Будем ждать рассвет...

Вторые сутки в тайге тянулись странно — не тяжело, а будто время здесь шло по-другому. Привал устроили у старого кедра, чьи корни, толстые, как канаты, выпирали из земли. Тишина стояла такая плотная, что даже хруст ветки казался событием.

Кто-то заваривал чай на костре, кто-то молча протирал промокшие ботинки. И вдруг Марина, сидевшая ближе всех к огню, подняла голову и тихо сказала:

— А где Владимир?

Все замерли. Переглянулись.

— Да вон же, у рюкзака… — начал было Игорь, но тут же осекся: рюкзака у кедра не было. Да и самого Владимира не было.

— Он же всегда снимал, — прошептала Марина. — Каждую стоянку, каждый закат, даже как мы по кочкам прыгаем. А сейчас ни кадра, ни его самого.

Сергей, самый спокойный в группе, встал, огляделся по сторонам. Тайга молчала. Ни треска сучьев, ни шагов. Только ветер шелестел в кронах, да где-то далеко кричала птица.

— Может, за дровами пошёл? — неуверенно предположил Игорь. — Он же знает, что костёр гаснет…

— Не пошёл, — твёрдо сказал Сергей. — Он бы крикнул. Или хотя бы фотоаппарат взял. А его нет. Ни его, ни камеры.

Пал Палыч, руководитель группы, поднялся, не торопясь, но в его движениях появилась та собранность, которая появляется у людей, когда тишина становится подозрительной.

— Так, — сказал он спокойно. — Не паниковать. Сергей, ты иди вдоль ручья — он мог пойти набрать воды. Игорь, проверь тропу назад, метров сто-двести. Марина, останься здесь, следи за костром. Я пойду в ту сторону, где валежник, — он часто туда ходил за сухими ветками. Если увидите его — сразу крикните.

Они разошлись, и тишина сразу стала другой — не спокойной, а напряжённой, будто сама тайга теперь слушала, не раздастся ли голос.

И тут Марина, стоя у костра, вдруг заметила на земле, прямо у корней кедра, маленький предмет. Наклонилась, подняла. Это была плёнка — чёрная, узкая, явно из фотоаппарата Владимира. Она лежала так, будто её просто выронили. Но Владимир никогда ничего не ронял. Он относился к плёнке как к чему-то священному: «Один кадр — одна история», — любил повторять он.

Марина сжала плёнку в ладони, посмотрела на тропу, куда ушёл Игорь, потом — в сторону ручья. И вдруг ей показалось, что между деревьями мелькнуло что-то знакомое: тёмная куртка, поворот головы… Но когда она шагнула вперёд, между стволами уже никого не было. Только тень скользнула и растворилась, будто её и не было.

Сергей шёл вдоль ручья, ступая так, чтобы камни не хрустели под ботинками. Вода шептала что;то своё, и от этого тишина вокруг казалась не пустой, а будто натянутой — как струна, готовая звякнуть от любого лишнего движения. Он то и дело наклонялся, всматривался в землю: влажный песок у берега хранил следы — чьи;то, но не те. Не тяжёлые, с глубоким каблуком, как у Владимира.

Он обогнул поваленное дерево, перешагнул через мокрую валежину и вдруг замер. Чуть в стороне, там, где тропа прижималась к склону, трава была примята — не просто так, а будто кто;то резко шагнул в сторону, уходя с пути. Сергей провёл пальцем по смятым стеблям: ещё не высохли. Совсем недавно.

Дальше след терялся в корнях, в россыпи камней. Сергей выпрямился, огляделся. Тайга стояла неподвижно, только где;то высоко в кронах шевельнулся ветер. И вдруг он заметил у самого основания старой ели что;то тёмное, блестящее. Наклонился — и сердце чуть дрогнуло.

Это был фотоаппарат Владимира. Лежал на боку, объектив прикрыт, будто его не бросили, а аккуратно поставили. Но плёнки рядом не было. Ни в кармашке, ни рядом на земле. Только сам аппарат — холодный, тяжёлый, знакомый до каждой царапины.

Сергей поднял его, проверил затвор — щёлкнул сухо, привычно. Всё цело. Только внутри — пусто. Ни плёнки, ни намёка на то, что Владимир успел что;то снять.

Он постоял ещё секунду, прислушиваясь к тишине, потом резко обернулся, будто ждал, что из;за ствола выйдет сам Владимир, усмехнётся и скажет: «Да я тут, не паникуй». Но между деревьями никого не было. Только тень лежала косо, как всегда бывает перед закатом.

Сергей сжал фотоаппарат в ладони, выдохнул и пошёл обратно — туда, где у старого кедра горел костёр, где Марина стояла на месте, не сводя глаз с тропы. А у самого края стоянки, чуть в стороне от остальных, стоял Пал Палыч — руки в карманах, взгляд спокойный, но внимательный. Он заметил Сергея ещё издали, чуть кивнул, без лишних слов давая понять: «Я тут, я всё вижу».

Когда Сергей подошёл и молча протянул фотоаппарат, Пал Палыч взял его, повертел в руках, глянул на объектив, потом на Сергея.

— След был? — тихо спросил он, не повышая голоса, будто боялся спугнуть тишину.

— Был, — так же тихо ответил Сергей. — Совсем свежий. А потом пропал.

Пал Палыч помолчал, будто примеряя эти слова к тишине тайги, потом кивнул уже не Сергею, а самому себе — так, как делают люди, которые привыкли брать ответственность, когда всё становится не по плану.

— Ладно, — сказал он ровно. — Значит, будем искать дальше. Но теперь — строго парами. И ни шагу без доклада.

Он посмотрел туда, где стояла Марина, потом снова на фотоаппарат, будто пытался сложить из этих кусочков одну простую и понятную картину. Но картина не складывалась.

— Держи пока у себя, — тихо сказал он Сергею, возвращая аппарат. — Если Владимир вернётся — он сразу его узнает. А если нет… значит, это наша ниточка. И мы её не упустим.

Солнце уже садилось, и длинные тени легли поперёк тропы, будто кто;то провёл по земле чёрными кистями. Марина всё стояла у кедра, не отходя от костра, и пальцы её то сжимали, то отпускали ту самую плёнку — будто она надеялась почувствовать через неё хоть какой;то след Владимира, хоть отзвук его голоса.

Пал Палыч коротко распределил пары: Игорь с Мариной — остаются у стоянки, Сергей пойдёт с ним самим вдоль ручья дальше, туда, где трава была примята. Никаких криков, никаких резких движений — только шаги, только глаза в землю и по сторонам.

И вот, когда Сергей уже шагнул на тропу, из;за поворота, оттуда, где лес становился плотнее и кроны смыкались над головой, вдруг донёсся хруст — не осторожный, а такой, будто кто;то шёл, не особо прячась. Все замерли. Даже костёр будто притих, и пламя на секунду вытянулось вверх, словно тоже прислушивалось.

Из сумрака вышел Владимир. Без спешки, будто просто задержался, но лицо у него было бледное, а куртка в смолистых потеках и хвоинках. В руках он ничего не держал — ни фотоаппарата, ни плёнки. Только остановился на границе света и тени, будто не решаясь шагнуть ближе.

— Володя… — выдохнула Марина и сделала шаг вперёд, но Пал Палыч мягко, но твёрдо удержал её: не бегом, не в крик, сначала понять.

Владимир моргнул, будто только сейчас увидел всех, и тихо, почти шёпотом, сказал:

— Я… я за валежником пошёл. Далеко. Потом ногу подвернул. Сел, думал, пройдёт. А потом… не знаю. Время будто пропало. Сидел, смотрел на деревья, а когда встал — уже сумерки.

Сергей шагнул к нему, протянул фотоаппарат:

— А это? Ты его оставил.

Владимир глянул на аппарат, нахмурился, будто пытался вспомнить, и вдруг тихо выругался себе под нос:

— Точно. Я его у ели поставил, чтобы ногу размять. Думал, на минуту. А потом пошёл и… забыл.

Он взял камеру, прижал к груди, будто она была не вещью, а чем;то живым, и снова посмотрел на всех.

— Простите, — сказал он уже громче, и в голосе его прорвалась усталость. — Я не хотел никого пугать. Просто… время в тайге идёт по;другому.

Пал Палыч кивнул, не торопясь, будто укладывал эту простую, человеческую правду в ту самую плотную тишину, что давила на них последние часы.

— Ладно, Володя, — спокойно сказал он. — Главное, что ты здесь. Сейчас сядешь у костра, ногу посмотрим. А плёнку… — он глянул на Марину, — пусть пока у тебя будет. Если он что;то успел снять до того, как ушёл, это никуда не денется. А если нет — значит, снимем заново. Завтра. На рассвете.

Марина медленно разжала пальцы, и плёнка легла в ладонь Владимира. Он сжал её, будто ухватился за что;то надёжное, и впервые за вечер чуть улыбнулся:

— На рассвете — так на рассвете. Я всё сниму. Каждый шорох, каждую тень.

Костёр потрескивал, и теперь этот звук уже не казался зловещим — он был просто звуком дома, пусть и временного, посреди бескрайней тайги. И когда все понемногу разошлись по своим местам, чтобы развести второй огонь, проверить снаряжение и просто посидеть рядом, тишина вокруг уже не давила. Она стала обычной — такой, какой бывает, когда самое страшное оказалось просто потерей пути, а не чем;то большим.