Нечаянная радость

         Две неподвижные идеи не могут вместе существовать в нравственной природе, так же, как два тела не могут в физическом мире занимать одно и то же место.
   
                Пушкин. Пиковая дама. 



  Поэт приехал в этот город незадолго до  Нового года. Ёлку уже поставили на центральной площади, прямо перед памятником Ленина. Вождь, как Дедушка Мороз, но одетый по-осеннему - в пальто и кепку, выглядывал из-под мохнатых тёмно-зелёных лап украшенной ели.
    Поэт был известен,  даже знаменит. Его творческие встречи с читателями показывали по телевизору .  О нём писали в газетах, ставили спектакли по инсценировкам его поэм, большими тиражами выходили и тут же раскупались его книги.
   Да, о такой славе можно было только мечтать. А у него она была, и не казалась чем-то из ряда вон . Никому ничего из происходящего изо дня в день не кажется “из ряда вон”. Всё приедается, и  фантастическое становится обыденным.
    О поездке в этот маленький город он думал давно. Его страшно тянуло туда. Но признаться о причине никому он не мог. Да и не было никакой видимой причины.
     Его жизнь, большей частью, проходила на виду у публики. Даже для самого себя он нёс  образ горячего, страстного, честного, советского парня, с чистой, светлой душой, преданной идеалам добра, клеймящим и ненавидящим зло, стремящимся только ввысь, только к небу и свету. Так и было. Так и было. Но было и “но …”. Это “но” шептало ему временами, что он не знает  меры своего дара, что он может значительно больше.
      В этом городе родился известный художник,  всемирно признанный гений,  воспевший вечное  и непреходящее -  внутренний мир  человека, в котором небо и земля легко меняются местами, где всё в беспрерывном мерцании, движении - в полете - из сна воспоминаний  в реальность и обратно в сны. Образы его были по-детски чисты, и  невинны: малая родина, отчий дом, первая любовь. Но эти образы, при всей их кажущейся простоте, будоражили, будили воображение, манили куда-то в невидимый  мир за гранью реального.
   Художник  жил далеко - за границей. Талант его был всемирно признан, но на родине замалчивался, и узнавали о нём здесь как-то не напрямую, а вскользь, случайно, ненароком. От этого тайного знания тонкие эстеты ценили художника ещё больше, потому что видели, в таком “порядке вещей”, повод причислить и себя к тем самым - особым, “мало избранным“  - истинным почитателям большого искусства.
   Поэт, совершая зарубежные туры, был допущен к мэтру живописи. Можно сказать, обоюдно допущен. КГБ тоже не было против такой встречи.    Седовласый старец с кустистыми седыми бровями поразил тогда своей незатейливой простотой и тем, как легко говорил о своей жизни, не сетуя и не преувеличивая свои усилия и заслуги. 
   “Милый мой, - с улыбкой ответил он на восторженные дифирамбы, обращенные к нему поэтом, - Я любил наблюдать окружающую меня жизнь, умел слушать и слышать, когда выпадал случай. У меня был неплохой нюх. Не более того”. Ещё он  как-то по-особенному, со значением, упомянул покинутый город, и подарил поэту свой бесценный рисунок, сделанный тут же, просто так, как бы невзначай . Он был давно из другого мира, законы и правила которого поэтом , человеком  мира “за железным занавесом”, моментально не считывались, не распознавались. Поэтому приятные пустяки, в общем-то, были ценны, вызывали восторг, как вызвали когда-то восторг у индейцев бусы из рук конкистадоров.
   Поэт потом рассказывал и пересказывал на своих творческих вечерах об этой незабываемой встрече с гением, чей талант показался ему даром  таинственных  сил, управляющих  этим миром. И вдохновенно, с каким-то особым пылом, читал он со  сцен и подмостков своё нечаянно написанное, сразу после встречи с мэтром, проникновенное стихотворение о небесной лазури покинутого художником города. Бусы-стихи пошли по рукам, превратились в сияющие гирлянды для освещения  толпы, жаждущей иллюминаций.
  Со временем, поэт, кружась в водовороте событий, увлекаясь другими красками и формами, подостыл к мэтру живописи, и тогда случилась эта история.
    Надо сказать, что поэт не был  ни душой компаний, ни рубахой-парнем. Вдохновение для жизни он с детских лет извлекал из своего романтического ума .  Реальный мир был для него, зачастую, пресным и предсказуемым, а тот незримый, его мир - всегда необычным и сказочным.
   “ Вечный ребёнок” - так звала его жена, женщина умная, рациональная, приставленная к нему его ангелом-хранителем.  Да, скорее всего“приставленная” потому, что сама ангелом не являлась, и звалась недоброжелателями “денщиком в юбке”. Она точно составляла распорядок дня, намечала встречи и события так, чтобы всегда оставалось время для его полуденного отдыха и послеобеденного сна. Она следила за его гардеробом, внося нотки богемности и артистизма в академические костюмы. Она знала какой парфюм ему нужен, чтобы произвести впечатление, если случится оказаться  даже  “при дворе английской королевы”. Но…. Но её участие в судьбе поэта длилось долго, длилось годами - и приелось.
   Поэт иногда сбегал от неё. Подцеплял на премьере в театре какую-нибудь актрисульку из морально неустойчивых, напивался до беспамятства, и “сбегал” с ней на дачу к какому-то забытому, но всегда воскрешаемому, по нужде, школьному приятелю. Этот приятель, как призрак, будто только и ждал, что к нему обратятся и попросят “ по старой дружбе”.
   Жена знала, что поэту очень скоро надоест и неустроенность, и несвежая рубашка, и плохой кофе - и он вернётся. И он возвращался, и писал очередное “гениальное”  стихотворение о любви. … Жена была умной и скучной, то есть мудрой, по человеческим меркам. Она поддерживала его творчество и мирилась с тем, что этому творчеству способствовало. Некоторые его любовные романы обрастали сплетнями, становясь сюжетами для чужих выдуманных баек, которые рассказывали и пересказывали, от скуки, дамы на светских раутах за бокалом советского шампанского. Эти “россказни” добавляли к образу поэта частицу жизни, но радости не прибавляли, скорее наоборот. Жизнь, настоящая жизнь поэта, часто была однообразной и, посему, для него унылой.
   Вот в такую пору уныния, после очередного загула, он прочёл статью в центральной газете “Правда” о неуловимом  маньяке, более десяти лет промышлявшем, как оказалось, в том самом маленьком городе - воспетой родине всемирно известного художника. Из-за ошибок следствия были привлечены, осуждены и расстреляны ложно обвиненные случайные мужчины, которых суд поспешил  признать маньяками. Журналист, написавший статью, пользуясь обычными  штампованными фразами: “несмотря на принимаемые меры, число жертв неумолимо множились”, все же не смог избежать некоторого налёта фантасмагории  и мистицизма, углубившись в рассуждения о  бытовавших в народе ложных преданиях  о могущественной тёмной силе, всегда обитавшей в этом городе. Эта сила якобы наделяла избранных невиданной властью.  “Именно это искаженное восприятие действительности, - писал журналист, - позволило злу тайно, незаметно и безнаказанно вызреть в “городе трудовой и воинской славы. Страх и ужас жителей города перед неведомой силой был глубоко спрятан в глубинах коллективного сознания, и его старались  не замечать. Призрак неуловимого зла стал на годы тайным кошмаром, незримым попутчиком, угнетающим,  как смертельная болезнь. О призраке не забывали, но говорить не могли и не хотели, потому что не верили, что есть от зла спасение”.
   Поэт спустился в киоск Союзпечати и скупил все газеты, содержавшие криминальную сенсацию.   
   На следующий день он пошёл в библиотеку, чтобы узнать больше о городе, история которого, как он теперь не сомневался, была окутана мистической тайной. Незаметно тема увлекла его. Он всё глубже погружался туда, куда никогда раньше не заходила его фантазия. На вопросы жены над чем он работает, он ответил, что думает написать цикл стихов о знаменитом художнике. Итак, для жены нашлось приемлемое объяснение для творческой командировки:  скоро юбилей у мэтра живописи, хорошо бы почтить память  гения на его родине… И он поехал.

             ____________________

   Номер в гостинице не отличался ничем, кроме как чистотой. Видимо, старались, убирали. Постельное белье показалось новым и будто домашним.И  красные чашки в  белый горошек на столе… .
    На вечер запланировано было выступление в местном ДК. Публика поэта не волновала. Точнее он давно не волновался выступать, наоборот- перед выступлением всегда приятно возбуждался, как возбуждается  перед прыжком животное, уверенное в своей силе.
   До вечера было много времени. Весь город можно было обойти за пару часов. Ему, как знаменитому гостю, горотдел культуры выделил местного писателя-краеведа для сопровождения.    Это был маленький еврей с характерной внешностью: нос с горбинкой, лысая макушка и большие очки. Он был горд собой, заметно самолюбив, восторжен от своей значимости и, одновременно, слишком услужлив и вежлив.
   Проехали на чёрной Волге по улицам без архитектуры и особого лица. На высоком берегу реки красовались огромные красные буквы : СЛАВА КПСС. “Голливуд, почти, - подумал поэт. - только цвет другой”
- Что там за “КПСС” припрятали? Обрушенное здание? - Поэт ухмыльнулся, но тут же сменил выражение лица.
- Церкви останки. После войны взорвали, но не до конца.
- Ничего. Ещё восстанавливать будете,  - сказал поэт как-то не заинтересованно, вглядываясь в окна заднего вида.
- А смысл? - очки у краеведа сползли на кончик носа.
- Красиво будет.
- Внешне, может, и краше. А внутри как? Опиум для народа? - Буква “р” в последнем слове совсем по-еврейски потерялась.
   Пятиэтажки и немногочисленные похожие на сталинский ампир дома сменились одноэтажными домами из красного кирпича с узкими окнами почти касавшимися нижними рамами асфальта. В этих окнах на подоконниках стояли цветы, а в глубине копошилась какая-то подвальная жизнь.
   Проехали по улице, на которой не было ни людей , ни магазинов, ни телефонных будок. Остановились у дома, выкрашенного скудно белой краской по проступавшему из-под нее красному кирпичу. Наличники на окнах были голубыми.
- Вот, - сказал сопровождавший, - это дом, в котором выросло наше светило. Он его рисовал.
 Поэт вышел из машины и прошёлся по заснеженному асфальту. На белом снегу появились его следы.
- Извините. Я бы хотел побыть один, - поэт кашлянул, будто смутился.
- Пожалста, пожалста, - поправив очки, услужливый еврей, машинально прикрыл дверцу машины. И опять приоткрыл. - Вас ждать?
- Не стоит. Спасибо. Дорогу назад, я думаю, найти несложно.

   Когда машина отъехала и стало так тихо, что собственное сопение из-за заложенного носа показалось слишком громким, поэт огляделся и пошёл за угол дома во двор. Ему не терпелось “ поймать атмосферу”.  Двор был небольшой, занесённый снегом. Протоптанная дорожка вела в сарай, дверь в который была не до конца прикрыта: замок висел на ручке, и в нём торчал ключ  со шнурком.
  Поэту захотелось опереться, застыть, раствориться в этом пространстве пустоты и безлюдья, может, что-то представить. Он прислонился спиной к стене дома, даже не подумав, что его пальто белое, и это не пройдёт бесследно. Лёгкое дуновение ветра шевелило ворсинки его лисьей шапки.
  Вдруг дверь сарая стала медленно со скрипом открываться, и оттуда  выбежала безголовая курица. Она неслась прямо на поэта, разбрызгивая алую кровь на белый снег. За ней с топором в руке выбежал квадратный, как шкаф, мужик в ушанке, валенках и короткой телогрейке, не прикрывавшей голый волосатый живот. Мужик обо что-то споткнулся и, отведя машинально взгляд с курицы на человека в модном белом плащевом пальто, ойкнул и опрометью побежал обратно в сарай. А курица, сделав ещё несколько посмертных пируэтов, упала у ног оторопевшего поэта.
- Черт возьми, Симка, где ты! Он приехал! - кричал мужик из сарая. - Где ты, черт возьми.
- Счас, - ответил из форточки спокойный женский голос. Потом медленно открылась дверь дома, и вышла, как будто ожидавшая за дверью, нарядная девушка в высоких сапожках, узкой юбке до колена и белой гипюровой блузке с рюшами,  закрывавшими шею  вплоть до подбородка. Она протянула поэту руку с тонким запястьем, без колец и накрашенных ногтей
- Симона.
- Какое у Вас имя особенное, - поэт, еще не совсем придя в себя,  пожал своей холодной рукой протянутую ему совершенно ледяную девичью руку. - Такое не забудешь, - он посмотрел в сторону и вниз на снег, где лежала курица.
Повисла неловкая пауза.
- Ой, не берите Ви в голову. Больше сюрпризов не будет. А то Ви такой бледный. Арон хотел угостить Вас своей курятиной.Немного местного колориту. Арон, убери труп. Хватит прятаться. О-хо-хо, - она поправила рюши на груди пока Арон суетливо исполнял её приказание. - Меня к Вам приставил местный комитет, так что имейте ввиду. - Она говорила наигранно, примешивая еврейский провинциальный тон общения, который казался не взаправдашний, а шуточный. Поэт улыбнулся. Девушка была хорошенькой, даже красивой, но не его типаж - глаза какие-то прозрачные, показались ему разного оттенка болотистой зелени.
- Пойдёмте, пойдёмте в дом. Там уже накрыто.
- А это обязательно?
- А как же! Надо посидеть за чашечкой чая, порассказать Вам и показать вещи, шо не забрали хозяева бывшие, потому шо насмерть к стене полки прибили. Оченно  они торопились. Полочки раритетные оторвать не успели, - при этих словах девушка хихикнула, показав крупные белые зубы.  - Сами увидите. - Речь её резала ухо, а суетливый темперамент раздражал. Поэту хотелось тишины. Девушка будто услышала его мысли, и когда они вошли  в дом и  оказались в комнате, довольно небольшой, сумрачной, с одним завешенным гардинами окном, она, обронив “ я счас”, быстро вышла, закрыв за собою дверь.
   Поэт повесил пальто и шапку на крючок у двери, сел на венский стул, одиноко стоявший посреди комнаты, и огляделся. У окна располагался готовый к приёму гостя, накрытый белой скатертью стол. По стенам, высоко к потолку были, и правда, прибиты явно не современные,  с выкрутасами-завитками,  деревянные полки, на которых стоял самовар и какая-то, видимо, старинная утварь. Ниже этих полок - другие, полированные,  были современные, со стеклом, за которым виднелись корешки подписных изданий известных классиков. Там же стоял  томик его стихов, причём так, чтоб  была заметна обложка с  фотографией автора. “Подготовились, - ухмыльнулся поэт. - Ну что, ж. Надеюсь это ненадолго”. - Он закрыл глаза, и ощутил полную непроницаемую тишину. Это была удивительная тишина, будто на мгновение он заснул. …  .

   А потом услышав, как тикают часы- ходики, открыл глаза. И правда, прямо у дверей на стене висели часы с кукушкой. “Как это я их сразу не заметил…” .
  За стеной, видимо, кто-то был. Слышны были приглушенные голоса, но слов не разобрать, кто-то кашлянул и тут же входная дверь , порог которой совсем недавно переступил поэт, со скрипом отворилась, и нерешительно, смущаясь и глядя исподлобья, вошел тот самый мужик - “убийца” курицы. На нём был  чёрный костюм и белая рубашка, застегнутая на все пуговицы. Видно было, что костюм ему мал: узок в плечах и брюки коротковаты. Туфли, тоже чёрные, были изрядно поношены, искривлены по стопе, а каблуки -  заметно стесаны по внешней стороне и западали на бок. “Странно, где он мог переодеться? “ Будто отвечая на его мысли, мужик показал неопределенно на стену и сказал: “А там у нас с улицы вход парадный. Вы не заметили? Меня Артем Михалыч кличат“.
- А мне вот Арон больше нравится, - поэт, доброжелательно улыбаясь, рассматривал чисто выбритое лицо со сросшимися бровями и большим с горбинкой носом.
- Для Вас можно и Арон.
- Для меня можно  как угодно. Вы здесь хозяин?
- Квартируем с женой и сыном. Жена на работе, а сын в школе учится. Пионер. А я беспартийный, но член профсоюза, победитель соцсоревнования среди слесарей заточных станков. Жена - повар в столовой мелькомбината. Беспартийная тоже. Но политинформации регулярно посещаем и на демонстрации два раза в год ходим.
- Арон,  Вы ведь не на допросе.
- Допустим. Но лучше говорить что положено или как оно есть. Квартиру завком выделил. Кто жил здесь до нас,  не знали. Сима рассказала. Мы не приветствуем.
- Что не приветствуете?
- Космополитизм и сионизм, конечно. И родственников за границей у нас не имеется.
   На лысой голове хозяина отчётливо было прорисовано большое родимое пятно. " И где я видел такое, ” - подумал поэт, но не додумал - дверь ещё раз открылась, и вошла девушка. Это была та же Симона, но в длинном до пола чёрном плаще, с распущенными волосами, лежащими на плечах поверх алого капюшона. " Что это они нарядились, будто в театре представление, Странно это".
- Нисколько и не странно, - сказала Симона. - Когда ещё будет такая возможность -  встретиться со знаменитым талантом вот так - тет-а-тет. Грех не принарядиться, - говорила она  чётко и чисто, без всякого местного выговора, проговаривая и будто  бросая слова, глядя прямо в глаза поэта. - Вы нас не узнали!?
-Как же, узнал. Без рюш Вы даже эффектней.

 - Я не об том. Вы нас не узнаете? Ну же. Внимательнее посмотрите на меня. На него, - она ткнула пальцем в сторону лысого с пятном. - Вы так много о нас читали, хотели понять и вот- мы здесь, а вы нас не узнаете.
  Поэт с испугом посмотрел на Симону,  и сердце его вдруг застучало и замерло в горле, будто он не сидел сейчас на стуле, а оступился и падал с невидимого обрыва прямо в пропасть.
- Боишься меня? Или себя боишься? - Она протянула к нему руки.
Поэт закрыл глаза так крепко, что казалось не сможет их разомкнуть. Его руки, сжатые в кулаки пронзила судорога. “Что это, черт возьми, и где я?“



  Резкий запах нашатыря привёл поэта в чувства. Он открыл глаза и понял, что лежит на кушетке. Рядом с ним стояла Симона всё в том же наряде с рюшами, что был на ней при первой встрече.
- Переутомились, видать..
- В каком смысле? - проговорил чуть слышно поэт.
- А в смысле, что смысла другого и не было Вам падать, как только от усталости. Моя тётка вот так упала ни с того ни сего,  а потом оказалось, что это сахар в её крови упал. Как у Вас с сахаром? Диабета нет?
- Нет.
- Может, и нет, а может и есть. Лучше провериться. - Она помолчала, будто о чём-то задумалась:  стоит или не стоит  говорить, потом резко качнула головой и громко засмеялась. - Знаете, - продолжила Симона, - дом этот, я Вам скажу, странненький, и всегда таким был. Легенды о нём ходят, что сила нечистая в нём ещё до советских времён поселилась. Правда, мы то ни в Бога, ни в черта не верим, а только в светлое будущее и коммунизм. Ну а страшилки эти я с детства помню.
- Интересно. Я этого не знал.
- Да откуда вам знать в вашей Москве. У вас там, по большей части, и не происходит ничего. Так, суета одна и томленье духа, - Симона засмеялась, но тут же лицо её сделалось серьёзным. - Полегчало Вам? Тогда вставайте - будем чай пить. - Она рукой провела по его волосам и коснулась лба. - Ну вот, кажется всё прошло - Вы в порядке.
   Поэт посмотрел ей прямо в глаза. Они были почти карие, тёплые, будто ласкали его, уводя от страхов и тревог, которые и осознать было сложно, но которые всегда томили его душу, заставляя думать, что он делает что-то не то, что жизнь не удалась, что он живёт не свою жизнь. Он постарался остановить эти грустные мысли и перевёл свой взгляд на макушку её волос. Густые чёрные курчавые волосы Симоны , как тонкие упругие пружинки, были собраны  на затылке в тяжёлый хвост. “Это не может быть моим ужасом, ведь она так прекрасна”, - пронеслось в его голове.
- Какая ты красавица.
- Да?
- Конечно, “да”.
Она засмеялась. Где-то зазвонил телефон. Симона резко вскочила и выбежала из комнаты. А он, глубоко вздохнув, закрыл глаза. …

“Страстная какая, - подумал поэт. - Страстная и … “. Он не успел додумать свою новую мысль, как вошёл Арон.
- Страшная какая, - сказал он присаживаясь у кушетки, где лежал поэт.
- Кто страшная?
- Ситуация. Мы же за Вас отвечаем. Чтоб всё на высшем уровне. И вот так всё произошло. Просим извинить.
Поэт попробовал подняться, но у него не получилось. Он заметил, что в руках у Арона гранёный стакан с какой-то мутноватой жидкостью.
- Выпейте-выпейте. Полегчает.
    Он выпил. И понеслось. Стены закружились в убыстряющем вихре бешенного танца. Нависший над ним Арон больше не был ни Ароном, ни Артёмом. Он вообще не был человеком. Это существо впилось своими зрачками  в его зрачки, будто высасывая их.
- Ты что творишь, - в комнату вбежала Симона. - Вон! Немедленно выйди вон!
Звук её голоса остановил то безумие, что творилось в  голове поэта.
-   Эй, -  Симона нависла над ним, - что с Вами? Арон пошутил. Наше  дело -  обеспечить Вам безопасную романтику и проводить правильным курсом, чтоб не заблудились, до ДК.
- Кто ты? Черт тебя возьми? - сердце в груди поэта бешено колотилось, пелена застилала глаза. Он больше не был уверен в том, кто стоит перед ним.
Симона теперь в чёрном плаще с красным капюшоном стояла в отделении у тёмной почти не различимой стены.
- Что ты чувствуешь? - строго спросила она глухим холодным голосом.
- Томление какое-то. А что томится: дух, душа или плоть - так и не пойму. - Голос поэта звучал чуть слышно. Он будто и не обращался ни к кому, а говорил сам с собой. - Я ведь так и не решил для себя, есть ли, на самом деле, душа и нечто  большее. Что если  Бог не умер?  Вдруг мы просто устали его искать?

- Это так по-человечески, презирать свои границы, хотеть большего. А любопытство, что  “ там что-то есть” - это так мило, как лишние хлопоты, как хвост обезьяны - прародительницы человека, который обязательно отпадёт со временем. Потому что глупо искать это что-то, заранее зная, что ничего “там”нет. Ничего. Чёрная бездна.
- А жить в этом как? - по лицу поэта пробежал след боли.
- Я проведу тебя по этой бездне и верну обратно.
- Мастер, что жил здесь, видел это?
.
- Какое это имеет сейчас для тебя значение? Он гений, - Симона выразительно хмыкнула. - Гений места, которое сам придумал и которого, никогда и не было. Но, - она на несколько мгновений замолчала, будто давая возможность поэту осознать ею сказанное. - Но ты ведь хочешь знать правду?
- Да. Это любопытно.





  Когда Симона внесла в комнату на подносе испускающий пар из носика электрический самовар, поэт  окончательно проснулся, и увидел тесную комнату, девушку в рюшах и свои ноги, вытянутые на кушетке, не понимая толком что с ним случилось только что на самом деле, и как это всё не забыть. …

                _______________________

  Вечером того же дня на сцене городского ДК  поэт был неподражаем. Его чуть запрокинутая голова, устремленный к потолку взгляд и бледное лицо произвели на публику, не избалованную знаменитыми гастролерами, неизгладимое впечатление. Он читал свои старые, всем известные стихи, и ему казалось, что к нему откуда-то  шли магические волны нового вдохновения, которое поджидает своего воплощения совсем близко, где-то рядом. Он чувствовал особую нечаянную радость от того , что вот сейчас вернётся в Москву и засядет за своё главное произведение, которое останется в веках. Показалось даже на мгновение, что он вовсе и не он а тот самым вечный Заратустра, выбравший его.
    По утру поэт уехал из города.

         ______________________


   Прошло двадцать лет. Всё изменилось в стране и в том самом городе, в котором когда-то из праздного любопытства побывал поэт.
Он так и не написал ничего лучше того, что написал в своей молодости. Да и те известные ранее многим стихи, теперь знакомы разве что знатокам и любителям позднесоветской поэзии. Он не грустит. Потому что давно отгрустил своё, заболев неизлечимой болезнью - старческим маразмом, что принято теперь называть  деменцией или Альцгеймером. Но как не назови… . Радости его и печали - это радости и печали ребёнка. Удобства и уход, как и прежде,  даёт ему жена.  Она же, бодрая и предприимчивая, следит за сохранением скромных ростков его былой славы.

  В том самом городе о поэте почти не вспоминают. А гений, о котором раньше говорили вскользь, поселился там широко и повсеместно. Улицы, дома, музеи его имени стали визитной карточкой города. В доме, где он родился, теперь никто не живёт. Туда водят экскурсии, впрочем, надолго с экскурсантами там не задерживаются.

   Поэт большую часть года живёт на даче, сидя у окна в удобном мягком кресле. Он держит в руках ручку, чтобы записать очень важное, что никак не может вспомнить. Эту ручку и блокнот кладёт ему каждое утро на колени жена. Но иногда в его почти неразличимый, затерянный, глохнущий мир залетает фея с копной тёмных, упругих, как пружинки, курчавых волос. И тогда он шепчет почти беззвучно:
- Я очень по тебе скучаю.
- Я тоже, - отвечает она. - Но это ничего не значит.



           _____________________