Василь Стус между двумя Украинами

Талантливый человек сложен и широк, его нельзя сводить к узким стереотипам.
Василь Стус — украинский поэт, диссидент, политический заключённый. Эти определения верны. Но за ними легко потерять самого человека — человека, родившегося на Подолье, выросшего на Донбассе, писавшего на украинском языке, читавшего русскую литературу, переводившего европейских поэтов и погибшего в советском лагере.
И сегодня важно попытаться увидеть в  Стусе не только символ, но и человека.

Василь Стус родился 6 января 1938 года в селе Рахновка на Винничине. Ещё ребёнком оказался в Сталино — городе, который впоследствии станет Донецком. Здесь прошла его юность. Он учился в Сталинском педагогическом институте, работал учителем украинского языка и литературы в Горловке, трудился на шахте, затем в газете «Социалистический Донбасс». В 1963 году уехал в Киев и поступил в аспирантуру Института литературы.
Донбасс для него никогда не был случайным. В письме к Андрею Малышко Стус писал о судьбе Донбасса как о будущем Украины. Он видел противоречие: в русскоязычной среде преподавал украинский язык, а украинских школ вокруг было мало. Для него это было не отвлечённой политической проблемой, а частью собственной жизни.
Стус не был человеком, который пришёл в украинскую культуру, чтобы объявить войну всему русскому. Напротив, его собственный культурный мир был гораздо шире любых национальных границ.
Он переводил Гёте, Рильке, Целана, Бахман, Киплинга, Лорку, Рембо и других европейских авторов. Перевод для него был не просто литературной работой. Это был способ услышать разговор европейской литературы.
Но рядом с Гёте и Рильке в этом разговоре находилась и русская литература.
Особенно важен здесь Борис Пастернак. В письме 15 января 1984 года Стус назвал трёх поэтов, оказавших на него наибольшее влияние: Гёте, Рильке и Пастернака. Не двух украинских и одного европейского. Не только тех, кого можно было бы вписать в национальный канон. Именно Гёте, Рильке и Пастернак.
А рядом с ними была Марина Цветаева — не только как русская поэтесса, но и как часть того особого духовного пространства, которое Стус воспринимал через Рильке, Пастернака и их переписку. Сам Стус переводил Цветаеву на украинский.
Это важно помнить, когда Стуса пытаются представить исключительно через сегодняшние политические схемы.
Конечно, рядом с ними были Шевченко, Франко, Леся Украинка и вся украинская поэтическая традиция. Но украинская культура Стуса никогда не существовала в герметичном пространстве. Его украинская культура была для него не стеной. Она была дверью.

Сложный период начался в 1965 году. На премьере фильма Сергея Параджанова «Тени забытых предков» в киевском кинотеатре «Украина» Стус вместе с другими шестидесятниками выступил против арестов украинской интеллигенции. После этого его исключили из аспирантуры, а возможность нормально печататься фактически исчезла. Позднее отдельные переводы Гёте и Гарсиа Лорки выходили под псевдонимом Василь Петрик.
В 1972 году его впервые арестовали. Пять лет лагерей, затем ссылка. После возвращения в Киев Стус снова включился в правозащитную деятельность. В 1978 году его приняли в PEN-клуб. В октябре 1979-го он вступил в Украинскую Хельсинкскую группу. Через несколько месяцев последовал новый арест, 14 мая 1980 года. Ему предъявили обвинения в «антисоветской агитации и пропаганде». В сентябре он просил предоставить ему возможность защищаться с помощью международного адвоката, поскольку считал советскую политическую адвокатуру частью репрессивного механизма.
24 сентября адвокатом по делу был назначен молодой Виктор Медведчук.
Эта история сегодня известна особенно хорошо, но в ней важно отделить документы от позднейших политических интерпретаций.
Стус от Медведчука отказался. Суд этот отказ не принял. По воспоминаниям Евгения Сверстюка, после встречи с адвокатом Стус счёл, что тот не хочет его понимать и не заинтересован в его защите. В суде Медведчук не поддержал отвод суда и ходатайства Стуса о допуске представителей международных организаций и прессы.
В прениях он признал квалификацию действий Стуса правильной, а затем просил суд учесть его отношение к труду и состояние здоровья при назначении наказания. Именно эта линия защиты впоследствии стала одним из самых спорных эпизодов дела.
Стуса приговорили к десяти годам лагеря особого режима и пяти годам ссылки. Кроме самого приговора важно и то, что происходило вокруг него.
19 октября 1980 года Андрей Сахаров из ссылки в Горьком выступил в защиту Стуса. В обращении он писал, что даже на фоне многочисленных политических преследований приговор украинскому поэту выделяется своей бесчеловечностью.
А затем произнёс слова, которые сегодня звучат почти как определение судьбы Стуса:
«Так жизнь человека ломается без остатка — как расплата за элементарную порядочность и нонконформизм, за верность своим убеждениям, своему “я”».
«Приговор Стусу — позор советской репрессивной системе».

Сахаров обращался не только к украинцам. Он обращался к поэтам и писателям всего мира, к учёным, к Amnesty International, ко всем, кому дороги человеческое достоинство и справедливость.
В этом обращении Стус оказывается шире национальной истории.
Сахаров защищал украинского поэта не потому, что сам был украинским националистом. Он защищал человека, которого государство наказывало за право оставаться самим собой.
Возможно, здесь находится ключ к пониманию Стуса, как человека.
В лагере его мир не стал меньше. Напротив, когда у человека отнимают всё, остаётся память, язык, литература. В частности, остаётся Гёте, Рильке, Пастернак, Цветаева...
И остаётся Украина — не только как территория или политическое понятие, а как внутреннее пространство, без которого человек  не чувствует себя полным.
Поэтому Стуса трудно разделить на две половины: «национального поэта» и «диссидента». Он был и тем и другим.
Но был ещё переводчиком, читателем, философом. Человеком европейской культуры, который писал на украинском.
И человеком Донбасса, для которого украинская культура стала не отрицанием прошлого, а способом быть собой.
Но, возможно, Стус был не столько «между» ними, сколько пытался соединить то, что политика привыкла разводить по разные стороны. Он боролся не против русского языка и не против русской культуры. Он боролся против государства, которое требовало от человека отказаться от собственного достоинства.
Поэтому в конце концов о Стусе лучше всего рассказывает не его уголовное дело или биография диссидента, и даже не история украинского национального движения.
Его лучше читать. Потому что за всеми политическими определениями остаётся человек, который в тюрьме продолжал вспоминать Гёте, Рильке, Пастернака и Цветаеву и писал о свободе.

В одном из его стихотворений, посвящённых памяти Аллы Горской, появляется образ Украины, который невозможно свести к политическому лозунгу:
«Гневись, душа, гневись, а не ропщи.
В белёсой стуже солнце Украины.
А ты ищи — тень красную калины…»
Перевод Александрины Кругленко.

А в другом стихотворении — совсем иной Стус. Не трибун, не политический заключённый, а человек, который идёт через собственную пустыню и всё ещё верит, что где-то существует место для него и его братьев:
«Торю свой путь по вымершей пустыне…
А всё ж — бреду куда-то ниоткуда,
а всё ещё надеюсь на благую весть…»
Перевод Александрины Кругленко.

Стус погиб в ночь с 3 на 4 сентября 1985 года в карцере лагеря особого режима в Кучино. Ему было сорок семь лет. В 1989 году его прах был перезахоронен в Киеве.
В последние дни жизни Стус объявил голодовку. Он уже знал, чем может закончиться его протест. Но продолжил его до конца.
И его последняя граница оказалась не границей лагеря. Она оказалась границей между страхом и человечностью. И эту границу Стус прошёл до конца.
Сегодня я вспоминаю его слова:

"Прощаю вас, лихі кати мої,
прощаю вас,
коли вже смерти жду видимої,
коли вже час.

Ви вбивці, ви ненатлі нелюди
спередвіків,
а ми припізнені аеди,
наш злочин — спів.

Вже трумна роду стежку застує —
за рядом ряд.
Шалій, шалій, моя зненависте,
в склепінні крад.

Вітчизно, стіл мій, любий краю мій,
прости мені,
що палить серце гнів ропавий:
душа в огні. "