Легенда...

Когда родители начинают свои «воспоминания», я всегда чувствую, как внутри меня просыпается смесь глубокого уважения и экзистенциального ужаса. Они садятся на диван, переглядываются с той самой снисходительной улыбкой, которая означает: «Сейчас мы расскажем легенду», и начинают.

— Помнишь, как в три года ты решил, что ты — пожарный? — начинает мама, потирая виски. — Ты нашел в гараже папину канистру с остатками бензина и решил «потушить» ковер в гостиной.

Я молчу. Я помню этот ковер. Он был бежевым, а стал — историческим артефактом.

— А как ты в пять лет решил проверить закон всемирного тяготения на коте? — подхватывает отец, глядя в потолок. — Ты соорудил парашют из маминой шторы и зонтика. Кот до сих пор, когда видит тебя, уходит в другую комнату и делает вид, что он — предмет мебели.

Я слушаю эти истории, и в голове неизбежно всплывают два вопроса, которые я задаю себе каждый раз: «Как вы это терпели и почему я, черт возьми, до сих пор жив?»

Мое детство было не просто периодом взросления. Это была непрерывная спецоперация по выживанию, где я выступал в роли главного террориста, а родители — в роли измотанных миротворцев.

— А помнишь, как ты в семь лет решил, что ты — химик? — продолжает мама. — Ты смешал в ванной всё: шампунь, мамины духи, средство для чистки унитаза и гуашь. Когда мы открыли дверь, ты стоял в облаке фиолетового пара и с абсолютно серьезным лицом сказал: «Я почти создал золото, но что-то пошло не так».

Я помню этот день. Я помню, как у меня щипало глаза, и как отец тогда просто сел на пол в коридоре и начал тихо смеяться. Тогда я думал, что он радуется моему научному прорыву. Сейчас я понимаю: это был нервный срыв.

— Ты был очень любознательным, — говорит отец, похлопывая меня по плечу. — Ты всегда хотел знать, что внутри у вещей. Внутри телевизора, внутри розетки, внутри папиного компьютера...

— Внутри папиного компьютера я нашел кучу важных файлов, — вставляю я.

— Да, — кивает отец. — И удалил их все, потому что они «занимали место».

Я смотрю на них. Они выглядят такими спокойными, такими обычными людьми. Но в их глазах я вижу отголоски тех лет: легкое подергивание века, привычку прятать острые предметы и странную любовь к тишине.

— Знаете, — говорю я, когда они заканчивают рассказ о том, как я пытался «покормить» розетку скрепками, — я искренне восхищаюсь вашим терпением. И я до сих пор не понимаю, как я не превратился в пепел, не улетел в космос и не стал героем криминальной хроники.

Мама улыбается, берет меня за руку и говорит:
— Мы просто очень сильно тебя любили. И, честно говоря, мы до сих пор не понимаем, как ты выжил. Мы просто каждый день ждали, что ты перестанешь быть «исследователем» и начнешь быть просто ребенком.

— И когда это случилось? — спрашиваю я.

Отец смотрит на часы и усмехается:
— Мы всё еще ждем.

Я смотрю на свои руки, потом на розетку в стене, и где-то в глубине души просыпается старый, забытый азарт. Нет, определенно, они святые люди. И, возможно, именно их терпение — это единственная причина, по которой я сегодня сижу здесь, а не на орбите Марса, куда я, кажется, собирался...