальше, на поселение по реке Енисей. Люди рассказывали, что от перегруза баржи, бывало, уходили под воду. Никто не спасал тонущих людей. Как же нужно было ненавидеть население России, чтобы так жестоко и безжалостно обращаться со своим народом! Оставив детей на вокзале в Томске, Александра пошла в город. Детей нужно было накормить, поменять вещи, которые были на ней, на продукты.
– С этого места ни шагу никуда, пожалуйста, ждать меня, пока не приду. С чужими людьми никуда не ходить, – наказала строго она
детям и с разрешения земляка-охранника, который сочувствовал ей, ушла на местный базар.
На вокзале поднялась суматоха. Ловили беспризорных детей, отставших от поезда, от таких же родителей, как и все, –  голодных и оборванных детей.
– Кто вы такие? – поймав троих малышей за руки, строго спросила женщина в красной косынке.
Мария спряталась за спину сидящей полной женщины,– она боялась, что её тоже схватят. Детей погрузили на брички и повезли. Мария бежала рядом, пока ринувшаяся толпа к поезду надолго не отсекла её от бричек. Всё перегородили какие-то сумки, мешки, плетеные чемоданы. Когда вернулась Александра и зареванная Мария встретила её одна, без детей, ей стало плохо. Напряжение последних недель и голод совершенно вымотали её и выбили из колеи. Голова закружилась, она потеряла сознание.
Сквозь полумрак бессознательного состояния она слышала только одно – единственное, бесконечно повторяю-щееся слово: тиф, тиф, тиф… Её привезли в какой-то барак, где на полу, на старых, набитых соломой матрацах ле-жали люди. Резкий запах хлора и ещё какой-то примеси неприятно выедал глаза, выжимая слёзы из глаз.
Мария не отставала от матери, она боялась потеряться.
Сердобольная, старая женщина с крестиком на шее, охая и вздыхая от её рассказов, не могла оставить в хаосе смерти ребёнка и увела её домой. Красивые волосы Александры грубо, оставляя косые полосы,
состригли большими, черными, для стрижки баран, ножницами. Потом замели на дощечку и бросили вместе с одеждой на разложенный в камнях костер. Она, повторив судьбу своей матери, потеряла ещё и ребёнка.
Когда она лежала без сознания, над ней наклонилась женщина в белых одеждах и тихо произнесла: «Санюшка, родная, всё будет хорошо, ты сильная – помни это, что ты нужна детям – ангелы-хранители с тобой».
Очнулась она вечером, через три дня и попросила пить. На ней было надето серое солдатское, грубое белье – большая рубаха и кальсоны внизу со скрученными верёвочками для завязывания.
Сердобольная санитарка подала в алюминиевой кружке воду. Температура у неё не поднималась ни разу. Врач, осмотрев её, сказал, что она здорова и тифом не больна.
Её отвели под руки из тифозного барака в карантинный блок рядом. Внутренне опустошенная, с черными кругами под глазами, наголо побритая, с коростами от резаных ран на голове, не похожая на прежнюю первую красавицу, Александра Александровна отрешенно смотрела
в открытые ворота на небо. Её будто пропустили через мясорубку –
сил не было даже думать. Слезы все иссякли.
Казалось, жизнь развернулась от неё другой стороной. Семья, муж, дети, быт, всё утрачено за несколько дней, повернулось прямо противоположно. Она была совершенно одинокая в чужом городе. И находилась в глубокой депрессии. Ни мужа, ни детей, одна дочь Мария. Имя она ей дала в честь бабушки Минни. Где они все сейчас, живы ли?
Если бы месяц назад ей сказали, что она будет лежать в сарае на соломенном матрасе в чужом городе, она бы ни за что не поверила. Дочь Мария держала мать за руку и горько, навзрыд плакала. Слёзы капали ей на грудь, на ли-цо, выражение которого было неподвижно.
В таком состоянии Саша находилась здесь на соломенном матрасе неделю. Сильный фамильный внутренний стержень, воспитание, которое дали ей дядя Серж и тётя Эля, и материнский инстинкт подняли
её со смертного одра.
На сей раз женщина в серебряных одеждах с картины из Зимнего дворца, которую она часто рассматривала, бы-вая там, не смогла
дождаться её.

После разных хождений по кабинетам, учреждениям, после того, как она поднялась и сила характера заставила её бороться, Александра вдруг поняла, что она ничего ни у кого не добьется. Полное равнодушие к судьбе всех лю-дей России.
После относительного выздоровления их подсадили с дочерью на теплушку и отправили на станцию Тайга на по-селение. Никому не было дела до них. Где-то страх, а где-то и полное равнодушие к происходящему. Таких траги-ческих судеб в России были миллионы.
Долго искала Александра след пропавших без вести детей. Но таких обездоленных было много. Тем более, что малые дети могли помнить только имя, а фамилию же сказать не могли. Говорили, что ту партию детей, которых отловили на станции в Томске, отправили в Казахстан.
Без денег, без продуктов, а вскоре наступила зима, не могла она броситься тогда неизвестно куда, да и не вольна она была принимать такие решения.
Александру сослали на Енисей. Когда она была без сознания, то бредила на французском языке. Человек, кото-рому подчинялось всё это хозяйство, вдруг услышал её. Он сам хорошо говорил на французском языке.
Он не признался ей, кто он и откуда. Просто помог ей избежать быть утопленной в барже или расстрелянной в овраге. Не слушая ничьих доводов, сам оформил бумаги, принёс их старшему конвоя и отправил Александру и оставшуюся единственную дочь Марию, на поселение. «Может быть, – теплилась у неё надежда, – детей отправи-ли в Читу?»

Ей изменили место поселения, – кто-то хлопотал за них. Вернулись они с Марией и добрались до Читы спустя не-сколько лет. Александре каким-то чудом разрешили выехать на поселение в одно из сёл Забайкалья, куда она и стремилась всё это время всей душой.
Их подсаживали сердобольные начальники станций на проходящие «теплушки-телятники». С тяжелым сердцем, постаревшая за несколько лет, потерявшая восемь детей и мужа, возвращалась Александра в Читу. Как же была она рада, когда встретилась там со своими случайно уцелевшими детьми. Но их было всего пятеро. Остальные трое так и исчезли бесследно.
Но и это было чудо, что добрые люди, которые попадались на пути её детей, помогли им выжить. Мужа она так больше и не увидела никогда.
Не далеко от того села, где стоят чугунные памятники, в соседнем селе за двенадцать километров, им разрешили жить на поселении.
Односельчане рассказывали, что вскоре, как их выслали, к Ивану ночью приезжали тот рыжий и чёрный с бородой клином офицер. После того, как они его избили, а сына подвесили за нос, Иван отдал им золото. Они уже подце-пили мальчика за нос и поставили на стул – воткнули в ноздрю крюк от безмена, которым взвешивают мясо, Иван молчал.
Как только рыжий хотел выбить стул с потерявшего сознание сына, он им сразу же рассказал всё про драгоценно-сти из «гроба». А потом повёл их к месту, где прятал найденное и отдал. При этом выл от злости и жадности так, что сбежалась вся деревня. Они отхлестали его нагайками и ускакали на лошадях вдоль реки в сторону границы. Переходили, говорят, границу туда– сюда легко, через Олочи.
Прошли годы. В Забайкальских сёлах обжились и прижились известные династии России, которые не захотели покинуть родину: Бородины, Дашковы-Воронцовы, Пешковы, Усовы, Романовы, Голицыны, Лобановы Ростовские и их большая родня. Они выехали во время революции из столицы, чтобы укрыться на окраинах России от своих беспощадных гонителей. Многих из них репрессировали во время паспортизации, а кто-то чудом уцелел.
Однажды Александра была на поминках у родственницы мужа.
И вдруг, подняв глаза, она увидела своё кольцо на руке внучки Ивана. Кольцо с голубым бриллиантом, которое ей подарила мать, княгиня Ида.
В глазах у Александры потемнело. Большой голубой редкий бриллиант красовался на руке доярки колхоза, цены ему она, конечно, не знала. «Траур» под ногтями и редкий голубой бриллиант на пальце деревенской женщи-ны  выглядели как насмешка чёрных сил Антихриста.
Еле-еле дошла Александра до дома. Она только там дала волю слезам. «Привет из прошлого» снял воспитанный тормоз дворянской сдержанности. И дал волю слезам простой русской женщины. Она вдруг
с горечью осознала весь ад кромешный, который она и её семья прошли на земле.
В деревне сочиняли разные легенды о чугунных литых памятниках на сельском кладбище. Легенды придумывает, пересказывает уже
не одно поколение жителей этого села.

Однажды Александра рассматривала старинную икону, которую чудом нашла её дочь Анастасия.
Анастасия рассказывала, что долго не могла заснуть в новогоднюю ночь. Печь она истопила поздно и сейчас, лежа на железной кровати, смотрела на прыгающие по стене блики от приоткрытой дверцы, догорающих березовых головешек.
Вот и осталась она одна – одинёшенька, дети разъехались кто куда. «Совсем как эта головёшка берёзовая, скоро догорю…» – подумала она. Все дети выросли, жить бы да радоваться. Но и невзгоды, оказалось, тоже росли вме-сте с детьми. То одно, то другое – нет душе покоя. Она встала с кровати, помолилась перед иконами, одна из ко-торых была та, которой её благословила мать, когда она выходила замуж.
– Господи, да что же это со мной? – снова встала она у икон. – Какое-то волнение напало.
Сердце не болит, но то медленно стучит, а то быстро – быстро в груди так и заходится. Предчувствие её никогда не обманывало. Что-то случилось или должно случиться. У женщин их семьи всегда так было – мощная интуиция, переданная от поколений и подкреплённая энергетикой живущих. Что же делать?
– Так бы взяла и убежала куда-нибудь,– вслух сказала она. Сердце совершенно не на месте. Прямо выпрыгивает из груди. Может, что у детей произошло,– подумала она и перекрестилась, отгоняя нехорошие мысли. Огня на уг-лях уже не видно. Она привычным движением толкнула круглую металлическую ручку дверцы печки и загрубев-шими от работы пальцами открыла её. В лицо пахнуло жаром нагоревших раскаленных углей.
– Можно закрыть трубу. Печка добрая, будет держать тепло в избе
до утра.
Она всегда разговаривала сама с собой, с тех пор, как осталась одна. Подошла и ладонью резко задвинула трубу внутрь горячих беленых кирпичей. Проделывала она эти движения в своей жизни сотни тысяч раз. А вот сейчас почему-то внимание её заострялось на каждой
мелочи. Раньше доведенные до автоматизма движения даже и не улавливало сознание, всё это происходило где-то там – на подсознательном уровне. 
Все готовились к Новому году, пекли вафли и на перехват вставали в очередь за старинной бабушкиной вафель-ницей. Листами выносили котлеты, пельмени на мороз. Она тоже это делала по старой привычке.
– Кто без детей один мучается, а я вырастила четверых и осталась совсем ни кому не нужная и покинутая. Одна на праздник, все живут в городе. Так, разговаривая сама с собой, встала она снова у старинной иконы святого Луки, которой её благословила на замужество мать Александра.
Под конец молитвы о своей нелёгкой жизни, горечь одиночества её совсем привела в отчаянье и обида захлест-нула так, что она разрыдалась. Наплакавшись досыта в подушку, она крепко уснула и не слышала, как в двена-дцать часов стреляли в воздух из дробовика. Это соседские парни, наскоро проглотив стопочку, выбегали в огра-ду, на ходу
дожевывая щепотку кислой капусты, давали салют в честь прихода Нового года. К утру, часов в пять, она просну-лась в предчувствии того,
что что-то изменилось. Перед глазами рассеивался какой-то дивный свет. И она сразу вспомнила сон.
… Вдруг женщина в белых одеждах, с бусами из жемчуга в руках проявилась, как из воздуха. Она приблизилась к ней. Анастасия близко рассмотрела её небесного цвета глаза. В одном из них была маленькая родинка. Глаза её были добрые, чистые и смотрели с любовью и нежностью, она видела когда-то эти глаза. Да, она помнила их с детства
и хорошо знала их, даже помнит, как эта женщина брала её на руки, совсем маленькую. Она привозила сладости и игрушки. И вдруг Анастасия «услышала», о чем она ей говорит. Но вот движения губ не было.
В этом она может поклясться хоть на чем. Она сказал ей:
– В старом клубе под крыльцом в переднем углу крытой террасы найдёшь икону. Она из церкви, которая сгорела. Сохрани её и передай младшей дочери, а та своей младшей дочери и так до седьмого колена. Спи спокойно, а утром вспомнишь мой наказ и исполни его сразу же.
Анастасия села на кровати. Было такое впечатление, что слова ещё остались здесь, они висят в воздухе. Вот толь-ко что этот голос отзвучал у неё в ушах, а тембр этого удивительного голоса не затихает, а постепенно ослабевает. Воздух у кровати благоухал мёдом, травами и ещё чем-то неземным.
Она сняла с печки тёплые, нагревшиеся и просохшие за ночь валенки. И, одевшись, вышла во двор. Было темно, в деревне стояла тишина. После новогодней ночи объевшиеся собаки забились в конуры, даже выстрелы не смогли их выгнать из тёплых нагретых домиков. Они не лаяли. «Скрип-скрип»,– громко скрипели подшитые валенки. По выпавшему ночью белому нетронутому снегу она с ликующей душой шла к старому большому купеческому пяти-стенку, который теперь был сельским клубом. Деревенское кладбище, которое раньше было на пригорке, в сто-роне от села, теперь оказалось как раз посередине.
Два больших чугунных памятника возвышались с краю и один поменьше, у которого уцелело основание и крест. Вокруг построили избы. Село теперь  продвинулось на гору. Это было как раз то самое кладбище, где рядом стоя-ла церковь. Однажды ночью её подожгли, под утро она вдруг запылала со всех сторон. Люди бежали на пожар, кто в чём. Мужики в белых кальсонах с вязками на щиколотках и бабы в исподних юбках тушили пожар, размазы-вая слезы и копоть по лицу, носили из ближних огородов, с колодцев вёдрами воду, а это далеко и долго. Пыта-лись тушить, но безрезультатно – церковь сгорела дотла. Одна печка ещё долго сиротливо стояла на пепелище. Потом люди растащили кирпичи.
А вот иконы смелые люди выносили или подавали в окна тем, кто руки протягивал. И после этого их попрятали, кто куда, кто дома, а которые ещё боялись, так иконы прятали на стороне, где придётся, вне дома.
Анастасия подошла к старому дому. Прислушалась – тишина была такая, прямо до звона в ушах. Она чувствовала, как на душе было
необыкновенно хорошо. Двух досок, обивающих с двух сторон крыльцо, не было. Она прошла внутрь. В носу сра-зу защекотало от старой пыли. Она прошла, чуть пригнувшись, под высокой террасой. В кромешной тьме Анаста-сия нащупала в переднем углу, за доской, тряпку. Аккуратно вытащила икону. Прижала её к себе, при этом сердце бешено колотилось о грудную клетку.
– Сейчас. Моя ты хорошая, пойдём домой. А то ты здесь в одиночестве, как и я, горемычная...
Она быстро зашагала в сторону дома. Только теперь она поняла,
что прошла под террасу, которая была около метра высотой от земли,
не наклонившись.
К стоящему на пути кладбищу жители деревни так привыкли, что давно уже не боялись ходить рядом ни днём, ни ночью. Чуть ниже погоста стоит огромных размеров тополь. Кругом сколько тополей не высаживали, все сразу по-гибали, а ему ничего не делается. Под ним молодые влюблённые даже назначают свидание. Кому надо украдкой пообщаться, тоже туда приходят. Она не помнит, как дошла, прямо как на крыльях долетела и не заметила ни хо-лода, ни ям, как во сне. Когда пришла домой, быстро закрыла дверь. Разделась, сняла валенки, привычно хлопну-ла их один о другой. Потом положила на русскую печку.
С волнением, развернула старую, почти истлевшую, рассыпавшуюся
в руках холстину. При свете лампочки на неё смотрели ясные добрые глаза Иисуса Христа. Необыкновенный взгляд, который проникал в сознание
и умиротворял душу. Это был именно тот лик, который она видела
во сне. Рука сама, сложившись в три перста, пошла на лоб. Анастасия перекрестилась и начала с какой-то легко-стью и необычайной прилежностью молиться перед этой иконой.
Слова молитв сами, казалось, шли из груди. Никогда, ни до этого, ни после она не испытывала ничего подобного. Икона так хорошо сохранилась, как будто и не лежала она более пятидесяти лет под террасой. Мать Анастасии, Александра, пришла к ней утром рано. Когда вместе с клубами морозного воздуха зашла в дом, то первым делом спросила:
– Ты что, занавески новые повесила? У тебя светлее стало. Хорошо как-то.
– Да нет, те же занавески,– неуверенно осматривалась дочь.
Ставя угощение на стол, Анастасия, нетерпеливо посматривала на мать. Ей так захотелось рассказать ей всё, что с ней произошло. Потом, не выдержав, она взяла мать за руку и повела в передний угол зала. Александра, как будто чувствуя, куда её ведут, сложила три перста, и подошла в угол со словами:
– Ну давай помолимся… Я дома сегодня утром уже поблагодарила Господа нашего и за все милости, которые он нам, не разумным, за всех посылает.
С этими словами она подняла глаза на образа, стоявшие в углу на треугольном домашнем иконостасе, и лицо её посветлело, а её глаза небесного цвета удивленно округлились. Она до того была поражена, что от волнения не сразу могла слово вымолвить. Она не верила своим глазам. Наконец, произнесла такую фразу, что уже Анастасия всплеснула руками от удивления и необыкновенного волнения и схватилась за сердце.
– Боже милостивый, уж не сплю ли я? Это же икона из церкви. Я ходила и молилась у неё. Она же мне в этой жиз-ни так помогала! С этими словами, взяв икону в руки, она со слезами прижалась губами к руке образа Христа, по-даренного ей на прощание тётей Элей, перед самой моей посадкой в вагон. Анастасия, не выдержав такой радо-сти, тоже расплакалась. Они обнялись и поплакали вместе. Потом мать, помолившись у любимой иконы, пришла пить чай. Анастасия рассказала ей про свой необычный сон. И про ночное путешествие. И про женщину в белых одеждах и то, что во сне ей было сказано.
– Всё, о чем попросишь у этой иконы, удивительным образом исполняется. И здоровье Господь дает, и долголе-тие, и детей хранит. Береги её и передай Марии. Я вот хорошо уже не помню, но мне мой родственник рассказы-вал, что они в эту церковь свои иконы из дома передавали, когда гегемон пришел. И вся эта война началась. Они думали, что там сохраннее будет. Вот церковь-то и подожгли в ту ночь. А то, что подожгли, это точно известно, доподлинно. Иконы люди из огня выносили,
и кто – куда с ними бежал. Она ещё долго рассказывала, вздыхая и вытирая слёзы кончиком белого платка.
– А эта икона моего ангела тёти Эли уцелела. Она подошла, взяла икону в руки и ещё долго рассматривала её.
Вдруг из-под деревянной планки, которая держала основание иконы, выпал на пол листок. Она подняла его, удивлённо посмотрела на дочь
и медленно развернула.
Она снова и снова начинала читать и бралась за сердце. Это было письмо ей, почерк она знала очень хорошо. У неё были письма, написанные тем же почерком. Имена ей показались знакомыми. Она знала эти острые высокие буквы. Александра, в страшном волнении читала послание, которое пришло к ней через призму времён. Она пла-кала, целовала этот старый пожелтевший листок, читала и перечитывала ещё
и ещё раз письмо своего ангела тёти Эли:
«Моя милая Санюшка!
Я не могу выразить, как ужасно я переживаю, что ты уехала! Говорить с тобой было таким утешением! И за тех, кто здесь, я тоже переживаю, ведь каждая маленькая деталь проливает дополнительный свет и яснее судишь, когда мы все вместе. Это огромное утешение –
и сердцем, и головой, а также благодаря своему житейскому опыту чувствуешь верную ноту. Она, возможно, напишет тебе о своих впечатлениях  тоже, я думаю.
Так вот, после того как ты уехала, моя телеграмма, которую я отправила на следующий день, была проникнута чувством, что наступило некоторое затишье, в котором всё видится яснее. У нас был длинный разговор во время прогулки с Ники, и я добралась до сути. В результате – то же самое впечатление, что и из предыдущих разговоров, только совершенно новым было то, что он сказал: очень хотел бы видеть тебя, так как эти беседы, проникнутые глубокой верой и утешением, были бы благом для тебя в твоей скорби. Когда я затем сказала:
“Почему ты не сделал этого?” — “Бедняга стесняется говорить при таком множестве народа...” Мое впечатление – он не хочет никого вводить в заблуждение. Был ли это тот человек, который хотел, чтобы это было перед всеми? Осталось неясным. “Если бы я поступил иначе...” Я сказала, что думала тогда: что, конечно, нет ничего плохого
в том, что он хотел встретиться с интересным человеком (как говорят немцы – не придворным), без положения. Человек может быть приглашен с другими, и нет ничего плохого в том, что Император разговаривает с простым человеком. Чем больше он видится с людьми, тем лучше, (но) это может иметь роковые последствия, если он окружен тайной. Так трудно пересказывать разговоры и вспоминать дословно, что было сказано, но это по поводу смысла нашего разговора. Совершенно ясно, что их вынудили. Но кто именно? Кто? Из любви ли к интригам или просто – из любви к тайне? Я не могу разобраться в этом, но у меня ощущение, что всё, что говорит Ники – правда. Но существует еще нечто такое, чего никто из нас не знает, и они оба из благородства не хотели бы причинять вреда другим, рассказав всё. Говорят, что ОНИ уезжают на встречу со своим отцом в Германию по семейным де-лам. Твоя любимая бабушка Минни сказала мне, что об этом ей рассказал Петюша. Младшая из НИХ остается, но её муж едет в Ниццу. Что означает этот семейный сбор? Мария, быть может, напишет тебе о своей идее написать старому князю, которым она всегда восхищалась, и рассказать ему о том плохом впечатлении, которое произвели его дочери, и о вреде. Но, она прежде хотела спросить тебя, твое мнение. Лишь бы только они в Крым не ездили! Хотя, говорят, что этого человека там не будет, все же присутствие этих женщин с их тайнами – это так ужасно! Такая тайна когда-то убила в поезде твою бабушку Ольгу Ф. Я сообщила Ники, что сказал Юрий, и многое другое –
о их манере говорить, настаивая на секретности, и мне показалось, что он был очень удивлен. Это должно было показать ему события
в ином свете. И о том, какой резонанс это имеет во всей России. И потом, что эта несчастная семья причинила та-кой вред... — то есть чистую правду и наши разговоры... О, если бы только Минни была здесь и постепенно, шаг за шагом открыла им глаза! Может быть, это влияние было бы подорвано! А сейчас у меня такое чувство, будто мы потерпели поражение и они торжествуют. Беседа Эллен с милицией закончилась ничем – они милые, чудные, не-винные, хорошие, ах, какие они хорошие! – и я думаю, что это очень удачно, что я не еду
и не увижу вновь эту женщину больше. Покрыть весь этот чудовищный вред, который они причинили, небесной улыбкой! Мне просто дурно становится! Если они такие хорошие, то почему они не склонились и с разбитыми сердцами не попытались восстановить все то, что они напортили?! Но они возгордились еще больше в своей позе святой невинности, и бедные Ники и Алекс должны нести тяжкую ношу скорби! И что приводит меня в ярость, так это то, что по их вине жестоко осуждают и порицают Алекс! Я спросила, не говорил ли этот человек что-нибудь против д(октор)а. Ники сказал – “нет”, и все же бессознательно Алекс могла подпасть под его влияние, что всё хо-рошо и Бог сохранит её. И она слепо верила, не видя различий между истинной верой и состоянием экзальтации на почве религиозности. Вместе с письмом к тебе буду писать и Минни и умолять
её поскорее вернуться и помочь образумить всех.
Мы едем с Марией в крепость. Только одно утешение: молиться
и чувствовать, что любимая Санюшка скоро будет рядом! Храни тебя Бог, дорогая!
Твоя любящая тётя Эля».

Александра Александровна не знала, когда тётя Эля писала это письмо, почему не отправила? Может, писала то-гда, когда она и бабушка Минни были в Англии. А может, перед её отъездом, когда бабушка Минни была в Крыму.
Но это письмо было ОТТУДА – из того времени. Оно пришло из той жизни Александры, которая, как мираж, тепли-лась ещё в её памяти.
На Александру нахлынули такие чувства, как будто через огромную вереницу лет, через призму времени, она уви-дела и обняла, наконец, тётю Элю, которую очень любила. Ей так не хватало все эти годы её ангелов хранителей! Она всю свою жизнь в трудную минуту чувствовала их присутствие. Кто же, как не они и Господь, спасали ей жизнь много раз…
Письмо, которое тётя Эля вместе с иконой отдала ей, положив под
деревянную планку, чудом сохранилось и теперь согревало душу.
Когда ночью деревенская церковь горела, – её кто-то вначале обокрал и поджёг. Кто спрятал подарок Великой княгини Елизаветы Фёдоровны под верандой старого дома? Когда убили Дуню, все иконы унесли
из дома родственников мужа в церковь. А в их доме устроили клуб.
С получением письма от тёти Эли невозвратная дорога в прошлое
закрылась.
Судьба царских драгоценностей, которые Государыня и Великие княжны не смогли зашить в свои одежды и при-нуждены были оставить в Тобольске, была неизвестна. Предполагали, что их нашёл так называемый муж Матрёны Распутиной, Борис Соловтёв.
Розыск же всех царских ценностей снова по России начался в
1933 году.
Выяснилось, что драгоценности были переданы камердинером Государя на хранение матушке игуменье Иванов-ского женского монастыря. Незадолго до своей смерти, игуменья открыла тайну драгоценностей своей ближай-шей помощнице, благочинной Марфе.
Монахиня Марфа передала их Корнилову, дом которого находился напротив дома заточения Царской Семьи в Тобольске. Чекисты арестовали и Марфу, и Корнилова. Несчастный Корнилов не выдержал этого страшного испы-тания и открыл истязателям, где были зарыты царские сокровища – в подполье его дома.
Ценности чекисты отыскали, но на этом не остановились, а продолжали дальнейшие поиски. Начались аресты тех лиц, которые так или иначе были связаны с Царской Семьей. Чекисты нашли вдову расстрелянного ими и верного Императору полковника. Она скрывалась
в маленьком городке Орехово-Зуево. Она рассказала, что её покойный муж показывал ей шашку Государя и неко-торые драгоценности, которые были потом зарыты в сибирской тайге.
Через вдову полковника нашли брата и сестру у которых  некоторое время жила вдова.
Палачи так пытали несчастную, желая узнать от неё – где спрятаны драгоценности, что она в тюрьме покончила с собой, проглотив несколько кусков от железных предметов. Её брат тоже пытался покончить с собой, выбросив-шись из окна тюрьмы. Но он остался жив.
Чекисты поняли, что он не выдаст тайны захоронения драгоценностей и выпустили его на свободу. Но зорко сле-дили за каждым его шагом, думая, таким образом, найти место захоронения. Только его смерть прекратила это преследование.
Неустанные палачи-чекисты продолжали искать царские и дворянских семей сокровища. Они узнали, что Госуда-рыня отдала чемодан
с драгоценностями священнику Алексею Васильеву. Но отец Алексей к этому времени успел уже уйти в лучший мир, не открыв ничего даже своим детям.
Сибирская тайга свято хранит тайну места захоронения Государевой шашки и других ценностей. Лежит шашка Российского Императора где-то под вековыми деревьями Сибирской тайги.
Не пожелал Государь, чтобы его шашкой воспользовались другие. Люди говорили, что уничтожение Царской Се-мьи было ритуальным убийством. Что же это была за сила, которая стояла за спиной руководителей революции, неизвестного «с черной, как смоль, бородкой». Убийство Царской Семьи было осуществлено в день святого бла-говерного
Великого Князя Андрея Боголюбского и в канун иудейского «Дня памяти и скорби». По версии следствия, под-твержденной многими уликами, вещественными доказательствами и экспертизами, тела убитых в Ипатьевском доме были расчленены, затем облиты кислотой и сожжены.
В 1934 году склеп, в котором покоились княгиня Татьяна Юсупова
и князь Николай Юсупов, был вскрыт, искали драгоценности. А деревянные гробы просто сбросили с раската Москвы-реки. В цинковых же разводили кислоту для музейных нужд усадьбы Архангельское. Вход
в пустой склеп закрыли металлическими пластинами. Новая власть
не верила в Бога и не утруждала себя нравственной стороной жизни.
Александра, накануне их ареста ездила к бывшему адъютанту дяди Сержа, Владимиру узнать о судьбе других чле-нов семьи, но не успела – его уже арестовали. Более трёх лет он провёл в тюрьме по сфабрикованному приговору Московского ревтрибунала. Он оттуда писал трогательные письма.
После отставки с поста товарища министра внутренних дел, связанной с его выступлением против Григория Распу-тина, в августе 1915 года,
Владимир, по собственному желанию, сам направился на Западный фронт, где последовательно командовал бри-гадой, дивизией и корпусом, создавая на всех командных постах наилучшие условия для своих бойцов.
В декабре 1917 г. Владимир вышел в отставку по состоянию здоровья и стал официальным пенсионером и «быв-шим» человеком в Советской России не защищённым ни от чего. Владимир пережил убийство Царской Семьи и трагическую гибель Великой Княгини Елизаветы
Федоровны.
После освобождения из тюрьмы Владимир и Евдокия поселились
в Малом переулке в Москве.
В одной из комнат квартиры висел портрет Владимира, написанный Великой Княгиней Елизаветой Фёдоровной пастелью в 1901 году.
«Этот портрет в дубовой раме Великая Княгиня подарила мне, –
писал Владимир Саше. И он по сие время, когда я пишу эти строки,
висит у моей сестры». Жизнь Владимира, так же, как и жизни Великого Князя и Великой Княгини, окончилась тра-гически: 26 февраля
1938 года он был расстрелян на Бутовском полигоне НКВД под Москвой по обвинению в контрреволюционной деятельности.

Невозможно представить, чтобы Православный царь и его семья претерпели своё мученичество напрасно. Ис-кренне верю, что настанет обязательно в России день прозрения и покаяния. Потому что Мученическая смерть Православного царя была во спасение России и Православия. Россия была и есть хранительница Православия. Именно после гибели Царской семьи стали уничтожать храмы.
100 лет спустя, невозможно не понять этого и не покаяться Искренне, на коленях, с молитвой и слезами. Не пом-пезно, демонстрируя миру «останки», которые, как показывали свидетели, палачи три дня и три ночи уничтожали в лесу. Они жгли огромные костры; большое количество бензина и серной кислоты; расчленяли тела пилой. Даже пепла после них не осталось. Его сбросили в шахту, развеяли и перемешали с землёй по опушке леса. Земля со-хранила на месте уничтожения останков лишь предметы, которые указали место глумления над телами жертв. Это были детали пряжек, пуговиц, застёжек, серёг и т.д. Они были опознаны близким окружением мучеников.
Но те, кто надеялся замести следы, ошиблись. Правда вышла наружу.
На этом тёмные силы, стоящие во главе заговора против России, не успокоились. Сразу после убийства Царя, они ещё несколько дней не снимали охрану со страшного дома Ипатьева, где в течение ночи,
в страшных мучениях погибала Царская семья. Когда поняли, что одно из величайших преступлений истории рас-крылось, сфабриковали ложное обвинение и перевели ответственность на невиновных людей. Постыдная коме-дия провалилась. Цинизм  заговорщиков стал известен миру.
100 лет прошло с тех пор. Величие Их Величеств не от их сана. Они умерли за спасение человечества. Они умерли мучениками за свою родину. Они показали нам и всему Православному миру Величие Высоты Нравственности, до которой они поднялись.
До последних минут уничтожения они проявляли ясность души, против которой бессильны были ярость, насилие, фанатизм тёмных сил
и заговорщиков всех мастей – врагов России и Православия.
















Получила «на жизнь» я от предков:
Боль души да сердечную боль,
Вековую тревогу в наследство –
За Россию, людей, – не покой…



Был жаркий полдень. Человек остановился у края дороги, пропуская очередную машину, которая шла в район – в обратную сторону от его намеченного пути. Он увидел не далеко от дороги ручей и свернул к нему. Вода была вкусная и чистая, как слеза. Ручей брал начало прямо из-под горы. Путник сильно устал
и проголодался, он долго шёл пешком, всю ночь, от самой железной дороги. Подошёл к подошве горы и лёг. Небо перед глазами было ясное и светлое, ни одной дымки. Человек подумал: «Скоро я увижу такие же глаза». И с этой мыслью он заснул. Он сам не заметил, как его обуял этот сон. Провалился в сон, как будто сквозь какой-то тон-нель времени прошёл.
И вдруг он увидел людей. Два человека пытали третьего. Они били его нещадно шомполами. Вблизи от ручья го-рел костёр. У столба здесь же, рядом, были привязаны лошади. Умные животные сильно волновались, переступая копытами, всхрапывая, с налитыми кровью глазами. Они пытались оторвать поводья и убежать от этого места.
– Ты скажешь или хочешь умереть?! – кричал рыжий, здоровый
мужик, замахиваясь на избитого до полусмерти человека на песке,– иначе тебе конец, – мы не шутим с тобой!
– Да уж я…понял, шш-то не ш-шутите,– еле выговорил избитый,– лицо его было залито кровью, зубы выбиты.
– Женя, ты расскажи нам, куда зарыли золото – иначе умрёшь. Зачем тебе хранить чужую тайну? Скажи, где нахо-дится эта Александра, а мы уж сами её спросим,– спокойным голосом, с угрозой, как заученную фразу, говорил красивый чёрный брюнет с тонкими усиками над губой и чёрной, клином, как смоль, бородой.
Рыжий мужик с жирными руками закинул голову и засмеялся, ощерив гнилые зубы.
Ох спросим, ещё как спросим,– всё расскажет.
– С-сво-лочи! Су-чь-е племя! – еле выдавил из себя мужчина с перебитой спиной. Он лежал в неловкой позе на песке.
– У! Гад, ты ещё хвоста поднимать на людей! – закричал рыжий неистово. Он в это время грел металлические шомпола в костре.
– Т-т-ты, и ты–, ш-што ли, – люди? – еле произнёс истязаемый ими человек. И плюнул сгусток крови под ноги брю-нета в офицерском френче.
Остальное произошло так быстро, что брюнет не успел среагировать. Рыжий выдернул шомпола из костра, подбе-жал к раненому и воткнул горячим концом ему в один глаз, а потом во второй. Ноги избитого мужчины поджались и, сделав глубокую борозду в мокром песке, – вытянулись.
– Ты что сделал! – зловещим шёпотом сказал брюнет в форме белогвардейского офицера.
– Вернёмся в дом, баба быстрее всё расскажет.
– Какая баба? Ты её нашёл?!
– Такая баба – горничная этой самой Александры, он же сказал,
что она в доме живёт, только сбежала от нас. Вернёмся, она не ожидает, что вернёмся и возьмём ночью тёплень-кой.
Кони, почуяв покойника, заржали,– уши их были подняты и от страха поворачивались то в одну сторону, то в дру-гую.

От ржания лошади путник проснулся. Рядом паслось несколько лошадей. После сна человек не сразу мог понять, где сон, а где действительность. Он перекрестился, подошёл к ручью и умылся. Огляделся. Недалеко стоял старый, почти сгнивший небольшой православный крест. Надписи не было.
«Господи, – вспомнил он, – они что-то говорили там про Александру».
Наскоро перекусив хлебом и водой из ручья, человек постоял у того места, где во сне он видел мужественного человека, погибшего от рук злодеев, и зашагал к дороге. На столбике у отворота дороги к ручью висела табличка местности: «Чирон».

...Александра молилась у старинных икон. Вдруг сердце её сжалось от какого-то предчувствия. Она выглянула в кухонное окно и увидела человека.
Он шёл к их дому. Одет он был не так, как одеваются деревенские мужики.
Ноги сами понесли Александру на улицу. Она вышла, встала у калитки и смотрела из-под руки на подходившего путника. Он был высокий, худой, загоревший, в шляпе. Седые виски аккуратно выбриты уголком. Костюм на нём сидел, как всегда, – безупречно.
– Тори!
– Андрей!?
Они обнялись. Время остановилось.
– Великая княгиня Елизавета Фёдоровна просила быть с тобой рядом до самой смерти, вот я и нашёл тебя, – вы-полняю её наказ. Он бережно извлёк из потёртого саквояжа коробочку. И с загадочной улыбкой открыл её.
– Время изменило меня. Я думал, что это напомнит тебе о многом.
На белой атласной салфетке с вышитой в уголке российской короной и буквами Е.Ф. лежал любимый цветок тёти Эли – орхидея.

Мощи Великой Княгини и её преданной келейницы лежат в Иерусалиме, в склепе, находящемся под церковью Святой Марии Магдалины. Там стоят два гроба. В одном покоится Великая Княгиня Елизавета Федоровна, в дру-гом – её послушница Варвара, отказавшаяся покинуть свою игуменью и не захотевшая этим спасти себе жизнь.
Игумен Серафим до конца жизни остался в Иерусалиме. Иерусалимским патриархом Дамианом ему был отведен небольшой участок земли недалеко от храма, где он построил себе дом. Прожил он еще сорок лет, и посвятил он их молитвам по «Великой Матушке», которая добровольному спасению в эмиграции предпочла путь крестных страданий на Голгофу в Алапаевске.
Среди множества пророчеств старца Серафима есть и о будущих временах, которые, похоже, уже наступают: «Придет время, когда не гонения, а деньги и прелести мира сего отвратят людей от Бога и погибнет куда больше душ, чем во времена открытого богоборчества. С одной стороны, будут воздвигаться кресты и золотиться купола, а с другой – настанет царство лжи и зла».

Великий Князь Сергей Александрович Романов был похоронен в Чудовом монастыре в Кремле, где усилиями ар-хитекторов и художников была создана усыпальница. Место гибели Сергея Александровича до революции почи-талось, как священное, здесь служились панихиды. Именно здесь, на этом месте, Святая преподобномученица Великая Княгиня Елизавета Фёдоровна собрала останки мужа. По проекту знаменитого художника Виктора Вас-нецова на этом месте был воздвигнут великолепный памятник – бронзовый крест, сразу ставший такой же досто-примечательностью Кремля, как Царь-колокол и Царь-пушка. Памятник освящал будущий священномученик – митрополит Владимир. Этот крест почитался не только мемориальным сооружением, но и являлся символом хри-стианского прощения и примирения. Просто замечательно, что ныне он восстановлен.
Склеп и крест были уничтожены вместе со всеми монастырскими постройками. Причем снесение креста было так же глубоко символично: он стал первым уничтоженным памятником культуры России. Его лично снёс главный ге-гемон страны на коммунистическом субботнике.
Столь кощунственное обращение с могилой высокочтимого Русской Православной Церковью праведника недопу-стимо для истинного православного сердца.
Тёмные силы примкнувшие к революции 1917 года, захватили власть. Именно они, следуя своим террористиче-ским принципам, уничтожили почти половину населения страны, и дядя Серж стал одной из первых таких жертв. Святейший Патриарх Алексий II отслужил в Архангельском соборе Кремля панихиду, после чего останки Великого Князя были подняты из-под брусчатки Ивановской площади, положены на лафет и крестным ходом перенесены на Васильевский спуск.
Далее траурная процессия двинулась в Новоспасский монастырь,
где прах генерал-губернатора Москвы, основателя Императорского
Палестинского общества, супруга преподобномученицы Великой Княгини Елизаветы Фёдоровны, упокоился в специальной часовне…

Мать Николая II, Мария Фёдоровна, узнала в Киеве об «отречении» сына. Она выезжала в Могилёв, чтобы уви-деться с «дорогим Ники». Но было уже поздно. Затем, вместе с младшей дочерью Ольгой и мужем старшей дочери Ксении, великим князем Александром Михайловичем Романовым, перебралась в Крым.

В январе 1919 года в Петропавловской крепости расстреляли Николая Михайловича, Георгия Михайловича, Дмит-рия Константиновича
и Павла Александровича Романовых.
В апреле 1919 года на борту британского линкора «Мальборо», вместе с семьёй Юсуповых и дочерью Ксенией Ро-мановой, бабушка Минни уехала в Великобританию. Оттуда вскоре переехала в Данию. Поселилась на вилле Ви-дёре, где когда-то жила летом вместе с сестрой Александрой.
Она решительно отклоняла всякие попытки русской эмиграции вовлечь её в политическую деятельность.
28 сентября 2006 года гроб с останками Императрицы Марии Фёдоровны был захоронен в соборе святых Петра и Павла Петропавловской крепости. Покоится она в Санкт-Петербурге рядом с могилой её мужа, Императора Алек-сандра III.
Искреннего покаяния в России и в мире содеянному злодеянию –
нет. Родственники Императорской семьи до сегодняшнего дня не верят, что нашли останки Николая второго и его семьи. «Тёмные силы», которые уничтожали Императорскую семью сто лет назад, и сейчас пытаются кощунствен-но играть на чувствах людей.
… Тихо на деревенском кладбище. От налетевшего ветра позванивают металлические листья на венках. На Забай-кальской земле, недалеко от чугунных памятников, когда-то привезённых из Санкт-Петербурга,  похоронена кня-гиня Александра Александровна под чужим именем. До конца своей жизни боялась она и не хотела открыть правду о своём происхождении. Не за себя боялась, а за детей и внуков: вдруг опять придёт «лихолетье» и начнётся «ад кромешный на земле», через который прошла она и её семья. «Если это был ад на земле, то каким же бывает настоящий ад?» – не раз спрашивала она себя.

Отгремят войны, затихнут революции, а раны жестокой истории не заживают. А иногда и дают о себе знать. Па-мять об этом будет жить в сердцах наших родных до тех пор, пока они будут помнить уроки прошлого.
Та атмосфера таинственности, которая сопровождала каждого из рода Александры, отчасти стала семейной чер-той. Большинству родственников Александры было свойственно делать тайну даже из несущественных дел, со-бытий своей жизни. Тайны иногда были жизненно необходимыми.
Жизнь научила их этому, а вернее – смерть, та женщина с портрета в Зимнем дворце в серебряных одеждах. Она постоянно с усмешкой смотрела им вслед и знала, что рано или поздно придёт за каждым из них: «Кому много даётся, с того много и спросится».
В основу романа легли воспоминания родных мне людей, их настоящие истории; воспоминания членов Императорской Семьи и моей бабушки. Человечество, может наконец-то извлечёт силы из страданий Православного Царя Николая Второго и его Семьи для нравственного исправления и покаяния.

Автор.
Забайкальский край,
Чита, июль 2017 г.




ОГЛАВЛЕНИЕ
Вступительное слово редактора.
Часть первая. Родовое проклятье.
Часть вторая. «Отче, отпусти им…»
Заключительная часть. «Прошлое ходит рядом».