Глава 6. Камень неба

Часть 2. Шкодница

Глава 6. Камень неба

Мать не разговаривала со мной уже пятый день. Причин на то было, как минимум, две. Во-первых: я, по дичайшей глупости, слиняла с линейки в школьный сад — смотреть драку моих товарищей с какими-то остолопами из соседней школы. Но я не просто пропустила торжественное мероприятие, я прозевала момент, когда для Верочки прозвучал первый звонок! Прослушала, как читает она стихотворение, что мы вместе учили. Проглядела, как дарит цветы первой учительнице. И пока они с мамой, наверняка, искали и ждали меня у школы, я «отмечала» победу наших, куря с любимой, лихой компанией папиросы, что на радостях раздал всем Юрка. А потом, когда внезапно вспомнила, что меня, наверняка заждались, произошло во-вторых. Очертя голову рванув через кусты, я умудрилась разорвать и белый, кружевной передник, и новые, хлопковые чулки! Кто бы знал, какой неуклюжей дурой и хулиганкой я казалась самой себе в тот момент, когда ввалилась в школьный двор! На моё счастье народ уже разошёлся, но мне всё равно хотелось сгинуть со стыда. Вслед за мной из сада выскочили Аля и Катя. Ну, с ними понятно — боялись за братьев. Но я-то зачем подалась?! И девчата не курили, а их наряды, остались чистенькими и целёхонькими, как ни в чём не бывало. Но я есть я… Грязная хулиганка, одетая в сплошное рваньё, «украшенное» репьями и пропахшее папиросами.
Вернувшись домой и, поймав на себе как никогда суровый и укоризненный взгляд матери, я мигом промчалась в спальню, желая провалиться сквозь землю ещё сильнее, чем хотелось на школьном дворе. Но, вопреки «ожиданиям», мать не пошла за мной, чтобы отчитать. Она даже сделала вид будто не почувствовала запах курева, и вечером, по совершенно неясной для меня причине, не стала жаловаться отцу. Попытка оправдаться, пока папа не вернулся со смены, была встречена глухой тишиной. Даже признание в том, что курила, было благополучно проигнорировано. Так что стыд грыз меня безмолвно, так сказать, один на один. А слова сестрёнки о том, как искала меня в толпе учеников окончательно заставили почувствовать себя полной гадиной. Вторых чулок и запасного праздничного передника у меня, само собой, не было. В этом году родителям и без того пришлось туго, ведь в школу собирали уже двоих, отдавая последние сбережения и отказывая себе в лишнем куске хлеба. Так что просить обновки, после произошедшего, было бы просто верхом бесстыдства. Им и так «повезло» с дочерью. Мать, наверняка, уже не раз пожалела, что не отправила в подмастерья к какой-нибудь портнихе или доить коров в колхоз. А ведь ещё несколько дней назад я клялась самой себе, что возьмусь за ум и стану серьёзнее! Но стоило только услышать о драке, как самоконтроль и разум вышли за пределы моей власти, отдав бразды правления бунтарству и любопытству. В какой-то момент я едва ли не ввязалась в драку сама, насилу остановленная Катей. Даже не представляю, на что бы был похож мой наряд тогда. А я сама, наверняка, осталась бы с подбитым глазом, как у Сёмки — младшего из Катюшкиных братьев, получившего от тех ребят больше всего подзатыльников и оплеух. Что ж, сегодняшняя проделка должна стать мне хорошим уроком.
Стоически сдерживая слёзы, я залатала и выстирала вещи, а утром отправилась на уроки в, мягко говоря, не самом благообразном виде. Вместо праздничного передника, что после стирки превратился в подобие половой тряпки, пришлось надеть чёрный, нарвавшись за это на укоры учителей. А криво заштопанные и едва высохшие к утру чулки всю неделю вызывали насмешки некоторых особо задиристых одноклассников. Что ж, ничего не попишешь. Заслужила! Но чинёные чулки — цветочки по сравнению с посеревшим и окривевшим из-за штопки передником. Месяц-другой — и надену сапоги, а там и шерстяные колготы. Да и не видно их особо. По крайней мере, когда сижу за партой и не выхожу на переменки. А вот праздничный передник — беда так беда! Он хоть и нужен всего-то пару раз за четверть, но надевать на праздники такое грязное барахло — позорище похлеще курения. Отбелить его за всю оставшуюся неделю так и не вышло, так что скоро придётся сознаться во всём отцу. Затем меня, а скорее всего, нас с матерью ждёт знатный нагоняй. А уж потом батя выделит средства на покупку белой кружевной ткани. В воскресенье днём он будет дома, к тому же это второй мамин выходной и на столе наверняка будет много вкусной еды. Так что послушаю скрипача, пообедаю, а потом сдамся на милость сытого и отдохнувшего родителя. Надеюсь, его гнев будет не так силён, как рисует измученное стыдом и страхом воображение.
Но мой, в общем-то, вполне неплохой план внезапно рухнул, когда в субботу утром мама вдруг нарушила свой обет молчания. С суровостью нашей математички она объявила, что кружево для передника есть у Нины Захаровны и старушка приглашает нас втроём с Верой на чай. Я едва ли не завопила от счастья, но боясь что мой неконтролируемый восторг заставит мать передумать, просто пробормотала, что очень благодарна им обеим. Признаться, не слишком-то любила ходить к Полянской с матерью. Занудные беседы о воспитании детей, о здоровье и о жизни порядком утомляли, а после комментариев относительно того, какая я озорница, совершенно нежелающая «вести себя как все нормальные девочки» хотелось и вовсе разругаться с ними и сбежать куда подальше. Но, на сей раз, коль уж старушка согласилась прийти мне на выручку — буду терпеть. Тем более, сегодня их ликбезы будут более чем заслужены, а я намерена даже как следует повиниться.
Подходя к дому Полянской, мать тихонько, чтоб не слышала сестрица, шепнула:
— Не стала рассказывать о твоей проделке. Слишком стыдно. Так что лучше просто молчи.
Парализованная ядом стыда, вновь наполнившим все мысли, я не смогла даже кивнуть ей в ответ и в доме у Нины Захаровны наотрез отказалась от чая и держалась от них обеих подальше. Именно в этот день, поглощённая какой-то особенной печалью и серьёзностью, я впервые подробно и осознанно рассмотрела жилище старушки. Снаружи это был самый обыкновенный, ни чем не отличавшийся от других небольшой деревянный домик, с таким же кропотливым трудом, как и наш, восстановленный после случившегося десять лет назад наводнения. Внутри же дом был сказочно красив и уютен. Со вкусом подобрана мебель, накидки и шторы. Некоторые вещи были настолько изысканы и необычны, что я, как заворожённая, смотрела на них, не отводя глаз, а в голове, между тем, непроизвольно сплетались воедино самые разные звуки. Шуршание воздушной фатиновой занавески, встряхивание широкой, накрахмаленной скатерти, тончайшее позвякивание фарфоровых чашек и блюдец, тихая мелодия, льющаяся из граммофона, стоящего в противоположной части дома, и шум колыхаемой лёгким ветром листвы за окном — всё сливалось, создавая неповторимую композицию, музыку спокойствия и всеобъемлющего тепла и защищённости. Возможно, так казалось потому, что здесь было спасительное кружево или жила старушка, что совершенно безвозмездно была готова его отдать. Я осознала, как много значит Полянская для мамы — её помощь в присмотре за Верой, искренние слова поддержки, участливые вопросы и мирные беседы под горячий чай, добрая улыбка, житейская мудрость и этот по-особенному тёплый дом, в котором нас троих всегда ждут, чтобы ни случилось.
Пока мама, Вера и Нина Захаровна пили чай из фарфоровых чашек с нежным узором и беседовали, я, впав в забытьё, наслаждалась самобытной «мелодией» этого по-особенному родного уголка и с неуёмным любопытством и восторгом рассматривала всё вокруг. Остановившись у тщательно отполированного трюмо, я любовалась изящными литыми ручками шкафчиков, полукруглыми фасадами и резными ножками. Чудилось равномерное шипение раскалённой бронзы, льющейся в глинисто-песчаную форму, ритмичный стук и посвистывание рубанка, скользящего по плотной древесине, шуршание стамески, вырезающей причудливый орнамент. Взгляд остановился на прикрывавшей столешницу салфетке, изумляющей воздушной лёгкостью ажура, и в голове тут же послышалось звонкое перестукивание коклюшек  и едва различимый шелест ловко перебрасываемых нитей, сплетающийся в причудливый узор. Висевшее на одной из створок трюмо ожерелье из хрусталя, будто тихонько скрежетало бусинами, мерцающими в лучах полуденного солнца и отражавшимися в зеркалах трюмо. Я будто бы слышала даже звуки этих отблесков. Тихие, но вместе с тем необычайно чистые. Чем более разноголосым становился концерт в голове, тем более взволнованно я пыталась «поймать» мелодию и запомнить каждый перелив. Расписные шкатулки, скрывая под покрытыми диковинными орнаментами крышками неизведанные миры, будто перешёптывались друг с другом о том, какой блестящей и торжественной была прошлая жизнь, сколь пышной тогда была мода, сколь величественной красота, сколь романтичной любовь.
Внезапно в одной из тех шкатулочек, которая почему-то оказалась открыта, заискрилась серебряная оправа старинной броши с огромным камнем. Цвет кабошона был неописуемо красив: от голубого до тёмно-синего с фиолетовым отливом, с серебристо-белыми, словно звёзды на небе, вкраплениями, и стеклянным отблеском. Я упустила нежнейшее и безмолвное воспроизведение музыки и, словно впав в беспамятство, достала и принялась рассматривать украшение. Как будто зрение и слух вступили в незримый бой, в котором звуковое наслаждение уступило место зрительному.
— Лазурит, — произнесла голосом, полным ностальгической грусти Нина Захаровна. — «Камень неба».
Я слегка вздрогнула от её неожиданного появления и с некоторой неловкостью положила брошь на место.
— Символ искренности и помощник в реализации задуманного. Это подарок от родителей в день моего восемнадцатилетия. Прошло не меньше полувека… да что там, — вспоминая, прервалась она, — шёл 1876 год, значит, без малого 53 года.
— Но она совсем как новая! — недоумевая, произнесла я.
— Да, над некоторыми вещами время почти не имеет власти. А есть и те, для которых времени не существует вовсе.
— Как это?
— Начнём с простого. Тебе нравится это трюмо?
— Да, очень красивое.
— В эти зеркала смотрелась ещё моя бабушка, когда была такой же юной, как ты. Только представь, сколько оно повидало! Чего только стоило то половодье! Знаешь, почему древесина не разбухла, не покрылась плесенью?
— И, правда, почему?! — с нескрываемым любопытством спросила я, вспоминая, во что превратилась едва ли не вся домашняя утварь у нас и у соседей.
— Для создания настоящего произведения искусства мастер берёт самое лучшее, — ответила Полянская, проведя рукой по гладкому фасаду. — Это морёное дерево. Лёжа на самом дне реки или болота десятки лет, оно набирает прочность.
— Прочность?! В воде?!
— Именно так. То, что должно разрушить, придаёт стойкость. Но морёная древесина выходит далеко не из каждого бревна. Дерево должно иметь высокую плотность, чтобы под тяжестью собственного веса оказаться на дне, а не загнить, плавая на поверхности. Так и с людьми. Не каждый способен выдержать испытания с честью, пусть даже оказавшись на самом дне жизни. Ещё реже удаётся обрести стойкость. Но речь немного не о том. Время неумолимо. И когда-нибудь, пусть и очень не скоро, это трюмо всё же обветшает. К слову, люди теряют внешнюю красоту куда быстрее, чем большинство пусть даже не самых изысканных вещей.
Старушка выдвинула верхний ящик туалетного столика, достав оттуда портрет юной рыжеволосой красавицы с ярко-голубыми лучистыми глазами и алыми губами.
— Здесь мне не больше двадцати. Художнику в полной мере удалось передать всю прелесть, лёгкость и наивность моей молодости. Похожа? — с лёгкой иронией спросила Полянская.
Я изумлённо посмотрела на портрет и, недоумевая, перевела взгляд на Нину Захаровну. Передо мной была старуха, не имеющая ничего общего с изображением. Разве что тот же лучистый взгляд и добрую улыбку. Однако, не сумев облечь увиденное сходство в слова, я лишь пожала плечами.
— Едва ли. Как видишь, милая, внешняя красота быстро угасает, она призрачна. Подлинная же красота состоит в доброте сердца, в силе духа. Это и есть самое лучшее в нас. То, что способно сделать из человека настоящее произведение искусства. Добрые дела и смелость — вот что остаётся в истории. Вот что помнят и передают из уст в уста. Вот о чём пишут книги и сочиняют песни. Расти их в себе. И никогда не позволяй украсть. А ещё есть искусство. Подлинное искусство, в котором душа автора живёт вечно. Лучшие ароматы, мелодии, песни, стихи и книги — не умрут. Библия, которую веками жгли, прятали и уничтожали и продолжают уничтожать и прятать от нас до сих пор, — цела. Её копируют, переписывают и берегут. Бессердечным людям никогда не удастся уничтожить всё до последнего экземпляра. А настоящая любовь… дай Бог, если тебе доведётся её испытать, ты сама всё поймёшь. Узнаешь, как два сердца, стуча в унисон, сливаются воедино. Как две души, звуча на одном ладу, обходятся без слов. Как два тела, будто корни дерева, сплетаются намертво, вместе расцветая или погибая навсегда. Но порой даже то, что кажется гибелью, есть возрождение для новой жизни. Подобно дереву, что ждёт своего часа под толщей воды и ила. Возьми эту брошь и пусть она напоминает тебе о моих словах.
Сказав это, она вытащила украшение из шкатулки и прикрепила к платью. Ха! На моём затасканном наряде обычно красовались пятна или репьи, а брошь выглядела, как бельмо на глазу! Прежде я имела дело исключительно с камнями, подходящими для рогатки. А к такому камешку нужен соответствующий фон, но его нет. Как и нет повода вообще носить подобные цацки. В школу — нельзя. На прогулках с друзьями наверняка потеряю или кто-нибудь умыкнёт. На праздник — не позволит отец. Да и рано мне ещё. Я уж было потянулась отколоть и вернуть обратно, как вдруг подумала: можно ведь продать, деньги будут нелишние! Вдруг хватит на велик?! А нет — накуплю гору мороженого себе и друзьям!
— Зачем это, Нина Захаровна? — подошла вдруг мама, кормившая сестру и не слышавшая нашей беседы. Ёклмн, наверняка сейчас же вернёт!
— Оставь, Леночка. Лизе она очень понравилась, мне будет приятно, если она возьмёт. Кому, как не вам достанется всё это? А воспоминания о покойных родителях, Павле Никифоровиче, Светланочке и Николеньке всё равно будут тревожить мою душу, пока мы с ними не встретимся, и дай Бог, этот час уже близко.
— Ну что вы, Нина Захаровна, не говорите так!
— Я врач, мне ли не знать? — с грустью сказала она, но потом торопливо и с некоторым задором произнесла: — Полно, не будем печалиться! Идёмте смотреть кружево.
Старушка подвела нас к старинному сундуку с резным узором и росписью и, открыв его, достала удивительно нежную, ярко-белую кружевную ткань.
— Замечательно! — воскликнула мама, а потом ещё долго и безрезультатно пыталась всучить Полянской деньги за отрез. Но старушка не просто сумела отказаться, но ещё и умудрилась всучить матери деньги на пошив.
Солнце уже садилось, скоро должен был вернуться со смены отец и мама, поговорив ещё немного с Ниной Захаровной о здоровье нашей Верочки, иногда мучившейся от болей в животике и внимательно выслушав её советы, стала прощаться со старушкой.
Дома я долго размышляла о том, как Полянской удалось сохранить предметы из её прошлой жизни. Возможно, дело было в том, что её уважали как прекрасного врача или в том, что Нина Захаровна почти никогда не звала гостей, способных наболтать лишнего там, где не следует. А может и в том, что в целом старушка много лет жила тихой и неприметной жизнью, а нечто по-настоящему ценное у неё отняли давным-давно и безвозвратно. После ужина, сидя вдвоём с мамой на кухне, я тихонько решилась заговорить о доме Полянской:
— У неё так красиво! Столько необычных вещей!
— Да, но это лишь ничтожные остатки той роскоши, в которой они жили. Помню, как ноябрьской ночью 1917 г. видела в окошко нашей небольшой усадьбы, как красные выводили их из дома под дулами пистолетов. Через месяц мы узнали, что без суда и следствия пристрелили мужа, а сына Николеньку и дочь — подругу мою лучшую — Светочку — отправили в приют. Больше мы о них ничего не слышали, как не искали. Саму Нину Захаровну спасли только её золотые руки. Тогда она достала с того света дочь красноармейского генерала, больную холерой. Вскоре после убийства Полянского и разграбления их дома настал и наш час расплаты. Родителей красные оставили в живых, но нас вышвырнули из усадьбы и переселили в халупу на окраине города, да такую древнюю, что сорвало её в урагане и разбило в щепки. Твои бабушка с дедом ушли раньше — от холеры. Через два месяца после твоего рождения. Только карточка на память осталась.
— Они были дворянами?
Родители много раз рассказывали про ту эпидемию, унёсшую жизни моих дедушки и бабушки. И про ураган в мае 1923, превративший в развалины несколько заводов, оборвавший телеграфные и телефонные сети, выдернувший из земли с корнями могучие вековые деревья и сорвавший бабушкину с дедом землянку. Но вот про то, кем были мои дед, бабка и старушка Полянская мама говорит впервые. Меня охватила гордость и вместе с тем страх. Их презрительно называли буржуями, убивали, отбирали имущество и выгоняли из домов.
— Купцами второй гильдии . Твой дед, как и его отец, и отец его отца занимался солевыми промыслами, а бабушка плела кружево и играла на пианино.
— На пианино?!
Теперь, наконец, ясна причина моей любви к этому инструменту!
— Его отняли?
— Когда добыча соли окончательно пришла в упадок, наша семья оказалась на грани разорения и пианино вместе со многими другими семейными реликвиями и ценностями пришлось продать.
— А ты выбрала игру на скрипке?
— Пианино оценили дороже. А дальше передел власти и тысячи безвинно загубленных судеб…
— За что их так?
— Классовая вражда. Но разве у кого-то есть право отнимать то, что подарено Творцом? Вот только жестокие, богопротивные люди всегда сеяли и сеют вокруг семена вражды и наслаждаются их пышными всходами. Национальность, религия, социальное неравенство. Повод калечить и забирать жизни есть всегда. Но причины бедности не всегда глупость и праздность, а талант, ум и трудолюбие не всегда следствия богатства. Национальность не выбирают, а религия и вера подчас две совершенно разные вещи. И только людские пороки: алчность, гнев, зависть и гордыня не имеют ни нации, ни религии, ни сословия. В какой-то мере они присущи каждому. Но стоит ли давать им ход? А ещё есть обстоятельства, что, увы, от нас не зависят. Здравие или болезнь. Благоденствие или беда. Они выявляют нашу сущность. Прежде всего, для нас же самих и для Господа. Но только Ему одному дано право судить наши поступки, слова и помыслы, а потом наказывать или прощать. Я говорю с тобой как со взрослой. Может быть, рано, но ты порой очень смышлёная… Только прошу: не заводи бесед на эти темы с посторонними. Курс всеобщего равенства и братства принят далеко не всеми. И вряд ли у этих безбожников что-то получится. А про то, кем были твои дедушка и бабушка и вовсе молчи. Сама понимаешь.
— Я никому ничего не скажу, мама.
— Хорошо, милая. Ступай спать. И береги брошь! Это очень ценный подарок. Полянской будет приятно знать, что ты им дорожишь.
Мне тотчас сделалось стыдно за своё желание продать украшение, а ещё за побег с линейки, курение и порванные вещи. Узнав своё происхождение, я как будто бы оценила собственное поведение ещё более придирчиво и строго.
— Мам…
— Что?
— Прости за линейку, — робко промямлила я, думая о том, сколько ей приходится от меня выносить. — Но я ведь не со зла. Так само… само выходит… Эти ребята… они ведь на спор выбрали время линейки! И всегда так задирали наших! Видела бы ты, как наподдали им Ванька с Юркой! Ух! Давно надо было…
— И ты меня прости, Лиза. Я не должна была молчать. Переняла привычку отца. А нужно разговаривать. Всегда. Только так — по словечку мы вычерпываем обиды. А теперь ступай спать. А я ещё схожу — насыплю курам пшена, загоню коз и закрою сараи.
— Я сама схожу, а ты иди — отдыхай.
— Спасибо, милая. Ты вовремя. Я так устала. Доброй ночи.
Мама поцеловала меня в лоб и ушла спать. Как хорошо, что мы помирились и так душевно поговорили. Теперь я обязательно буду слушаться. Уже давно следовало начать взрослеть.
Я насыпала курам пшена, налила воды и плотно закрыла курятник, чтобы ненароком не прибежал полакомиться из леса хорёк или лис. Затем загнала коз, изрядно намучившись с Азой. Закрыв сарай, я немного посидела на скамье у дома, вслушиваясь в ночные серенады цикад, что совсем скоро замолкнут на долгие месяцы, возобновив выступления лишь в мае.
Перед сном, достав из кармана брошь, я снова принялась любоваться ею, вспоминая минувший день и тихонько напевая волшебную и таинственную, словно «камень неба» мелодию. Нужно спрятать украшение в укромное место, пока не потеряла. На цыпочках прокравшись в родительскую спальню, я тихонько достала из шкафа отцовскую спичечницу, которой он почему-то не пользовался, и украшение уместилось в ней, словно там ему и место.
— Храни мой талисман, пока не стану взрослее, — прошептала я. — А потом, клянусь, что забуду о нищете и убогости, о голоде и бесславии. Однажды меня будет окружать лишь красота, прекрасная музыка и настоящая, вечная любовь.
В тот день, впервые в жизни, среди серой будничной рутины, я узнала и почувствовала нечто новое и прекрасное, прикоснулась к нему. Захотелось до конца своих дней сохранить лучистый взгляд и добрую улыбку, как сохранила их Нина Захаровна. В голове, как грампластинка, то и дело стали вертеться её слова: «есть вещи, для которых время не существует вовсе… красота, искусство, любовь». А за спиной как будто выросли сильные крылья, способные нести сквозь унылые серые тучи бесконечных, будничных хлопот к чему-то высшему и нетленно прекрасному. К миру звуков и мелодий. В лазуритовую глубину неба. В сказку, длившуюся лишь обрывками мгновений — к моей первой любви. Нина Захаровна оказалась права, это и было тем, неподдельным и неподвластным времени, ради чего стоило жить, и она была дана, чтобы я убедилась в этом. Нужно было лишь правильно выбрать направление движения: навстречу любви или вслед за ней.