Южанин, южным солнышком ужален... ч. 1

Он заболел в четырнадцать лет...

Не в тот день, когда впервые увидел море,  нет, оно было здесь всегда, фоном, привычкой, серой полосой на горизонте за пыльными окнами школьного автобуса. А в тот день, когда это  понял. Когда не увидел, а почувствовал каждой клеткой, каждой клеточкой, еще не успевшей огрубеть от солнца и ветра порой кожи, что это не просто вода. Это  дыхание другого, огромного, вселенского существа, которое позволяет тебе жить на его берегу, пока ты ему ещё интересен!

Это случилось в конце мая, перед самыми экзаменами. Виктор, тощий, долговязый мальчишка с вечно облупленным носом, сидел на тёплых, еще не раскалённых добела камнях старого мола. Он прогуливал сейчас  алгебру. Вместо того чтобы корпеть над квадратными уравнениями, он смотрел, как море меняет цвет. С утра оно было мутно-зелёным, как некачественный изумруд, в полдень пошло серебряной рябью, а сейчас, к трём часам, наливалось густой, почти чёрной синью у горизонта и ослепительно-белой пеной у его ног. И в этой игре, в этом бесконечном, непостижимом переливании оттенков было что-то гипнотическое, первобытное...

Виктор тогда впервые осознал: море же дышит!
Не в поэтическом смысле, а физически. Вот оно делает вдох,  и вода отступает, обнажая мокрые, скользкие камни, бурые водоросли, пустые ракушки. Воздух на секунду становится сухим, звонким. А потом выдох,  и мощная, тяжёлая волна с глухим, утробным стоном бьется о гранит, взлетает миллиардами брызг, и влажный, йодистый ветер ударяет в лицо, щиплет глаза, забивается в легкие. Именно в тот миг, когда солёная пыль осела на его губах и он инстинктивно облизнул их, Виктор понял: он болен! Вирус этой болезни проник в него через поры, через дыхание, через этот солёный поцелуй ветра. И лекарства от этого не существует!

Теперь, двадцать два года спустя, он стоял на том же самом молу. Только теперь это был не просто мальчишка, а взрослый мужчина,  широкоплечий, с твёрдой линией челюсти, обветренным, как старая кожаная куртка, лицом и глазами, в которых застыла вечная, слегка ироничная морская синева. Он был художником. И, как любой настоящий художник, он был этим  одержим. Его музой, его болью, его вечной неразделенной любовью было это море. Он рисовал его каждый день вот уже пятнадцать лет, и каждый день оно было другим. И каждый день он чувствовал себя учеником, который только-только взял в руки кисть.

Город, в котором он жил, цеплялся за прибрежные скалы, как чайка за уступ. Белые, выбеленные солнцем домики с черепичными крышами лепились друг к другу, словно ища защиты у моря. Узкие улочки, мощённый булыжником, пахли жареной рыбой, влажным камнем и цветами,  растения  вились по каждому забору, выжигая на стенах фиолетовые и оранжевые пятна. Это был город-аквариум, город-мираж, который существовал только благодаря тонкой, солёной границе между землёй и бесконечностью...

Виктор снял квартиру на самом краю старого города, в доме, который, казалось, вот-вот соскользнёт в воду. Его балкон нависал прямо над морем. Летом, во время шторма, волны долетали до перил, и он мог сидеть в старом плетёном кресле, пить кофе и чувствовать, как морская соль оседает на его щеках, смешиваясь со слезами ветра.

Он не считал себя романтиком. Романтики, по его мнению, были людьми, которые искали в мире красоту. Виктор же красоту не искал,  она била его по глазам, захлестывала его, как девятый вал. Она была в каждой мелочи. В том, как утреннее солнце, ещё робкое и жёлтое, пробивается сквозь утренний туман и превращает море в жидкое золото. В том, как чайка, сложив крылья, камнем падает вниз, чтобы в последний момент вынырнуть из пены с трепещущей рыбой в клюве. В том, как вечером, на закате, небо вспыхивает всеми оттенками алости и багрянца, окрашивая волны в цвет запёкшейся крови и спелой вишни, а потом, медленно угасая, переходит в нежный, бархатный пепел, в котором тонут далекие силуэты кораблей.

Он влюбился в это море, как в женщину. Сложно, мучительно, всепоглощающе. Как и женщина, оно было капризным, изменчивым, жестоким и бесконечно щедрым. Оно могло быть ласковым, как любовница, шептать что-то убаюкивающее у самого уха, гладить тёплой, шелковистой водой его обнажённые ступни. А через час  взбеситься, превратиться в чудовище, с ревом разбивать свои яростные кулаки о скалы, плевать солёной слюной в лицо, пытаясь смыть его, Виктора, с лица земли, как досадную соринку. И в этой ярости, в этой первозданной мощи была своя, дикая, завораживающая красота.

Он помнил свой первый шторм, в который он ушёл осознанно, уже будучи взрослым. Промокший до нитки, оглушенный грохотом, он стоял на пустынном пляже, и ветер был такой силы, что сбивал его с ног. Песок, словно шрапнель, впивался в кожу. Небо почернело, смешалось с водой в единый ревущий хаос. В тот момент Виктор почувствовал себя ничтожеством, песчинкой, которая вот-вот исчезнет. И эта мысль его не испугала. Наоборот,  она наполнила его странным, почти сумасшедшим восторгом. Он был частичкой этого хаоса. Он принадлежал ему.

«Это и есть настоящая жизнь, — подумал он тогда, стирая с лица солёную воду, которая, возможно, была и его слезами. — Не там, в тихих, пыльных комнатах, а здесь, на границе двух стихий».

Утром после шторма море всегда выглядело обессиленным и немного  виноватым. Оно успокаивалось, наливалось прозрачной, стеклянной синевой. На берег выбрасывало странные, перекрученные коряги, похожие на кости древних животных, обрывки сетей, и разный мусор, который оно выплевывало в приступе ярости. И тогда Виктор выходил на берег босиком. Ледяная, остывшая за ночь вода обжигала ступни, но он шёл по мокрому песку, и смотрел, как море дышит,  ровно, спокойно. Оно как будто просило прощения. И он прощал. Он всегда прощал...

Болезнь эта  прогрессировала. Она уже не была просто любовью или страстью. Она стала его сутью. Его кровь, как он шутил своим редким друзьям, была не красной, а синей,  цвета открытого моря. И друзья, люди сухопутные, привыкшие к жизни, где горизонт ограничен стеной соседнего дома, смеялись над ним, но в их смехе слышалась всё же легкая зависть. Они не понимали, как можно болеть местом. Им казалось, это метафора. Для Виктора же это был клинический диагноз...

Он жил в этом городе не потому, что здесь родился. Он жил здесь потому, что не мог дышать без этого  ветра. Его лёгкие, привыкшие к влажному, ионизированному воздуху, отказывались работать в душных, сухих помещениях. В его студии, которая служила одновременно и спальней, всегда были распахнуты настежь окна. Даже зимой, когда северный ветер приносил колючий холод, он сидел в свитере и пледом на плечах, но окна не закрывал. Ему нужно было слышать шум. Шелест, шипение, рокот,  это была музыка, под которую он жил. Без неё в доме воцарялась странная, неестественная тишина, которая давила на уши, как вата.

Его студия была настоящим алтарем, посвященным морю. Все стены были завешаны холстами. Здесь были этюды: быстрые, нервные, сделанные углем и сангиной, пытающиеся уловить изменчивость света. Были большие, законченные полотна, выписанные до мельчайших бликов, на которых море представало во всей своей величественной статичности. Был один холст, который он писал уже три года и никак не мог закончить. На нём было изображено море в момент заката, но не просто пейзажем. Виктор пытался передать ощущение того вечера, когда он впервые услышал, как море поёт. Он пытался вложить в краски не только свет, но и звук, и запах, и тот трепет, который он чувствовал тогда. Это была не картина, это была попытка запечатлеть душу стихии. И каждый раз, когда ему казалось, что он близок к разгадке, море менялось, и всё нужно было начинать заново.

Краски на его палитре всегда были влажными, живыми. Он не любил сухие, матовые тона. Все должно было блестеть, как мокрая галька, переливаться, как поверхность воды в полдень. Он смешивал ультрамарин с изумрудной зеленью, добавлял каплю охры, чтобы передать песчаное дно, и крошечную белую, чистую точку, чтобы изобразить свет, пронзающий толщу воды. Он чувствовал себя не творцом, а скорее переводчиком. Море было гениальным поэтом, оно говорило на языке волн, света и ветра, а Виктор был всего лишь жалким переписчиком, пытающимся переложить его бессмертные стихи на скучный язык масляных красок и холста.

— Ты слишком серьезно к этому относишься, — как-то сказала ему Лена, девушка, с которой он встречался пару лет назад. Она была из другого города, приехала на лето и, как многие, влюбилась в его внешность, в его романтичную профессию, в его легендарную болезнь. Ей  казалось даже забавным жить с таким  сумасшедшим художником...

Она любила по утрам, когда море было спокойным, как зеркало, выбегать на балкон в одной его рубашке и кричать:
— Виктор! Иди сюда! Посмотри, какое море розовое!

Виктор выходил, смотрел и видел миллион оттенков, которые она не замечала. Он видел не просто розовое море. Он видел, как холодный фиолетовый цвет ночи смешивается у горизонта с тёплым оранжевым светом восходящего солнца. Он видел, как этот оранжевый, отражаясь от воды, зажигает гребни волн, делая их золотыми. Он видел тени от проплывающих облаков, которые делали воду то изумрудной, то серой. Лена видела картинку открытки. А Виктор видел жизнь...

Именно это их и развело в разные стороны...

— Ты не замечаешь меня, — говорила она с обидой. — Ты всё время смотришь туда. Ты с ним разговариваешь. Ты ему улыбаешься. А я… я просто мебель в твоей студии?

— Ты не понимаешь, — отвечал Виктор, чувствуя себя виноватым, но не в силах ничего изменить. — Оно не дает мне покоя. Оно зовет меня. Если я перестану его слушать, я перестану быть собой.

— Тогда оставайся со своим морем, — сказала она и уехала.

И он остался. И не жалел... Потому что только море понимало его так, как он хотел, чтобы его понимали. Оно не требовало внимания, оно просто было. Оно принимало его в любом состоянии,  уставшего, злого, счастливого, разбитого. Оно не задавало вопросов, на которые у него не было ответов. Оно просто дышало рядом, успокаивая его дыханием своим, шепча на ухо истории о далёких странах, о кораблях, которые утонули тысячу лет назад, о рыбах, которые светятся в глубине. Море было его исповедником, его психотерапевтом, его религией...

Особенно Виктор любил ночное море. Днём оно было слишком навязчивым,  крикливым, ярким, требовательным. Ночью же оно становилось интимным, очень  таинственным. Город затихал, гасли огни на набережной, и тогда из темноты оставалась только чёрная, маслянистая гладь, в которой отражались звезды. Они не просто отражались,  они плавали там, живые, дрожащие, как светлячки в бездне. Виктор мог часами сидеть на скале, свесив ноги вниз, и смотреть, как луна прокладывает по воде серебряную дорожку,  шаткую, неверную, уходящую в бесконечность. Ему всегда хотелось пройти по этой дорожке. Он знал, что это невозможно, что это игра света, но желание было сильнее разума. Это был тот самый зов, та самая болезнь, которой он был всегда рад.

В такие ночи он писал самые странные свои работы. Он почти не использовал кисти,  мазал краски пальцами, размазывал их по холсту, пытаясь передать эту вязкую, густую тьму, пронизанную светом. Его ночные моря были мрачными, тяжёлыми, но в каждой картине горела одна маленькая, почти незаметная искра, отражение звезды или далёкого маяка. Это был знак надежды. Знак того, что в самой глубокой тьме всегда есть свет...

Он выходил на берег и в дождь. Многие укрывались от дождя, но для Виктора дождь на море был отдельным видом искусства. Когда крупные, тяжёлые капли падают на воду, они не просто создают круги,  они взрываются, превращая поверхность в белый, кипящий хаос. Воздух наполняется запахом озона, смешанного с солью и мокрым песком. Небо становится свинцовым, а море  тусклым, немного стальным. Горизонт исчезает,  вода и небо сливаются в единую серую стену, и кажется, что ты стоишь в центре мира, окруженный со всех сторон водной пустотой. Виктор любил это чувство потерянности. Оно было очищающим. Словно дождь смывал с него всю городскую пыль, все мелкие тревоги, все ненужные мысли. Оставляя только суть,  человека, моря и неба.

Когда на море опускался туман, это была целая магия. Прибрежный городок, как по волшебству, отрезало от остального мира. Белая, молочная пелена окутывала всё,  скалы, дома, лодки в гавани. Звуки становились приглушенными, мягкими. Сирена дальнего корабля звучала,  как голос призрака. Виктор любил бродить по набережной в тумане. Он чувствовал себя героем старых приключенческих романов, путешественником между мирами. В таком тумане можно было встретить кого угодно,  русалку, старую ведьму, морского дьявола. Но чаще всего он встречал только своё отражение в мокрых стёклах опустевших кафе...

У него была и  работа. Он давал уроки рисования детям, иногда брался за частные заказы,  портреты, натюрморты, изредка интерьеры для богатых домов, которые хотели добавить в свой быт «морской воздух». Но всё это было только для того, чтобы заработать на краски и холсты. Для души он писал только море. Критики хвалили его, называли «певцом стихии», «маринистом с душой импрессиониста». Однажды даже предлагали выставку в столице, в престижном зале. Виктор отказался.

— Море не любит суеты, — сказал он галеристу, который приехал к нему лично. — И я тоже.

— Но это же  Ваш шанс, Виктор! — настаивал тот, молодой, напористый парень в дорогом костюме, который провонял типографской краской и дорогим одеколоном. — Стать знаменитым!

— Я уже знаменит, — улыбнулся Виктор, кивая в сторону открытого окна, за которым простиралось бесконечное, синее, шумное пространство. — Для самого главного зрителя!

Галерист уехал, раздраженно хлопнув дверью. Виктор же просто вышел на балкон и вдохнул полной грудью. Глупец, галерист! Он думал, что слава, деньги, признание,  это и есть счастье? А счастье, это вот этот ветер, который треплет его  волосы, это запах водорослей, принесённых приливом, это звук галечной волны, которая перекатывает камни, словно игральные кости судьбы. Он был счастлив здесь, в своей болезни, в своей зависимости от этой синей бесконечности.

Он не был одинок. Одиночество,  это когда тебе не с кем говорить. А Виктору было с кем. Он говорил с чайками, которые садились на перила его балкона и нагло таращились на него чёрными бусинками глаз, выпрашивая хлеб. Он говорил с большими грузовыми кораблями, которые медленно проплывали за горизонтом, как фантастические звери. Он здоровался с рыбаками, которые каждое утро выходили в море на своих старых, видавших виды суденышках, и они кивали ему в ответ, потому что понимали,  этот парень с балкона такой же одержимый, как и они. Он угадывал настроение моря по цвету. Утром, если он просыпался от того, что в комнате было необычно светло, он знал: море сегодня будет бирюзовым, спокойным, с лёгкой, едва заметной рябью. Если же, открыв глаза, он видел сумрак, и окна были залиты серым, ровным светом,  значит, море хмурится, готовится к буре. Если же ветер завывал так, что дребезжали стекла,  значит, море в ярости, и лучше сейчас не высовываться...

Но он всегда высовывался!

Болезнь эта требовала присутствия. Ему нужно было это всё  видеть. Наблюдать. Запоминать каждый изгиб волны, каждое движение света, каждую тень, которую отбрасывают облака. Иногда ему казалось, что если он закроет глаза хотя бы на минуту, море исчезнет. Растворится в воздухе, оставив после себя только мокрое, солёное пятно на земле. И тогда он останется один. В сухом, пыльном мире без звуков. Этот страх был иррациональным, но он был. Поэтому Виктор почти не спал. Он ложился на рассвете, когда солнце уже полностью поднималось над горизонтом, и море, наконец, обретало свою дневную форму, и он мог позволить себе короткую передышку. Сон его был чутким, поверхностным, он постоянно прислушивался,  не замолк ли шум прибоя? Не наступила ли та самая зловещая тишина?

Он жил в этом городе - курорте. Здесь было много приезжих, которые любили море, но по-своему. Для них оно было развлечением, аттракционом, местом, где можно купаться и загорать. Они, как Лена, видели в нём только картинку. Для Виктора же это был целый мир, тайный, сложный, требующий изучения. Он презирал этих поверхностных людей, но в то же время и завидовал им. Их болезнь была слабой, проходящей. Их любовь к морю длилась две недели отпуска. Его же длилась всю жизнь!

Однажды, в начале сентября, когда основные толпы туристов схлынули и город снова стал принадлежать только местным, Виктор познакомился со старым капитаном дальнего плавания. Его звали дядя Коля. Он жил в доме напротив, и часто сиживал на своей веранде, такой же старой и обветшалой, как и он сам. Дядя Коля почти не выходил из дому, его ноги уже плохо слушались, но глаза у него были ясные, синие, пронзительные, как вода у горизонта.

— Тебя, я смотрю, тоже зацепило, — сказал он однажды, когда Виктор проходил мимо, таща подмышкой новый холст.

Виктор остановился. Старика он знал лишь визуально, но в этом голосе, в этом взгляде было что-то ему сейчас  родное.

— Зацепило? — переспросил он.

— Ага, — дядя Коля усмехнулся, обнажая зубы, пожелтевшие от табака. — Зараза солёная! Попала в кровь и сидит там. Я тридцать лет ходил по морям. Пять лет, как на пенсии. Думал, отойдёт. А оно не отходит. Вот сижу здесь, гляжу на этот клочок воды между домами, и сердце стучит. Там, — он махнул рукой в сторону горизонта, — там моя настоящая жизнь. А здесь… здесь только доживание!

Виктор присел на скамеечку рядом с ним. Впервые в жизни он встретил человека, который говорил на его же  языке!

— Я рисую его, — просто сказал Виктор. — С утра до ночи.

— Знаю, — дядя Коля кивнул. — Я смотрю на твой балкон. Смотрю, как ты стоишь там, как ветер сшибает тебя с ног, а ты стоишь. Понимаю. Ты  такой же. Только ты берешь кисть, а я  руль. Но суть одна: мы оба служим этой стихии. Она королева, а мы  её верные псы. Верные, но бестолковые. Она нас использует, а потом вышвыривает на берег, и мы сидим и слюни пускаем!

Они разговорились. Дядя Коля рассказывал удивительные вещи. О том, как в океане вода бывает стеклянной, и видно дно на сотню метров. О том, как цветут ночью микроскопические водоросли, и море превращается в жидкий фосфор, и корабль плывёт по молоку. О том, как шторм в открытом океане поднимает волны размером с пятиэтажный дом, и в эти моменты капитан чувствует себя богом, который ведет свой ковчег через этот  апокалипсис.

— Ты не был в открытом море, парень? — спросил он.

— Только у берега, на лодке, — признался Виктор.

— Нууу, тогда ты не знаешь настоящей болезни, — хитро прищурился капитан. — Это всё, — он кивнул в сторону залива, — лишь игра. Песочница. Настоящее море  там, за горизонтом. Оно дышит по-другому. Оно… там живёт. Там нет берегов. Есть только ты, корабль и бесконечность. И там, сынок, ты либо сходишь с ума от страха, либо влюбляешься навечно. Другого не дано!

Виктор задумался. Он знал, что старик прав. Его море было прирученным, городским. Оно было красивым, но оно было в клетке,  в клетке его дома, его балкона, его привычных маршрутов. Настоящее море, то, что писало свои стихи на языке ветров и течений, было там, далеко. И оно звало его. Сначала тихо, навязчиво, как шёпот. А потом всё громче. Этот зов смешивался с криками чаек и шумом прибоя, становился неотъемлемой частью музыки его жизни...

Продолжение следует..