Гадалки

Настя

Дождь стучал по карнизу московской высотки, отражаясь в окне россыпью неоновых огней. Никаких бархатных штор, хрустальных шаровидных люстр и тяжелого запаха ладана. Студия Насти скорее напоминала кабинет какой-то скромной знаменитости: резной стол, старинные кресла, мягкий свет софитов, два дорогих ноутбука на столе и аромадиффузор в углу на журнальном столике.
Насте было двадцать четыре. Белый пиджак, идеальное каре, едва заметные стрелки на веках и тонкое кольцо-змея на фаланге пальца. Её блог насчитывал сотни тысяч подписчиков, а запись на личный расклад была забита на три месяца вперед. Она не обещала «вернуть любимого за три дня» и не пугала родовой порчей. Настя переводила древние символы на язык современной психологии и здравого смысла.
 — Чай с жасмином или бразильский кофе? — спросила она, не глядя на вошедшего гостя.
 Марк — молодой основатель бизнеса информационных технологий — выглядел растерянным. Он привык контролировать всё: метрики, инвестиции, сотрудников. Но последний месяц бизнес рушился, а сам он не спал неделями.
— Я не верю в мистику, — честно буркнул Марк, садясь в глубокое кресло напротив. — Меня подруга притащила. Точнее, заставила.
— Отлично, — улыбнулась Настя, и в углах её глаз собрались лучики лукавых морщинок. — Я тоже не верю в сказки. Карты — это просто зеркало твоего подсознания, которое ты глушишь кофеином и отчетами.
Она достала колоду Таро в матовом черном исполнении. Её тонкие, ухоженные пальцы с легкостью перетасовали глянцевые прямоугольники. Стук карт о деревянный стол звучал ритмично, как пульс.
Настя выложила три карты. На первой — фигура, застрявшая в паутине из мечей.
 — Ты загнал себя в угол не потому, что рынок плохой, — тихо произнесла Настя, вглядываясь в лицо Марка. — Ты боишься делегировать. Карта показывает: твоя главная проблема сейчас — не инвесторы, а твой собственный контроль. Ты не даешь команде дышать.
Марк хотел возразить, но слова застряли в горле. Она попала точно в цель. В течение часа Настя не гадала а разбирала его внутренние блоки, используя расклад карт Таро как дорожную карту. В её голосе не было пророческого тона, только спокойная уверенность и едва уловимая ирония.
Когда они закончили, Марк чувствовал себя так, словно с его плеч сняли пудовую гирю. Он достал телефон, чтобы перевести оплату по пиар коду.
 — И последнее, — Настя на секунду задержала взгляд на экранах своих смарт-часов, где вспыхнуло уведомление. — Завтра в десять утра тебе позвонит человек, с которым вы расстались со скандалом полгода назад. Переступи через эго и ответь. Это твой главный шанс.
 — Это тоже в картах написано? — ухмыльнулся Марк, уже поднимаясь.
 Настя загадочно улыбнулась и сделала глоток воды:
 — Нет. Это интуиция. А она у меня работает без ошибок.
 Она проводила его до дверей, закрыла замок и вернулась к окну. Внизу шумел город.  Настя посмотрела на карты, оставшиеся на столе, легким движением собрала их в единую стопку и тихо шепнула себе под нос: «Ну что? Принимаем следующего?»


Маргарита

Старая Маргарита раскладывала карты на потёртом бархате стола. За окном шелестел осенний дождь, а в её тесной комнатушке, пропахшей воском, тишину нарушал лишь треск догорающей свечи.
 Очередным клиентом оказался молодой мужчина по имени Алексей. Он сел напротив, нервно перебирая пальцы, и с вызовом посмотрел на старуху:
— Я во всё это не верю. Меня невеста уговорила. Сказала, вы точно знаете, стоит ли нам играть свадьбу.
 Маргарита лишь ухмыльнулась, не отвечая. Её сухие, тёмные от времени пальцы быстро перемешали потемневшую от тысяч прикосновений колоду. Она выложила три карты.
 Первой выпала Тройка пики.
— В твоём прошлом — тень тёмного поступка, — тихо произнесла гадалка. — Ты предал кого-то, кто тебе верил, и думаешь, что земля всё спрятала.
 Алексей заметно вздрогнул, на мгновение потеряв свой уверенный вид, но тут же нахмурился:
— Общие слова. Каждая собака в чём-то виновата.
 Маргарита перевернула вторую карту — Десятка пики.
— Твоё настоящее держится на лжи. Девушка, что ждёт тебя внизу, любит не тебя, а тот образ, который ты для неё нарисовал. Но маски быстро рвутся, Алексей.
 Мужчина поднялся с места, вытащив из кармана купюру и швырнув её на стол сказал раздраженно:-— Хватит этого бреда. Вы просто считываете эмоции и пугаете людей!
 — Сиди, — спокойно, но с такой силой, что Алексей невольно опустился обратно, сказала Маргарита. — Ты заплатил за предсказание. Так дослушай.
Она медленно открыла третью карту. Это была крестовый валет.
 — Будущее не прощает долгов, — прошептала гадалка, глядя не на карту, а куда-то сквозь мужчину. — Сегодня вечером ты потеряешь всё, что пытался сберечь. Но не потому, что так решили карты. А потому, что ты сам принёс это сюда в своём сердце.
 Алексей резко встал, подхватил пальто и, не прощаясь, выбежал на улицу. Маргарита не стала его останавливать. Она медленно собрала колоду, сгребла купюру и аккуратно задула свечу.
 Спустя несколько минут с улицы донёсся резкий визг тормозов, а затем глухой удар. Маргарита даже не вздохнула. Она знала: карты никогда не предсказывают судьбу — они лишь показывают человеку зеркало, в которое тот боится посмотреть.
А на следующее утро к Маргарите пришла женщина с заплаканными глазами и потухшим взглядом. В отличие от большинства посетителей, жаждущих знать будущее, эта умоляла вернуть прошлое — три дня назад пропал её единственный четырнадцатилетний сын. Полиция разводила руками, а соседи шептались о самом худшем.
 Маргарита не стала доставать карты. Она попросила личную вещь мальчика — поношенный синий шарф — и медленно опустила его в чашу с холодным отваром полыни.
Вода в чаше не помутнела, но по поверхности пошла мелкая рябь, словно от сильного ветра. Маргарита закрыла глаза, положа ладони на края старинной медной посудины.
 — Жив, — хрипло выдохнула гадалка через долгую минуту тишины. — Но дыхание тяжелое, сыростью пахнет. Вокруг железо, ржавчина и темная вода. Он не заблудился, его удержал страх.
Мать вскрикнула, схватившись за сердце, но Маргарита строго подняла руку, не размыкая век:
— Слушай меня внимательно. Ищи не за городом и не в лесу. Старая насосная станция у заброшенного завода. Там глубины глубокие, лестницы сгнившие. Он упал в сухой колодец, нога сломана. Если успеете до захода солнца — заберете живым. Пойдешь не одна, возьми мужиков с крепкими веревками и фонарями. И не кричите громко, когда придете — там потолок старый, обвалиться может.
Женщина выбежала из дома, даже не вспомнив про плату. Маргарита лишь тяжело вздохнула, вылила полынный отвар под старый куст сирени во дворе и долго вытирала сухие, дрожащие руки.
К вечеру, когда солнце уже касалось горизонта, у калитки снова раздался шум. На пороге стояла та самая мать, а за её спиной — двоюродный брат с заплаканным, но невероятно счастливым лицом. Мальчика нашли именно там, в техническом коллекторе заброшенной станции, куда тот залез из глупого детского спора и оступился. Врачи сказали: ещё одна ночь на сыром бетоне со сломанной костью — и спасать было бы некого.
Женщина упала перед Маргаритой на колени, пытаясь сунуть в руки узел с продуктами и деньги. Старуха мягко, но уверенно оттолкнула её руку.
— Не мне спасибо говори, а его ангелу-хранителю, что крыло подстелил, — тихо сказала Маргарита. — А деньги забери, мальчику на лекарства понадобятся. И шарф синий больше ему не надевай — отжила своё эта вещь, всю беду на себя забрала.
Когда гости ушли, Маргарита долго смотрела на заходящее солнце. Каждое такое предсказание забирало у нее кусок собственной жизни, но смотря на пустую чашу, она знала: сегодня этот обмен был честным.


Цыганка Лачэ

Старый шатёр на самом краю передвижного парка развлечений выглядел так, будто помнил еще предыдущее столетие. Выцветший бархат входного полога глушил шумы вечернего ярмарочного гула. Внутри пахло сушеной полынью, горячим воском и едва уловимым ароматом гвоздичного масла.
За круглым столом, накрытым полинявшей скатертью, сидела Цыганка Лачэ. О ее возрасте бессмысленно было гадать: темная, будто дубленая кожа, изрезанная глубокими морщинами, тонкие сухие губы и волосы, спрятанные под пёстрым шелковым платком. Но главными на ее лице были глаза — абсолютно черные, без видимых границ между зрачком и радужкой. Они смотрели не на человека, а будто сквозь него.
 К ней редко заходили за серьезным предсказанием. В основном забредали навеселе молодые пары или любопытные подростки ради шутки и легкого испуга. Лачэ привычно крутила в пальцах старую колоду Таро — края карт давно размохнатились и потемнели от тысяч прикосновений.
 — Заходи, не торкайся у порога, — проговорила она глухим, слегка треснувшим голосом, не поднимая головы.
 Мужчина в дорогом, но слегка мятом пальто с копьем сомнения на лице шагнул через порог. Он пришел сюда случайно, спасаясь от внезапно начавшегося дождя, но теперь, встретившись взглядом с Лачэ, резко забыл все скептические шутки, которые готовил.
 — Я не верю в это, — произнес он, сядав напротив и доставая из кармана купюру.
 Лачэ даже не взглянула на деньги. Она медленно перетасовала картaми, и звук этот в тишине шатра прозвучал как шелест сухой травы под степным ветром.
 — Вера — вещь дешевая, сокол. Ее каждый день меняют, — спокойно ответила гадалка. — А вот память... Память дорого стоит.
Она выложила на стол три карты. Первая — Перевернутая Башня. Вторая — Тройка Мечей. Третья — безымянный, чистый отпечаток рубашки, который она так и не перевернула.
Мужчина нахмурился, глядя на рисунки. Лачэ наклонилась чуть ближе, и кольца на ее тонких пальцах тихо звякнули.
 — Ты пришел не за будущим, — тихо сказала она. — Ты пришел, потому что три дня назад упустил то, что искал всю жизнь, и теперь думаешь, что дверь закрылась навсегда.
 Мужчина заметно вздрогнул. Его пальцы нервно сжались в кулаки.
 — Но карты не врут, — продолжала Лачэ указывая на нераскрытый жребий. — Они лишь показывают дорожную пыль. А куда ступит твоя нога — решаешь ты, пока дышишь. Третья карта спит. Пробудишь ее сам, когда вернешься и скажешь ей правду.
 Он просидел в оцепенении еще минуту, затем медленно поднялся, оставив купюру на столе, и выскочил из шатра в дождливую ночь. Лачэ даже не повернула головы ему вслед. Она аккуратно собрала колоду, затушила пальцами огарок свечи и погрузилась в привычную, звенящую тишину.



Марта

Седая Марта никогда не смотрела в хрустальные шары и не раскладывала засаленные карты Таро. Ее гадальный салон ютился на задворках старого квартала, между булочной и мастерской часовщика, а из «инструментов» у нее были только медная турка, пара фарфоровых чашек и пачка мелко молотого кофе.
 — Карты врут, деточка, — любила повторять Марта, наливая густой темный напиток очередному гостю. — Карты показывают то, что ты хочешь увидеть. А кофе… кофе показывает то, что ты пытаешься от себя скрыть.
 В тот дождливый ноябрьский вечер колокольчик над дверью звякнул особенно тревожно. В лавку вошел молодой человек в дорогом пальто. Воротник поднят, взгляд нервный, руки в карманах сжаты в кулаки. Вадим был из тех спесивых рационалистов, что приходят к гадалкам только от безысходности — когда все логические решения исчерпаны, а земля уходит из-под ног.
 — Мне сказали, вы можете помочь, — резко буркнул он, садясь за круглый дубовый стол. — У меня сделка всей жизни завтра. Если я подпишу соглашение… я стану миллионером. Но что-то меня удерживает. Посмотрите, стоит ли риск того?
Марта молча кивнула. Через пять минут перед Вадимом стояла маленькая чашка, а по лавке разлился плотный аромат обжаренных зерен и корицы.
 — Пей. Медленно. Думай о том, чего ты хочешь на самом деле, — тихо сказала старуха.
 Через пару минуту Вадим сделал последний глоток, перевернул чашку на блюдце и нетерпеливо постучал пальцами по столу. Марта выждала пару минут, затем взяла фарфор и поднесла к свету тусклой лампы. Темные узоры на белой глине казались хаотичной мазней.
 — Ну что там? Рост акций? Успех? — поторопил ее Вадим.
 Марта долго всматривалась в гущу. На ее обычно спокойном лице пролегла глубокая морщина.
 — Я вижу большую птицу, — произнесла она. — Коршун. Он держит в когтях что-то блестящее, но его крыло подбито. Ты получишь свои деньги, милый. Много денег. Но взгляни сюда.
 Она повернула чашку к нему и указала тонким пальцем на темную полосу у самого ободка.
 — Это твой дом. А рядом — пустота. Ни одной фигуры. Если ты заберешь эти деньги, человек, который верил тебе больше всех, потеряет все. И ты останешься в этой золотой клетке абсолютно один.
 Вадим побледнел. Сделка, которую он готовил, действительно предполагала жесткий обход его давнего компаньона и друга. Вадим убеждал себя, что это просто бизнес, но совесть грызла его изнутри каждый вечер.
 — И что мне делать? — голос бизнесмена впервые прозвучал без прежней спеси.
 Марта мягко поставила чашку на блюдце и улыбнулась уголками губ:
 — Гуща не плетет судьбу, Вадим, она лишь отражает то, что уже растет в твоем сердце. Если ты уже знаешь, что этот шаг отравит твою жизнь, зачем ты спрашиваешь старуху? Рисунок можно смыть водой. А вот решение тебе придется принимать самому.
 Вадим просидел в молчании еще несколько минут. Затем достал из кошелька купюру, положил на стол, молча кивнул Марте и вышел в дождь.
 На следующее утро сделка была отменена. А Марта, вытирая чашку полотенцем, смотрела в окно и улыбалась: иногда лучшая магия — это просто дать человеку увидеть собственную совесть.


Софочка

В Одессе, на Молдаванке, все знали: если жизнь дала трещину, нужно идти не к врачу и не к раввину, а к Софочке.
 Официально Софочка числилась пенсионеркой и владелицей кота по кличке Бархат. Неофициально — Главным предсказателем судьбы на улице Мясоедовской. Её «салон» располагался на веранде, обвитой диким виноградом, где пахло жареными рыбой, старой дубовой мебелью и крепко заваренным чаем с чабрецом.
 Софочка не использовала дешевый реквизит вроде хрустальных шаров или черных свечей.
 — Шо за цирк? — говорила она, поправляя ярко-фиолетовый тюрбан. — Судьба — это вам не театр оперетты.
 В тот жаркий июньский день на веранду поднялся молодой человек с лицом цвета помятой бумаги. Это был Боречка — тихий продавец из ювелирного магазина.
 — Софочка, — прошептал он, озираясь, — мне конец. Я потерял кольцо. Не свое! Бриллиант в три карата. Хозяин меня закопает прямо на Куликовом поле.
ьСофочка вздохнула, налила густой кофе в маленькую чашку и жестом приказала: «Пей».
 Боречка выпил в три глотка, едва не подавившись. Софочка взяла чашку, перевернула её на блюдце, трижды пробормотала что-то на идише, покрутила и подняла.
 В густой коричневой гуще отчетливо прорисовывался контур, похожий на большой извилистый хвост.
 — Так, Боря, слушай сюда, — строгим тоном начала Софочка, щурясь сквозь очки в роговой оправе. — Вижу дальнюю дорогу. Но не в тюрьму, не надейся. Вижу крупного зверя. С усами. Он держит твое счастье в зубах.
 — Зверя?! — побледнел Боречка. — В Одессе из зверей только доберман дяди Гриши...
 — Не крути мне мозги своими доберманами! — отрезала гадалка. — Иди домой, найди того, у кого усы длиннее, чем у твоей тещи, и дай ему хорошей рыбы. И смотри под ноги, когда будешь кормить!
 Боречка выскочил с веранды, ничего не понимая. Дома, упав на диван, он тоскливо уставился на рыжего дворового кота Василия, который бесцеремонно залез к нему через окно. Усы у Василия действительно были выдающиеся.
 Вспомнив слова Софочки, Боречка вздохнул, достал из холодильника кусочек свежего судака и бросил коту. Василий прыгнул за рыбой, сбил лапой старый валенок, давно валявшийся под столом, и из дырявого валенка с тихим звоном выкатилось на паркет то самое кольцо с трехкаратным бриллиантом, которое Боречка будучи под шофе сунул в валенок три дня назад.
Вечером Боречка снова стоял на веранде у Софочки — счастливый, с огромным букетом пионов и коробкой конфет «Одесса».
 — Софочка! Вы гений! Вы увидели кота в кофейной гуще!
 Софочка вальяжно взяла конфету, отправила её в рот и усмехнулась:
 — Боречка, детка, кофе тут ни при чем. Просто когда ты утром заходил ко мне, у тебя из штанины торчала шерсть этого рыжего бандита, а из кармана выпал чек за почистку твоего античного стола.  А про валенок... Так где еще такой растрепа, как ты, может прятать такие вещи?
 — Так вы не гадали?! — ахнул Боречка.
Софочка подмигнула ему и налила новую чашку кофе:
 — Гадать на кофе может любой дурак, Боречка. А вот понимать людей — для этого надо родиться в Одессе.


Марфа

В деревне никто точно не помнил, сколько лет Марфе Для молодых она всегда была «Старой Марой» — ссутулившейся женщиной в полинявшем платке, которая жила на самом краю леса и знала о травах больше, чем местный фельдшер.
 Первый случай помнили старики: как она за одну ночь отпоила калиновым отваром сгоревшими от жара деревенских детей, когда по уезду шла хвороба. Второй случай пересказывали молодухи: как Марфа нашла пропавшую в метель дочку кузнеца, просто выйдя на крыльцо и указав палкой прямо в глухой овраг.
Третий случай произошел поздней осенью, когда в село пришли чужаки.
 Их было трое, и дурной славой о них весть прилетела еще из соседней волости. Ввалившись в деревню под вечер, они забрали у мельника дневную выручку, а потом направлялись к дому старосты. Деревня замерла. Мужики заперлись изнутри, задвинув засовы, а женщины прижали к себе детей у потемневших окон.
Марфа в тот вечер просто шла от колодца с тяжелым ведерком. Старший из чужаков, рослый мужик с рассеченной бровью, перегородил ей дорогу и с хохотом пнул ведро. Вода плеснула на сухую траву, отражая холодный свет луны.
 — Куда плетешься, старая карга? Снимай платок, давай сюда сережки, если есть! — хохотнул он, хватая ее за плечо.
 Марфа не вскрикнула и не отшатнулась. Она медленно подняла глаза. В их глубине не было ни страха, ни злобы — только бесконечная, затягивающая глубина туманного болота. Она тихо провела сухой, исчерченной венами ладонью по воздуху, будто задувала свечу, и шепнула всего одно слово — не то имя, не то забытое заговоренное слово.
 Чужак осекся. Смех застрял у него в горле. Он вдруг выпустил ее плечо, сделал шаг назад и дико огляделся. Его подельники застыли, с ужасом смотря на своего главаря: тот хватался за голову, вскрикивая от видимых только ему теней, что сгущались вокруг. Через секунду все трое бросились прочь из деревни, бросив и награбленное, и лошадей, крича от ужаса в темнеющее поле.
 На утро чужаков нашли у постоялого двора в пяти верстах — они сидели у дороги, абсолютно седые и тихие, и больше никогда не возвращались в эти края. А Марфа просто подняла свое ведро, дошла до дома и затворила дверь. С тех пор в деревне никто не то что слова худого — даже взгляда скошенного в сторону ее дома не бросал.



Камилла

Небольшой кирпичный дом в конце переулка помнил больше тайн, чем городская ратуша. В нем жила Камилла. В городе её звали просто Старой Камиллой, и никто уже не мог вспомнить, была ли она когда-нибудь молодой.
 Её руки, похожие на сухие осиновые ветви, с глухим шорохом тасовали колоду. Карты у Камиллы были особенные: потертые по краям, с потемневшими от времени рубашками, они словно дышали в её ладонях. Сюда не приходили из праздного любопытства. К Камилле шли, когда земля уходила из-под ног, а ответы требовались без прикрас.
 В тот вечер дверная петля тоскливо взвизгнула, и в каморку вошел молодой купец Лоренцо. От него разило дорогим табаком, кубинским ромом и лихорадочным страхом. Он бросил на стол тяжелый кошель с серебром.
 — Скажи, Камилла, выгорит ли дело с кораблем из моей гильдии? Вся жизнь на кону.
 Старуха даже не взглянула на монеты. Она медленно сдвинула колоду левой рукой и выложила на потертое сукно три карты.
 Пиковый Туз легонько стукнул о дерево — угрюмый, вестник глубокой воды и чужой жадности.
 Семерка Бубен легла рядом — фальшивое золото, обещание, которое развеется дымом.
 Десятка пики завершила расклад, острием упершись в край стола.
 — Твой компаньон уже продал твой груз в порту, — сиплым, прокуренным голосом произнесла Камилла, не поднимая глаз. — А корабль твой не выйдет из гавани: на нем брешь ниже ватерлинии. Пойдешь в море завтра — пойдешь на дно.
 Лоренцо побледнел, схватился за воротник, хотел было закричать, назвать старуху сумасшедшей ведьмой, но встретил её взгляд. Глаза Камиллы, мутно-серые, как туман над болотом, смотрели не на него, а сквозь него — туда, где уже вершилась судьба. Он молча встал с сомнением покачал головой и вышел, но к пристани в то утро так и не пошел. А к полудню весь город гудел: его компаньона арестовали за измену, а зафрахтованная гильдией шхуна затонула прямо у пирса.
 Камилла же просто собрала свою колоду, аккуратно перевязала её потертой бечевкой и потушила  восковую свечу. Карты никогда не врали. Они лишь показывали дорогу, которую люди выбирали сами.


Аглая

Туман над болотами Полесья никогда не поднимается полностью — он лишь прячется в низинах до заката. В деревне Курадово о нём говорили просто: «Дыхание Аглаи».
 Аглае шёл восьмой десяток, но изгиб её спины оставался прямым, как сухая сосна. Она жила на самом краю топи, где глухой ольшаник сменялся мхом. К ней не ходили за праздным любопытством. Забрести к Аглае означало признать, что человеческий суд и врачебные снадобья бессильны.
 Гадала она не на картах и не на кофейной гуще — откуда им взяться в глуши? Её инструментом была «живая вода» из черного лесного источника и пригоршня сухих дубовых «чернильных орешков».
 Степан пришел к ней поздней осенью, когда заморозки вытравили из воздуха последнюю мошку. Лицо у него было серое, а глаза сухие и горячие, как у человека, проигравшего всё.
 — Нашлась? — спросила Аглая с порога, не обворачиваясь от печи.
— Нет, — Степан сжал в кулаке кепку. — Третий день искали с лесничими. Аленку как леший унес. Нашли только её  платок у Черного Омута.
Аглая молча указала на низкую табуретку у стола. Налила в глиняную миску прозрачной, студеной воды, бросила туда три орешка и стала медленно мешать их кончиком веретена.
 — Лес не забирает просто так, Степан, — тихо пропела она, и её голос потонул в треске сосновой лучины. — Лес берёт взамен. Смотри.
 Степан наклонился. В миске вода пошла неровными кругами. Черные орешки не утонули — они начали кружиться, оставляя за собой едва заметные тёмные струйки, будто в воду капнули туши. И вдруг, в кружащейся воде, Степан увидел старую вышку на дальнем торфянике, куда давно никто не ходил. А у подножия — светлое пятно, застрявшее в буреломе.
— Жива, — выдохнул он.
— Жива, — отозвалась гадалка. — Только круги смыкаются. Вода показывает путь, но берет плату. Пойдешь прямо сейчас — успеешь. Но то, что в кармане у сердца носишь, оставишь на пороге.
Степан замер. Во внутреннем кармане куртки лежал старый дедовский серебряный крест — единственная вещь, с которой он никогда не расставался. Он на секунду замешкался, глянул в чернеющие глаза Аглаи, а потом решительно вытащил тяжелый металл и положил на край стола.
 — Забирай. Только выведи.
Аглая даже не притронулась к серебру. Она лишь дунула на воду в миске, разрушив изображение:
— Беги. Иди на север, пока не услышишь сороку. На вышку не лезь — ищи под настилом.
Степан выскочил в ночную сырость, не чуя под собой ног. Он бежал по чавкающему мху, проваливаясь по колено, ориентируясь только по темной полосе верхушек сосен. И за час до рассвета он действительно нашел дочь — замёрзшую, напуганную, свернувшуюся клубочком под гнилыми досками старой вышки.
Когда они вернулись в деревню, Степан хотел снова сходить к краю болот — отдать гадалке пуховую шаль в знак благодарности и спросить про крест. Но на месте низкого дома стоял лишь пустой сруб, затянутый старым, давно высохшим мохом.
Местные потом долго качали головами. Старики говорили, что Аглая ушла далеко в топи еще за десяток лет до того как потерялась дочка Степана.    А до того как ушла сказала-выбор у человека один: отдавать или терять.