Лотос

Они устали от цивилизации. От Пекина с его толпами, от Сианя с его древними солдатами, от Харбина с его ледяным ветром даже в июне. Чанчунь стал случайной остановкой — город, который никто не выбирает, но который запоминается навсегда.

Это озеро лежало в самом сердце города, как огромный глаз, смотрящий в небо. Они арендовали старый катерок с электромотором — тихий, почти беззвучный — и поплыли вдоль берегов, поросших ивами.

Лина сидела на носу, подставив лицо ветру. Андрей смотрел на неё: на её полные бёдра, обтянутые джинсами, на пышную грудь, вздымавшуюся в такт дыханию, на складки у талии, которые она так стеснялась, а он так любил. В ней было что-то земное, материнское, древнее — как у богинь плодородия с китайских барельефов.

— Ты смотришь на меня, как на еду, — сказала она, не оборачиваясь.

— Потому что ты съедобная, — ответил он. — Как персик. Спелый, сочный, с бархатной кожурой.

Она улыбнулась.

За поворотом открылась бухта. Вся — в лотосах. Тысячи розовых и белых бутонов на тёмно-зелёных блюдцах листьев. Солнечный свет дробился в воде, создавая вокруг них иллюзию парящего мира.

— Боже, — выдохнула Лина, хватая телефон. — Андрей, подойди ближе! Ещё ближе!

Он осторожно направил катер в узкий проход. Но не успели они проплыть и десяти метров, как в районе винта захрустело и мотор заглох.

Тишина. Только стрекот стрекоз да плеск волн о борта.

— Что случилось? — Лина побледнела.

Андрей заглянул за корму.

— Черешки кувшинок. Намотались на винт. Длинные, как лианы.

— И что теперь? — её голос задрожал. — Мы застряли? Посреди этого болота? Солнце скоро сядет, нас никто не найдёт! Жить здесь, что ли?..

Она начала часто дышать. Грудь тяжело вздымалась под тонкой тканью футболки.

— Опять твоя идея! «Поплывём, будет романтично»! А теперь мы сидим здесь, пока лотосы не сожрут нас!

— Лотосы не едят людей, — спокойно сказал Андрей.

— Не умничай!

Она вскочила, катер качнулся. Он протянул руку, чтобы удержать её, и случайно коснулся её груди — мягкой, тёплой, налитой. Она замерла. Взгляд её из гневного стал растерянным.

— Лина, — сказал он тихо. — Посмотри на меня.

Она подняла глаза.

— Из всех цветов на этом озере, самый прекрасный — это ты. Подумаешь, маленькое приключение... А ты посмотри, как растёт лотос. Он пробивается через мутную воду, через тину и грязь. И когда он распускается — он чистый, он безупречный.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла.

Андрей стянул футболку. Его тело было худощавым, но сильным, жилистым. Он скинул шорты, оставшись в одних плавках.

— Я ныряю.

— Не смей! — она схватила его за руку. — Там тина, коряги...

Он улыбнулся, шагнул на край судна, окинул её взглядом —  испуганные глаза, вздымающуюся грудь, полные руки, сжимающие борт, и нырнул.

Вода сомкнулась над ним, как шёлк.

Лина осталась одна. Вокруг — тысяча лотосов, и каждый смотрел на неё словно большой розовый глаз. Тишина давила на уши. Только её сердце колотилось — глухо, тяжело, как колокол.

Прошла минута. Две. Три.

— Андрей! — закричала она, перегнувшись через борт. — Андрей, вылезай! Я умоляю тебя!

Она уже скидывала сандалии, когда вода впереди всколыхнулась — и из неё поднялся он. Мокрый, весь в зелёных нитях водорослей. В зубах он держал огромный розовый бутон.

Он выплюнул цветок, ухватился за борт и с силой втащил себя на палубу. Он тяжело дышал. Вода стекала по груди, по животу, по бёдрам. Он был прекрасен в своей мокрой беззащитности.

— Там... — ткнул он пальцем, переводя дух. — На дне. Старый колодец. Каменный, с резьбой. Я не понял всех иероглифов, но кое-что я разобрал. Там было написано: «Влюблённый».

— Что?

— Да. «Влюблённый». И дальше: «Тот, кто нырнёт в колодец, сорвёт цветок и поднимет его на поверхность, навсегда останется с тем, кого выбрало его сердце».

Он протянул ей розовый бутон. Она взяла его и прижала к груди. Её тело дрожало — от спускающейся с неба вечерней прохлады, от страха, от любви. Андрей шагнул к ней, обнял за плечи. Его руки скользнули по её спине...

....Вокруг качались сияющие лотосы, и казалось, что они раскрываются шире, в такт её дыханию.Чистые, прекрасные, но выросшие из грязи. И в этом было главное чудо: любовь рождается не в раю, а в самой гуще жизни — грязной, страшной, несовершенной. Она растет из комплексов, из трудностей, из неприятия... И только тот, кто готов нырнуть в эту грязь, способен вынести на поверхность цветок.

Они лежали в катере обнявшись. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в персиковый и алый.

— Нам пора, — прошептала она.

Он поцеловал её, сел за штурвал, дёрнул за ручку. Мотор завёлся.

Лина подошла сзади, обняла его за мокрые плечи, прижимаясь всем телом. Её грудь касалась его спины — мягкая, горячая.

— Знаешь, — прошептала она ему в ухо. — Ты мой стебель. Держишь меня на плаву, даже когда я тону в панике.

Он улыбнулся, прибавил газу.

Катер выскользнул из бухты и пошёл по гладкой воде к берегу, где Чанчунь уже зажигал свои первые огни. Лотосы позади горели розовым пожаром.