Присутствие

Алексей Павлович был человек свободный: службы своей он не любил, начальства не боялся и мнения окружающих, по собственному уверению, ни во что не ставил. Тем удивительнее было видеть, с какой покорностью он отзывался на малейшее дрожание предмета, купленного им же в рассрочку.
Предмет этот помещался в ладони. Алексей Павлович — уже не вполне.
Утром, прежде чем узнать, выспался ли он, он узнавал, что случилось в мире. Мир обходился без него дурно: спорил, горел, показывал завтраки, требовал немедленного участия. К половине девятого Алексей Павлович успевал испытать негодование, зависть, нежность к незнакомой собаке и презрение к человечеству. После этого он вставал несколько утомлённый.
Нельзя сказать, чтобы он не замечал своей слабости. Напротив, замечал постоянно, и это доставляло ему некоторое нравственное удовлетворение. Он читал статьи о зависимости, сохранял упражнения для внимания и подписался на человека, который учил жить без телефона. Человек публиковал наставления ежедневно, и пропускать их Алексей Павлович считал неразумным.
Однажды телефон сообщил, что за неделю хозяин смотрел в него сорок семь часов.
Алексей Павлович проверил расчёт.
Затем поискал, как рассчитывается экранное время.
Затем прочёл спор о том, следует ли учитывать навигатор.
Таким образом, неприятное открытие удалось несколько смягчить.
В воскресенье он ехал к матери.
Ей исполнялось шестьдесят восемь лет; возраст она произносила с усмешкой, точно речь шла о чьей-то нелепой выдумке.
— Никого не зову, — сказала она по телефону. — Зинаида зайдёт, может быть. Ты к трём приезжай. Я пирог сделаю.
— Мам, только без этих твоих приготовлений.
— Каких приготовлений? Пирог.
Он любил мать и потому позволял себе разговаривать с ней тоном человека, которого отвлекают от спасения её же жизни. Она привыкла. Привычка эта казалась ему доказательством того, что всё между ними хорошо.
По дороге он купил цветы. Продавщица предложила приложить открытку.
— Что написать?
— Ничего, я лично.
Он даже улыбнулся: лично — это было хорошо.
У выхода из метро пришло уведомление. Какое именно, впоследствии установить не удалось; во всяком случае, ради него Алексей Павлович вынул телефон, не выпуская цветов, придержал локтем дверь и уронил аппарат экраном на камень.
Трещины разошлись от угла тонко и быстро, словно давно ждали случая.
Экран погас.
Алексей Павлович поднял телефон и нажал боковую кнопку. Потом ещё раз. Затем зажал две кнопки сразу; такой приём он где-то видел.
Телефон коротко задрожал.
— Ну? — сказал Алексей Павлович.
Прохожая оглянулась.
Он отошёл к стене. Снова нажал кнопку. Под чёрным стеклом продолжалась какая-то жизнь. Туда поступали слова, приглашения, вопросы. Кто-то, быть может, уже ждал ответа и делал выводы из его молчания.
Мать жила в двенадцати минутах ходьбы.
Мастерская находилась через дорогу.
— Дисплей, — сказал мастер.
Это был молодой человек с таким спокойным лицом, что Алексей Павлович сразу почувствовал к нему неприязнь.
— Долго?
— Часа полтора. Может, два.
— А быстрее?
Мастер посмотрел на него. За спиной у мастера висели ремешки для часов.
— Постараюсь.
Следовало оставить аппарат и пойти к матери. Алексей Павлович уже повернулся к двери, но тут телефон на столе дважды завибрировал.
— А нельзя хотя бы посмотреть, кто пишет?
— На вашем экране — нельзя.
В этом ответе ему послышалась насмешка.
Он сел на стул возле витрины. Цветы положил на колени.
Разумеется, ждать он не собирался. Хотел только убедиться, что поломка действительно пустяковая и все сведения сохранятся. Там была работа. Банки. Документы. Вся жизнь, как он раздражённо объяснил мастеру, хотя тот ничего не спрашивал.
Через четверть часа Алексей Павлович изучил витрину, инструкцию о выдаче заказов и пятно на потолке. Ему захотелось узнать время. Часы висели прямо перед ним, но рука всё равно полезла в карман.
Он вынул её и оглянулся, не заметил ли мастер.
В половине четвёртого стало ясно, что надо позвонить матери.
— Можно с вашего?
Мастер подвинул телефон.
Алексей Павлович набрал первые три цифры и остановился.
Номер начинался на девятьсот шестнадцать. Или девятьсот девятнадцать. Дальше было что-то очень знакомое: он узнал бы эти цифры среди тысячи других, но вызвать их из памяти не мог.
Он нахмурился, словно память плохо исполняла оплаченную работу.
— Не помню, — сказал он наконец.
Мастер взял телефон обратно с той же невозмутимостью.
Вот это было особенно неприятно. Если бы молодой человек улыбнулся, Алексей Павлович мог бы рассердиться и тем самым поправить своё положение. Но тот уже склонился над маленькими винтами.
Без десяти четыре Алексей Павлович встал.
Теперь идти было необходимо. Мать ждала. Он представил стол, застеленный праздничной скатертью, нож возле пирога, Зинаиду Аркадьевну, которая непременно скажет что-нибудь о молодёжи, хотя ему было тридцать шесть.
Он взялся за ручку двери.
А если именно сейчас напишет начальник? В воскресенье случалось. А если Лена ответила? Она молчала со среды; сам он решил больше не писать, но право получить ответ сохранял за собой твёрдо.
«Да что со мной такое? — подумал он. — Я же могу уйти. Кто меня держит?»
Чтобы доказать, что никто, он открыл дверь.
— Скоро? — спросил он через плечо.
— Ещё минут сорок.
Алексей Павлович вернулся на стул.
Он пришёл в начале шестого.
Зинаида Аркадьевна уже ушла. Мать открыла сразу, будто стояла у двери, хотя, вероятно, просто услышала лифт.
— Ну вот и ты.
— Мам, у меня телефон разбился. Вообще. Пришлось срочно ремонтировать.
Она взяла цветы.
— А я звоню, звоню.
— Так я и говорю: разбился.
— Я поняла. Руки мой.
На кухне пахло капустой и подсохшим тестом. На двух тарелках лежали крошки. Третья стояла чистая.
Он начал подробно рассказывать о падении, о неисправности, о том, как трудно теперь остаться без связи. Мать обрезала стебли над раковиной. Один цветок пришлось укоротить сильнее остальных.
— Я вообще хотел потом прийти, но там уже разобрали, понимаешь? Не бросать же.
Он говорил убедительно, с подробностями, которые прежде не считал существенными. По мере рассказа необходимость просидеть два часа возле витрины становилась почти очевидной.
Мать поставила перед ним тарелку.
— Подогреть?
— Не надо. Сядь уже.
Она села.
Телефон лежал возле его правой руки, новый экран был чист и прекрасен.
Пока мать наливала чай, он быстро просмотрел сообщения. Скидка. Рабочий спор, разрешившийся без него. Два видео. Вопрос в домовом чате о чужой машине.
Лена не ответила.
Он заблокировал экран.
— Ну, рассказывай, — сказал он матери.
— Что рассказывать?
— Как ты вообще.
— Да я тебе во вторник рассказывала. У Веры операция прошла.
— У какой Веры?
Мать посмотрела на него и опустила чайник.
— У сестры моей, Лёша.
Он помнил, что во вторник был разговор. Помнил даже собственный голос: «Да, мам. Конечно. Ты только не переживай». В это время он выбирал беспроводные наушники и никак не мог понять, стоит ли переплачивать за подавление шума.
— Да знаю я, — сказал он сердито. — Я спрашиваю, как прошла.
Мать начала объяснять.
Телефон дрогнул.
Он удержался.
Мать говорила про врача, который сперва казался грубым, а потом сам позвонил. Алексей Павлович кивал. Под правой рукой лежало непрочитанное сообщение. Он чувствовал его почти телесно.
«Дослушаю и посмотрю».
— …так что теперь две недели надо поберечься, — закончила мать.
Он немедленно взял телефон.
Сообщение извещало, что ему может быть знаком человек по имени Руслан.
Алексей Павлович долго смотрел на Руслана. У того были тёмные очки, автомобиль и открытый рот.
— Работа? — спросила мать.
— Да.
И тут ему стало стыдно.
Стыд был резкий, горячий, почти приятный своей силой: наконец-то с ним происходило что-то достойное серьёзного человека. Он сейчас признается. Скажет: «Мама, я вру. Я сижу у тебя и смотрю на какого-то Руслана. Я давно почти никого не слушаю».
Он уже поднял голову.
Мать собирала крошки с его края стола себе в ладонь. На указательном пальце у неё был пластырь, плохо приклеенный, с завернувшимся уголком.
— Что с рукой?
— Порезала немножко.
— Когда?
— Сегодня. Капусту шинковала.
Ему захотелось немедленно купить ей хороший нож, дорогой, безопасный, заказать доставку. Такое полезное действие он умел совершить быстро.
Он разблокировал телефон.
Потом понял, зачем это сделал.
— Убери его, — сказал он вслух.
Мать отдёрнула руку от тарелки.
— Что?
— Да это я себе.
Он выключил аппарат и отнёс в прихожую, в карман пальто. Возвращаясь, испытал короткую гордость. На кухне она прошла: мать стояла у холодильника и перекладывала пирог в контейнер.
— Тебе с собой дам.
— Я ещё посижу.
— Да я не гоню.
Он сел.
Теперь предстояло сидеть. Без занятия, которое можно было открыть пальцем, без готового чужого разговора. Он смотрел, как мать подбирает крышку к контейнеру, и мучительно искал вопрос.
— Мам, а ты… — начал он.
Она обернулась так быстро, что он растерялся.
— Ты чего хотела на день рождения?
— Так ты цветы принёс.
— Это понятно. А вообще?
Мать попробовала другую крышку. Та подошла.
— Чтобы ты приехал, — сказала она.
Он хотел ответить, что приехал. Даже набрал воздуха.
Мать убрала контейнер в холодильник и села напротив.
В прихожей было тихо. Алексей Павлович знал, что выключенный телефон не может ни звонить, ни дрожать. Тем не менее ему всё время казалось, что он что-то слышит.
— Расскажи про тётю Веру сначала, — попросил он.
Мать поправила пластырь.
— Я ведь уже рассказала.
— Я знаю.
Она посмотрела на него. Потом начала снова.
Он слушал, сцепив руки под столом.