Неликвидная любовь

   Глава 8
   
  Бумажная волокита, вопреки мрачным прогнозам Савелия Петровича, сдвинулась с мертвой точки удивительно быстро. Ольга включила весь свой экономический напор и дотошность, за пару дней собрав ворох необходимых медицинских справок из своего же кардиологического отделения. Её лечащий врач, видя такую невиданную прыть, лишь качала главой, но подписывала документы: «Сердце у тебя, Оля, теперь в норме. Видимо, нашла ты своё лекарство». Заведующий патологией новорожденных сдержал слово — после их тяжелого разговора он лично позвонил в органы опеки и главврачу больницы, дав Ольге официальное разрешение на ежедневное посещение кувеза и волонтерский уход за ребенком.

Тот день, когда ей впервые разрешили переступить порог стерильного бокса реанимации не как случайной прохожей, а как без пяти минут матери, Ольга запомнила на всю жизнь.

Перед входом в святая святых её заставили пройти жесточайший ритуал дезинфекции. Ольга послушно, до красноты терла руки специальным хирургическим мылом, смывая малейшие частицы огромного и опасного внешнего мира. Затем дежурная медсестра выдала ей длинный, хрустящий от стерильности одноразовый халат, плотную медицинскую маску, закрывающую половину лица, и высокую шапочку, под которую Ольга наглухо спрятала свои волосы.

— Помните, Ольга Петровна, — тихо, но строго напутствовала её медсестра, проводя через двойной тамбур-шлюз. — В боксе ничего руками не трогать. К кувезу подходить аккуратно. Внутри кувеза — стерильный микроклимат, там поддерживается особая влажность и температура, как в утробе матери. Руки просовывать только через специальные резиновые окошки-манжеты. И главное — никаких резких движений. Малышка очень чутко реагирует на любые вибрации.

Ольга лишь молча кивнула. Сердце в груди забилось чуть быстрее, но это был ровный, сильный ритм. Страха больше не было.

В боксе интенсивной терапии стоял полумрак. Окна были занавешены плотными жалюзи, чтобы яркий дневной свет не раздражал незрелые глаза недоношенных детей. Здесь царил свой особый, пугающий мир, наполненный тихим, размеренным писком электронных мониторов, шипением кислородных аппаратов и тихим бульканьем увлажнителей. В ряд стояли шесть прозрачных пластиковых инкубаторов, похожих на футуристические космические капсулы.

Ольга безошибочно направилась к самому дальнему, угловому кувезу под номером четыре.

Она подошла ближе и заглянула через прозрачный пластиковый купол. Даша спала. На её крошечной головке была надета смешная, синяя вязаная шапочка размером с крупное куриное яйцо — медсестры вязали такие сами, чтобы малыши не теряли тепло через кожу головы. На крохотном личике, почти полностью закрывая его, крепилась пластиковая маска аппарата искусственной вентиляции легких. Тонкая пластиковая трубочка назогастрального зонда уходила в левую ноздрю. Из-под легкого фланелевого лоскута, заменяющего одеяло, виднелись датчики на груди, непрерывно передающие показатели пульса и насыщения крови кислородом на большой монитор над кувезом.

Даша казалась такой бесконечно маленькой, такой хрупкой на этой огромной медицинской постели, что у Ольги на мгновение перехватило дыхание. Сложно было поверить, что в этом крошечном тельце весом чуть больше килограмма идет такая яростная, титаническая борьба за каждый следующий вдох.

Ольга сделала глубокий выдох, успокаивая подступившую к горлу нежность, и осторожно подошла к боковой панели кувеза. Там располагались два круглых отверстия, закрытые мягкими резиновыми шторками-манжетами.

Она медленно, бережно просунула свои теплые, продезинфицированные руки внутрь инкубатора. Внутри кувеза воздух был теплым и влажным, пахнущим стерильным физраствором и детской смесью. Ольга замерла, удерживая ладони на весу над ребенком. Её взрослые руки казались огромными на фоне этого прозрачного домика.

— Привет, моя маленькая... — едва слышно, одними губами прошептала Ольга под маской, боясь нарушить тишину бокса. — Я пришла. Мама здесь.

Словно услышав этот тихий, едва уловимый шепот, Даша внутри кувеза зашевелилась. Её крошечные ножки, обтянутые синеватой кожей, судорожно дернулись, а правая ручка, опутанная тонким катетером, медленно приподнялась.

Ольга, затаив дыхание, плавно опустила свою ладонь на стерильный матрасик и осторожно, самым кончиком указательного пальца, едва-едва коснулась крохотной, сморщенной ладошки девочки.

И в этот самый миг произошло настоящее чудо, от которого у Ольги из глаз брызнули горячие, беззвучные слезы. Даша, почувствовав это человеческое тепло, вдруг раскрыла свои микроскопические пальчики и... крепко, изо всех своих крошечных сил, обхватила Ольгин указательный палец.

Этот жест был таким отчаянным, таким доверчивым и сильным, что Ольга почувствовала, как между ними в одну секунду протянулся невидимый, но абсолютно неразрывный канат. Крошечные пальчики Даши сжимали её палец так, словно эта маленькая, брошенная всем миром, девочка нашла свою единственную соломинку в бушующем океане. Она зацепилась за Ольгу, как за саму жизнь.

Монитор над кувезом, до этого тревожно и прерывисто пищавший, показывая скачущий пульс, вдруг издал ровный, длинный сигнал. Цифры на экране начали медленно меняться. Частота сердечных сокращений Даши, только что зашкаливавшая за сто семьдесят ударов, начала плавно опускаться, стабилизируюсь на нормальной отметке. Уровень кислорода в крови пополз вверх. Малышка перестала судорожно метаться под куполом, её дыхание стало более ровным и глубоким. Она успокоилась, защищенная теплом Ольгиной руки.

Ольга стояла в полумраке реанимационного бокса, согнувшись над пластиковым кувезом, со слезами, катящимися из-под медицинской маски, и не шевелилась. Ей было абсолютно плевать, что затекли ноги, что спину ломило от неудобной позы. Она готова была стоять так часами, сутками, всю жизнь, лишь бы не убирать этот палец, лишь бы дарить этой крохе свое тепло и свою силу.

В этот момент Ольга окончательно поняла, что все её прежние страхи про ипотеку, нянь, ночную работу и финансовые кризисы — это такая ничтожная, пустая шелуха. Всё это решаемо. Всё это можно заработать, пересчитать, оптимизировать. Главное было здесь, под её пальцами. Эта маленькая «неликвидная» жизнь, которая выбрала её своей матерью.

Медсестра, бесшумно подошедшая сзади, чтобы проверить показатели на мониторе, остановилась и удивленно посмотрела на экран, а потом на Ольгу. В её глазах, привыкших к больничной рутине, мелькнуло искреннее изумление.

— Ну надо же... — прошептала медсестра, качая головой. — Она у нас вторые сутки выдает жуткую тахикардию, мы её успокоительными накачать толком не можем из-за порока сердца. А тут... Смотрите, пульс в норму пришел. Надо же... Чувствует она вас, Ольга Петровна. Точно чувствует. Настоящая мать пришла.

Ольга ничего не ответила. Она лишь продолжала смотреть на Дашу через пластиковое стекло, бережно удерживая её крохотную ручку в своей ладони. Внутри Ольги звенела абсолютная, железобетонная уверенность: они прорвутся. Они перенесут любые операции, выдержат любые диагнозы и победят саму смерть. Потому что теперь они были не одиноки. Теперь у них была одна любовь на двоих. И эту любовь никакой экономический кризис отнять у них не мог.

Назад в палату она вернулась только тогда, когда дежурный врач строго напомнил, что время посещения реанимации подошло к концу.

В палате её ждал еще один ледяной душ, но уже от обычного человеческого опыта. Соседки, которые еще в обед шушукались про «главную героиню клиники», теперь смотрели на Ольгу с тяжелым, подавленным вздохом. Они видели, откуда она пришла, видели её заплаканные, но упрямые глаза, и не смогли смолчать.

Первой не выдержала Люба. Она со вздохом отложила в сторону вязание, неловко переминаясь на своей койке, и тихо начала, как бы заранее извиняясь

:— Оля... Ты девка умная, не обижайся на нас, старых, что лезем не в свое дело. Грех, конечно, так говорить, и девчушку жалко до смерти... Но ты хоть представляешь, на какой крест себя добровольно нанизываешь? Ладно бы здоровый был ребеночек, а тут ведь... инвалидность чистая.

— Да, Олечка, — поддержала её со своей кровати бледная Марина, молодая мама двоих детей. — Ты пойми, мы ведь добра тебе желаем. У меня старший в три года обычным бронхитом с осложнением заболел, так я за две недели в больнице чуть умом не сошла. Ночами у кроватки сидела, каждый вздох ловила, выла в подушку от беспомощности, когда у него температура под сорок росла. Это со здоровым-то ребенком ад кромешный! А у этой крохи — сердце... Каково это, каждый день ждать, забьется оно утром или нет? Это же не жизнь будет, а сплошная черная пытка.

— Мой младшенький с врожденным вывихом бедра родился, — тихо, глядя в окно, добавила третья соседка, пожилая Анна Васильевна. — Три года по больницам, бесконечные гипсы, распорки, массажи, денег уйма ушла, муж не выдержал — сбежал через год. Поверь, дочка, чужая жалость быстро проходит, а оставаться один на один с больным дитем на долгие годы — это очень невесело. Слишком страшно. Сломаешься ведь, молодая еще, не потянешь такую беду одна в чужом городе.

Ольга молча сидела на своей койке, бережно баюкая правую руку — ту самую, на которой указательный палец всё еще хранил едва уловимое, теплое ощущение микроскопического Дашиного рукопожатия. Она внимательно выслушала каждую из них. Она понимала, что эти женщины говорят не со зла — они искренне пытались уберечь её от ошибки, делясь своей собственной, выстраданной материнской болью и страхами. В их словах была суровая, житейская правда.

Но у Ольги теперь была своя, высшая правда.

— Спасибо вам, — тихо, но удивительно мягко ответила Ольга, посмотрев на притихших соседок. — Я знаю, что вы желаете мне добра. И знаю, что будет очень тяжело. Но я уже всё посчитала. И от своего ребенка я больше не откажусь.

В палате воцарилась глухая, уважительная тишина. Женщины переглянулись, поняв, что ломать этот титановый стержень бесполезно. Люба лишь тихо перекрестила Ольгу со своей койки, а Марина молча протянула ей салфетку. Ольга вытерла остатки слез, легла на подушку и закрыла глаза. Теперь её «мотор» работал ровно и спокойно. Главный экономический расчет её жизни был завершен, и впереди их с Дашей ждала долгая, трудная, но теперь уже абсолютно общая дорога.

Продолжение