Гротвинский эксперимент. Глава 5

ГЛАВА 5
Компания физиков покинула Дом культуры, и сырой, пронизывающий ветер тут же вцепился в одежду, желая напомнить: в Гротвино не бывает «простых вечеров» — ведь город сам по себе — это живой организм, чутко реагирующий на все события. Его будто пронизывали невидимые токи — то ли остатки энергии от экспериментов в институте, то ли отголоски человеческих тревог, копившихся в каждом подъезде, в каждой квартире. Даже воздух здесь казался гуще, плотнее, он хранил в себе отзвуки споров, решений и открытий, которые меняли не только судьбы учёных, но и сам облик города.
Воронин, поправляя куртку, прищурился и с хитроватым любопытством глянул на Соколовскую:
— Что, много выиграли?
Татьяна назвала сумму. Воронин повторил цифры, пробуя их на слух, и покачал головой — в этом жесте смешались скепсис учёного, привыкшего к строгим расчётам, и подспудное уважение к случайной удаче, которая в их мире выглядела аномалией. Он даже чуть склонил голову, будто пытался вписать эту случайность в привычную систему координат, где всё должно было иметь причину и следствие.
Синеоков не произнёс ни слова: он стоял, ссутулившись, и смотрел куда то поверх мокрых крыш. Он видел не городские огни, а траектории невидимых частиц, скользящих сквозь пространство, и далёкий космос за плотными тучами. В его взгляде читалось то особое напряжение, которое появляется у людей, привыкших искать закономерности там, где другие видят лишь хаос. Для него дождь, ветер и мерцание фонарей были не просто погодой — а ещё одной физической задачей, которую хотелось решить.
Физики подошли к автомобильной стоянке, где под светом фонарей скучились несколько машин, похожих друг на друга, как типовые таблицы в методичке. В их однообразии чувствовалась какая то провинциальная практичность: никто не стремился выделиться, потому что здесь ценили не марку, а способность доехать до института в метель и не сломаться на разбитой дороге.
Воронин остановился у новеньких «Мигулей», только что сошедших с конвейера. Металл ещё хранил заводской запах, а лак блестел, как полированный хрусталь. Казалось, машина ещё не успела пропитаться духом города, не впитала в себя ни дорожной пыли, ни тяжёлых разговоров на заднем сиденье, ни тревог о том, хватит ли бензина до следующей заправки. Воронин достал из кармана ключи и с нарочитой небрежностью спросил Синеокова:
— Ну что, на твоей или на моей поедем?
— Разве кому то из вас можно за руль? Вы же оба пили! — воскликнула Соколовская, но в её тоне не слышалось настоящего возмущения — скорее ирония человека, хорошо знающего, как устроена жизнь в провинциальных научных городках, где местечковое право нередко перевешивает формальные инструкции. В её интонации проскальзывало и лёгкое раздражение, и понимание: спорить с этими двумя было всё равно что пытаться остановить лавину учебником по математике.
— Да в такую погоду наша автомобильная милиция в дежурной части сидит! На улицах ни души, — отмахнулся Воронин и показал рукой на пустынную проезжую часть возле Дома культуры. — К тому же не так много мы и выпили.
Синеоков наконец оторвал взгляд от невидимого горизонта:
— Ладно, ты девушку бери с её вещами. Я Александра повезу.
— Пожалуй, — кивнул Воронин. — У меня в машине места мало. Чемоданы придётся в салон складывать. А в багажнике — два мешка картошки да банки с солёными огурцами. Вчера к отцу ездил, так и не успел домой занести.
В этой фразе про картошку и огурцы отчётливо прозвучала та самая крестьянская основательность — она не исчезала, сколько бы дипломов ни получал Воронин. Сын председателя колхоза, он, при всей своей учёности, оставался человеком, знающим цену земле и труду. В нём жила не раздвоенность, а постоянный внутренний торг: между мечтой о мировой славе и памятью о родном колхозе — о запахе навоза, о тяжёлых руках отца, о днях, которые он считал до конца посевной.
Старший Воронин часто бывал в столице и своими глазами видел «элиту» ЭСИ: академиков и их жён, разъезжавших на дорогих машинах, живших в просторных квартирах и летавших «за границу». В стране победившего эгалитаризма это считалось высшим шиком. Председатель колхоза не бедствовал, но его престиж располагался на другой ступени социальной лестницы. Завидуя людям в дорогих костюмах, Воронин старший с ранних лет внушал сыну мысль о «правильном» выборе профессии.
«Подумай только! — убеждал он Сергея. — Ты можешь стать мировой величиной, может, даже главным научным лауреатом! Тебе дадут миллион рублей! Это совсем не то, что всю жизнь ездить на дымящем тракторе и ходить в вечно грязной одежде!»
Именно отцовские слова во многом сформировали мышление Сергея: он никогда не стремился к идее ради самой идеи. Потому и взялся за разработку лазера с псевдоядерной накачкой — за проект, обещавший осязаемые награды: ордена, премии, публикации в центральных газетах. Воронин был предельно рационален — каждое усилие он соотносил с результатом.
Сергей галантно усадил Соколовскую на переднее сиденье своих «Мигулей» и принялся с осторожностью складывать её багаж, так, будто чемоданы сделаны из тончайшего фарфора. Он бережно подтыкал каждый угол, проверял, не придавит ли ручку дверцей, поправлял чехол на сиденье, который ещё пахнул заводским цехом. Татьяна наблюдала за ним с неопределённой улыбкой: в этих старательных движениях читалась гордость владельца новой машины и страх хоть чем то её испортить. Воронин даже  обошёл «Мигули» кругом, проверяя, не осталось ли на лаке следов от чемоданных ручек, — и в этом действии  было что то трогательное и немного смешное.
Она перевела взгляд на соседний автомобиль — такие же «Мигули» Синеокова. Но если машина Воронина сияла новизной, то авто Синеокова уже успело обзавестись царапинами, сколами и тем особым небрежным видом, который бывает у вещей, которыми пользуются, а не любуются. На заднем сиденье виднелся ворох газет, пустая бутылка из под минералки и старый плед: машина служила Синеокову средством передвижения, подвижным кабинетом, где он додумывал свои формулы между домом и институтом.
 Синеоков небрежно забросил вещи Уголькова на заднее сиденье и уселся за руль. Александр плюхнулся рядом, и Синеоков, даже не прогревая двигатель, резко сорвался с места. Колёса хлюпнули по луже, обдавая борт грязными брызгами, — и машина исчезла за поворотом, оставив после себя лишь запах бензина и хвост красных габаритов в мокрой мгле.
Воронин проводил отъезжающую машину взглядом и недовольно поморщился, словно увидел в этом рывке личное оскорбление. Потом неторопливо, с достоинством, завёл свой автомобиль. Двигатель мгновенно отозвался ровным, почти музыкальным гулом, и Воронин чуть улыбнулся, сам того не замечая, — ему нравилось, как работает новый мотор: тихо, послушно, без единого стука. Слушая его, Воронин критически подумал о бытовой безалаберности Синеокова.
Но Синеоков происходил из совсем другой среды. Его родители — школьные учителя физики и математики — являлись людьми удивительной, почти пугающей непрактичности. Обладая врождённой гениальностью, они так и не смогли её реализовать — ни в науке, ни в быту, ни даже в человеческих отношениях. Коллеги посмеивались над ними, называя «с кукушкой в голове», и отчасти были правы: эти двое с одинаковой искренностью цитировали «Кодекс строителя эгалитаризма» и религиозные заповеди, искренне веря, что идеальное общество всеобщего равноправия уже существует, и они в нём живут. Они могли с восторгом объяснять устройство Вселенной на кухне, где протекал кран, а на плите остывала пригоревшая каша, и при этом искренне не понимать, почему окружающие не разделяют их ликования по поводу открытой ими формулы счастья, которая, по их мнению, должна  «перевернуть» мир.
В их двухкомнатной квартире вместо мебели до самого потолка тянулись книжные полки, забитые потрёпанными томами на разных языках. Книги лежали везде — на подоконниках, на батарее, на полу у дивана, — и в этом хаосе была своя, только им понятная система: каждый том стоял там, где его читали в последний раз. Родители Синеокова были полиглотами, и Дмитрий с детства впитывал страсть к знанию. Он в совершенстве овладел тремя языками и больше всего на свете любил читать западные фантастические журналы, которые в ЭСИ не переводили. Именно в этих историях о далёких звёздах и межзвёздных путешествиях он впервые почувствовал зов чего то большего, чем привычные заботы.
Физика для Синеокова стала не просто профессией, а призванием, унаследованным вместе с генами и воспитанием. Работая в ИФМЭ, он постоянно размышлял о «червоточинах», позволяющих путешествовать по Вселенной, о космическом разуме, в существование которого он верил безоговорочно. Идеи у Синеокова возникали из интуиции, из смутного предчувствия, из желания заглянуть за край видимого мира. Притом, в отличие от Воронина, Синеоков не мечтал о наградах. Его манила сама вечность — та область, где нет ни славы, ни денег, а есть только загадочная неизвестность, ждущая, когда он придёт и даст ей имя.