Белое Безмолвие зимы

- Петру-ха! А-ха-ха!
Морозный, до скрежета на зубах, воздух разнёс эхо по всему околотку. Белое облачко инея вырвалось из раззявленного рта мужчины и легко опустилось на заиндевелую ветку растущей рядом берёзки.
- Петька, мать-твою-растак! – Мужик сдвинул малахай, изрядно побитый молью, на затылок, прищурил и без того узкие глаза, внимательно вглядываясь в противоположный берег. Крепкое словцо, выпущенное на волю, возымело своё действие: послышался негромкий стук калитки и едва долетевший скрип морозного снега. Из дома, что стоит аккурат напротив дома Степана через небольшую речушку, увальнем вывалился Петруха. Клетчатая рубашка надета шиворот-навыворот, под мутными глазами – набрякшие тёмные мешки. В волосатой груди запуталось небольшое куриное пёрышко. Петруха чем-то напоминал медведя, только что вылезшего из берлоги – сонного, сердитого, неуклюжего. Только медведей в этих краях не видали, почитай, век.
- Я тут уже оборался! - Стёпка отёр хрустальную слезинку, выдавленную из глаз то ли морозом, то ли обидой на друга за долгое ожидание.
- Обос…ался?! – хохотнул Петька, пытаясь запахнуть рубашку на выпирающем животе, повёл плечами. – Зябко-то как нонче… А ты чего горланишь с утра да пораньше?
- Какое тебе «с утра»?  Петух в сарае часов пять как тому назад отголосил. Ты это… Опохмелиться есть?
Степан судорожно сглотнул, подхватил горсть снега и закинул в горящую глотку.
- За-за-хо-ди, похмелю, - стуча зубами и трясясь крупным телом от холода, предложил Петруха и вразвалочку двинулся к избе.

Стёпку дважды просить не надобно! Высоко задирая ноги в коротких подшитых валенках и протаптывая тропку меж двух сугробов, он поспешил воспользоваться приглашением. От чёрной, не замерзающей даже в лютый мороз, речки клубился едва заметный парок. В розовой утренней дымке тонула берёзовая рощица, куда они с Петром часто наведывались за груздями. Солёные под гнётом грузди – это самая наипервейшая закуска под самогон!
Из трубы Петрухиной избы тонкой молочной струйкой сочился лёгкий дымок. Стёпка поёжился: печку он с утра растопить поленился. Поэтому к утру мороз окончательно выстудил избу, щедро разрисовав окна витиеватыми узорами.
Сверху вдруг послышался встревоженный стрёкот сороки. Птица свечкой поднялась с насиженной ветки черёмухи и устремилась в сторону близлежащего леса. Стёпка приметил на снегу свежие лисьи следы:
- Вот шельма! Опять моих несушек проведать приходила. Гляди, поймаю - пристрелю, собака!
Но Степан твёрдо знал, что никогда не осуществит свои угрозы и не поднимет своё старое ружьишко на живую тварь.
Зиму Стёпка шибко не любил! Да и за что её любить-то? Бывшая жена, Клавка – вот та зиму любит! Поэтому несколько лет назад бросила Степана и умотала в город. В городе зимой – и театры, и кино, и библиотеки. В платьях и шубах новомодных можно щеголять! А в деревне-то куда их наденешь? Разве что на сенокос, прополку огорода или во двор – лопатой махать?
- Ну и тухни в своей деревне! – в сердцах сказала Клавка, когда он отказался ехать в город, и в конце весны, когда открылись дороги, укатила в поисках лучшей жизни. А чего Стёпка не видал в этом городе? Тут родился, тут женился, тут и помирать будет.
Степан взглянул на небо: из-за линии горизонта, с южной стороны, наползали тучи. Видать, оттепель на подходе. Он неожиданно поскользнулся на крутом спуске и заскользил вниз.
- Едрит-мадрит!
Он кое-как поднялся, стащил с руки рукавицу, отряхнул ею ватные штаны и снова продолжил своё восхождение. Розовые краски утра гасли прямо на глазах, сменяясь на более глубокие сине-селёные, с переливом, оттенки. Белое Безмолвие деревни постепенно наполнялось новыми звуками: стуком дятла в соседнем бору, щебетом синички, дуновением ветерка…
Окоченевшими пальцами Степан потянул на себя входную дверь, перешагнул порог и, ощутив тепло человеческого жилья, удовлетворённо улыбнулся… Если б Стёпка был художником, он бы обязательно нарисовал натюрморт, представший перед его очами! Банка красных солёных помидор, мохнатые грузди, картоха в мундире. А в центре, как венец всему – запотевшая пол-литровочка!

Сели за стол. Выпили не чокаясь. Помолчали…
- Всю ночь, не поверишь, сегодня не спал, - Стёпка подцепил махонький грибок. – Слыхал, ночью волки выли? Там, за Большим оврагом?
- Слыхал! Опять близко к деревне подошли. Затемно из хаты лучше не выходить.
Петруха отломил от красной, как свёкла, булки добрый ломоть хлеба, протянул Стёпке.
- Опять хлеб замешивал на осадке от кваса? – Стёпка никак не мог привыкнуть к необычному цвету буханки.
- Да, экономлю. Дрожжей-то не напасёшься!
- И то верно. Вчерась мы перебрали с тобой маленько, - Стёпка заметно разомлел, взгляд карих глаз подёрнулся поволокой.
- Праздник как никак – Никола Зимний. Грех не выпить!
- Точно! Слышь, Петруха, а может коня купим, одного на двоих?
- Ты знаешь, скока сейчас добрый жеребец стоит? Да и на кой он тебе сдался?
- В город по надобности можно выбраться, чеснок али лук сдать в магазин. Копейка лишняя не помешает.
- Картошка есть, табак есть, хлеб сами печём, самогон свой. Чего тебе ещё надо? Не жили богато и не хрен начинать, - Пётр строго взглянул на собеседника, словно уличил его в чём-то нехорошем. Одутловатое его лицо покрылось крупными каплями пота. От спиртного он ещё более отяжелел, говорить стал медленно, врастяжку.
- Забыл сказать, я Люське утром звонил, с Крещением поздравил.
- А чё, мобильная связь появилась?  - дёрнулся Стёпка.
- Да откуда ей взяться-то? Ты повыше на лестницу залезь, или на дерево какое, и у тебя связь появится.
- А мне и звонить-то особо некому, - отмахнулся Степан. – Разве что тётке… И что тебе Люська сказала?
- Ничего особенного, тоже с праздником поздравила.
- Не хочешь к ней обратно вернуться?
- К Люське? На кой я ей нужен – алкаш? Она вон при храме, набожная, правильная, а я – грешник… Эх, Стёпка, а то ты сам не знаешь? Разошлись с Люськой наши пути-дороги.

Степан кивнул, молча поднялся, подошёл к окну и отодвинул занавеску.
- Нет, ну ты глянь, а! – он восхищённо поцокал языком.
- Чего там? – Петруха, опершись на стол, грузно поднялся.
- Тише, не спугни! – зашипел Степан.
Оба прилипли к окну, вглядываясь в Белое Безмолвие.
- Вон, на яблоне, видишь?
- Ага, вижу. Красавцы!
Небольшая стайка красногрудых снегирей облепила нижние ветки дерева.
- Ну, чисто – яблоки! – восхищённо воскликнул Степан.
- Эх я, дурья башка! – спохватился Пётр. – Семечки сегодня забыл в кормушку насыпать.
Он засуетился, сгрёб ручищей хлебные крошки, прихватил семечек:
- Я щас, мигом!
Стёпка с интересом наблюдал, как Петька, по колено утопая в снегу, выгребает из кормушки осыпавшийся иней и крошит птицам корм. Осторожные снегири, перелетев с яблони на соседнее дерево, тоже с пугливым интересом наблюдали за действиями человека, однако далеко не улетали.
Довольный и разрумяненный Пётр, впуская морозное облачко, ввалился в избу, крикнул с порога:
- Наливай!
Молчащее радио в комнате вдруг проснулось, прохрипело несколько последних новостей и снова замолчало.
- Оттепель на подходе, чуешь? – спросил Стёпка, опрокинув рюмку.
- Чую. Мои коленки не обманешь – ноют ещё с вечера.
- А мне тут вот не спалось, и это… ну, в общем…
- Да читай уже свои стихи! Чего мнёшься, как девка – на выданье? – разозлился Петруха.
- А смеяться, как в прошлый раз, не будешь? – Стёпка зашелестел свёрнутым листком бумаги.
- Смотря что ты тут нацарапал.
- Да пошёл ты! – разозлился Степан. – Ему стихи, а он…
- Да пошёл ты сам!
Стёпка на ходу нахлобучил шапку, накинул на плечи фуфайку и, ругаясь по матери, выскочил за дверь.

Стёпка – он вспыльчивый, но отходчивый! Сколько таких стычек бывало меж ним и Петром – не сосчитать! Только делить, по большому счёту, им было нечего. Так, лаялись для разнообразия, и снова мирились. Потому как в деревне, кроме них, никого не осталось. Кто умер, кто в город подался. Так и куковали они вдвоём уже несколько лет. Длинными зимними ночами, когда накатывала пугающая бессонница, Стёпка сочинял стихи и складывал исписанные листки в громоздкий, ещё советских времён, чемодан. Петруха читал книги (особенно он уважал Паустовского!) занимался стряпнёй. С приходом весны, когда отступала чёрная непроглядная тоска, работы становилось много, сидеть сложа руки, пьянствовать и горевать было некогда. Вместе они сажали огород, вместе ходили на рыбалку, вместе отмечали праздники. Иногда кто-то из них, оседлав велосипед, отлучался в город – сдать на рынок урожай чеснока или лука, чтобы заработать денежку. Тогда второй из них, забравшись повыше на лестницу, нетерпеливо кричал в трубку:
- Соль купить не забыл? А дома-то скоро будешь?
Однажды они придумали своеобразную «проверку связи». Каждый день, в восемь вечера, нужно было дважды моргнуть светом в окошке, что означало - «у меня всё в порядке». Вот только утро начиналось не всегда одинаково - всё зависело от того, кто первым проснулся.
- Петру-ха! А-ха-ха!
- Стёпка! Оп-ка, оп-ка! – неслось по задворкам и околоткам.
Такие разные, но в чём-то очень похожие! Юркий, как ящерица, Степан делал всё быстро и некачественно – «тяп-ляп». Петруха, неповоротливый увалень, делал всё медленно, основательно – «на века». По этой самой причине между ними часто возникали конфликты. И всё-таки было между ними кое-что общее: Белое Безмолвие – зимой, и весёлая колготня – летом.
А уж подшутить друг над другом – наипервейшее дело!

Накануне Дня рождения, 22 марта, Стёпка расхлебенил двери на улицу, впуская в избу тёплый и влажный воздух. Да так и замер на месте! Во дворе, слегка накренившись на правый бок, стоял Снеговик! Вернее, Снеговиха – в цветастом платочке, в резиновых калошах и ярко-красной тряпке вместо юбки. На морковном носу Снеговихи висела мокрая прозрачная капля, а в руке-веточке она держала привязанную чекушку самогона.  Стёпка долго, аж до икоты, смеялся, по достоинству оценив подарок друга.
Зимой он тоже в долгу не остался: к 5 декабря, Дню рождения Петрухи, из крестовины, тыквы и старой ветоши он смастерил чучело.
- В сорок пять – баба чучело опять! – весело оскалился Петька, увидав во дворе чудо неописуемой красоты. - Спасибо за подарок, Стёп. С девахой – оно, конечно, веселее!
- Ты, Петро, у нас первый парень на селе – вона какие девки клеются!
- Ладно, айда. Днюху обмоем!
- Айда! Я тут тебе стиш сочинил, прочитать?
- Валяй!
- Пусть за окнами – завируха,
 И сугробище у плетня,
 С Днём рожденья, Петруха,
 Поздравляю тебя!..

Весело потрескивали в печи дрова, уютно тикали ходики. А под окнами, тихо и бесшумно, бродило Белое Безмолвие – то бросаясь пригоршнями снега, то зажигая в небе синие звёзды, то царапаясь когтистой морозной лапой о бревенчатые углы пятистенника.
- Завтра будет «вёдро», - глядя на круторогий месяц, подметил изрядно захмелевший именинник.
- Слышь, Петь, - прищурив узкие, как у монгола глаза, нерешительно промямлил Степан.
- Ну?
- Если я вдруг первый окочурюсь, ты меня где-нибудь с краешку закопай, ладно? Авось, наведаешься разок-другой, больше-то некому.
- Вот дурень! Полтинника ещё нет, а уже помирать собрался.
- А всё равно в башку мысли всякие лезут… Как думаешь, Бог есть?
- Есть.
- А как бы наверняка проверить?
- Вот помрём, тогда и проверим. Хорош уже! Тему нашёл. У меня Днюха! Начали – за здравие, кончили – за упокой.
- Извини, это я так – к слову. Тока ты, если что случись, один тут не оставайся. Или сопьёшься, или загнёшься. А, может, всё сразу.
- Цыц! Айда лучше в картишки перекинемся.
- Айда! А на что? На интерес?
- На желание, - хитро улыбнулся Петруха, доставая потрёпанную колоду карт.
- Уделаю я тебя, Петро!
- А это мы ишшо поглядим…

На исходе зимы, как и положено, зачастили метели. Тропинки обметало, сугробов навалило столько, что крыши деревенских изб кое-где сравняло с землёй.
- Едрит-мадрит! – костерил погоду Стёпка. – Скока ж можно? Надоели эти снегопады, снег со двора уже кидать некуда.
Снег и правда, не по дням, а по часам, становился всё более неприподъёмным. Белое Безмолвие уже не казалось таким безнадёжным и пугающим. Звонкая трель синицы слышалась теперь всё чаще, запах весны отчётливо витал в воздухе. Погода становилась всё более непредсказуемой: короткие оттепели сменялись холодами и метелями.
- Ничё, ничё! Зиму, считай, пережили, - повторял Стёпка, разговаривая сам с собой вслух. Обычно так делают люди, долго живущие в одиночестве… Степан разогрел нехитрый ужин, перекусил на сон грядущий. Поворошив кочергой угли в печи, прикрыл заслонкой трубу. Из заветного чемодана достал карандаш и бумагу, в невесёлых раздумьях долго грыз кончик карандаша, собираясь с мыслями. Кукушка в стареньких часах ненадолго отвлекла его, сказав привычное «ку-ку». Стрелки на часах показывали восемь вечера.
Степан привычно «маякнул» выключателем – «у меня всё хорошо!» и выглянул в окно. Странно, но в Петрухиных окнах было непроглядно темно... Стёпка подождал немного и снова «маякнул». Не дождавшись ответа, съедаемый нехорошими предчувствиями, рванул к другу, то и дело проваливаясь в рыхлый, местами изрядно подтаявший, снег. Порывистый ветер, дующий с юга, обжигал лицо. Ледяная крупа била наотмашь… Дверь в избу оказалась незапертой. Стёпка рванул на себя хлипкую створку, и тут же ощутил затхлый запах нетопленной избы. Он зажёг свет: закопавшись в несколько одеял, на кровати, не подавая никаких признаков жизни, лежал Петруха. Рядом, на тумбочке, лежал градусник. Стёпка прищурился: столбик ртути достиг отметки 39, 8 градусов.
- Едрит-мадрит! Чё делать-то?
Стёпка снял с вешалки овечий тулуп, накинул поверх одеяла. Он вскипятил чайник, в аптечке отыскал аспирин.
- Петрух, выпей!
Больной, не размыкая глаз, проглотил таблетку, что-то промычал и снова провалился в небытие.
- Я щас, Петрух! Я скоро! Ты только держись, ладно? Я в город, за доктором. Я быстро!

В чулане он отыскал свои старые охотничьи лыжи, надел тёплую куртку, сунул во внутренний карман телефон и, не обращая внимания на колючий снег, по снежной целине устремился в южном направлении. Поднявшись на пригорок, достал телефон, трясущейся рукой набрал «03». Он сбивчиво объяснил ситуацию, в конце разговора перейдя на истерический крик:
- Чё непонятного? Человеку плохо, скорую давайте!
- Никакая скорая к вам не прорвётся! Вы сами-то где?
- А чёрт его знает – где?! Кладбище проехал, сосняк проехал… Да тут ни зги не видать!
- Вы, главное, сами не потеряйтесь! – умоляющим тоном попросили на том конце провода. – Мы сейчас к вам навстречу выдвигаемся, а там, на месте, решим, что делать. На этом связь оборвалась…  Петруха взглянул на небо, но неба не увидел! Всё смешалось в одну адскую круговерть. Ветер, будто забавляясь, терзал его хлипкое тело, забирая остатки тепла. Сжав челюсти, Стёпка упрямо толкал лыжи вперёд, но силы были слишком неравны! Человек и Природа. Живая плоть и Стихия… Стёпка потерял счёт времени. Он вдруг забыл – куда и зачем идёт? Снежная воронка затягивала его всё глубже и глубже в свои холодные объятия. Как вдруг яркая вспышка осветила его угасающее сознание:
- Прав был Петруха! Вот Он – Бог.
И в эту же самую секунду наступило Белое Безмолвие. Метель закончилась…

Спустя пару недель, осунувшийся и обессиленный, Петруха покидал стены больницы. Люська забрала его к себе домой со словами:
- Давай, Петя, попробуем сначала. А в деревне одному тебе делать нечего!
Пётр согласно кивнул, и первое, что сделал по возвращении – напился до беспамятства. А потом, не в силах смириться с потерей, долго рыдал на Люськином плече…

В конце апреля, когда дорогу слегка обветрило, они с Люськой отправились в деревню. Дом Степана встретил их мёртвой тишиной, разбросанными в спешке вещами и ощущением, что хозяин вот-вот вернётся. Пётр заглянул в сарай и увидел безрадостную картину: четыре курицы и петух не подавали признаков жизни.
- Люсь, ты пока иди в наш дом, я немного задержусь.
- Хорошо, Петь, только не долго!
Пётр сел на пол, выдвинул из-под кровати знакомый чемодан и откинул крышку. Сверху лежал сложенный пополам листок. Пётр медленно развернул его и прочёл:
«Друзья мои уходят налегке,
С собою – только вечность и душа;
Так ветер, пробежавшись по реке,
Покой находит в дебрях камыша.

И белое безмолвие зимы
Нас зацелует допьяна и всласть…
А жизнь даётся нам с тобой взаймы,
Чтоб научить и падать, и взлетать!

Ещё плывут по небу облака
И в синей отражаются реке,
В тетрадь ложится грустная строка:
"Друзья мои уходят налегке"…»

- Эх, Стёпка, Стёпка! Что же ты натворил? Вроде, как прощался… Неужто чувствовал, что смертушка бродит рядом?
Скупая слеза скатилась по его щеке.
- Ты знаешь, а я с этим делом завязал! Совсем не пью. Это всё моя Люся… Извини, а вот это я заберу с собой - на память.
Послышался лёгкий щелчок, чемодан захлопнулся. Из дома, слегка покачиваясь, вышел немолодой мужчина. И таким тяжёлым был его шаг, что казалось: он несёт не обычный чемодан, а непосильную для него ношу.
Спустя несколько месяцев, когда в мире снова наступит Белое Безмолвие, в окнах домов, стоящих напротив друг друга через речку, впервые за эти годы свет в восемь вечера не зажжётся. Но зато в тёмном бездонном небе зажгутся яркие, как тысячи фонарей, звёзды! Будто живые, они будут перемигиваться друг с другом, словно говоря:
- У меня всё в порядке!
- И у меня всё в порядке!
- Жизнь продолжается… Всё хорошо!

• Стихотворение автора