Засада на мосту

11 мая без пяти минут пять взвод разбудил политрук Всеволод Никитич. Он влетел в сарай, где после длинного перехода расположились солдаты и заорал во всю глотку: «Победа товарищи! Победа братцы!».  Обычно такой спокойный и невозмутимый политрук, теперь махал руками, обнимал вскочивших по тревоге солдат, свистел как пацан, а в глазах у него стояли слёзы. Солдаты подхватили его на руки, вытащили на улицу и, подбрасывая к небу, закричали: «Ура! Ура! Победа!». Потом подбрасывали вверх командира, помкомвзвода, сержантов и всех рядовых по очереди. С этой минуты никто не чувствовал ни усталости от короткой ночи, ни боли от ран, ни голода.  Нет! В это майское утро, когда им, наконец, объявили о долгожданной победе, весь взвод, казалось, поднялся высоко-высоко в небо и там громогласно кричал: «Ура!».
 В восемь утра подошла полевая кухня, и бывший уже в легком подпитии повар, достал бидон спирта и скомандовал:
– Получить в честь Победы довольствие!
– Есть получить в честь Победы довольствие! – хором отвечал взвод.
   К обеду первая радость утихла, а пришла вторая более солидная осмысленная.  В полдень привезли часть нового обмундирования, помкомвзвода хлопотал о бане для солдат. Командир торжественно выдал каждому награды, полученные за четыре года войны, велел начистить до блеска и обязательно надеть: «Начальство к вечеру будет!» «А почта-то? Почта-то будет?» –  волновались солдаты. «Будет! Будет! Теперь всё будет! Пишите!»
Несмотря на всеобщую радость, законы и правила военного времени никто не отменял. Караулы были расставлены и сменялись каждые четыре часа. Эта предусмотрительность оказалась не лишней. В третьем часу пополудни младший сержант Солеваров, обходя посты, заметил в овраге какое-то движение. Присмотревшись, он и караульные разглядели человека. Солдаты тихо окружили спящего нарушителя и, когда дула всех трёх автоматов были направлены на него с трёх сторон, младший сержант громко крикнул:
– Aufstehen! Hande hoch!
Мужчина вздрогнул, медленно повернулся, и солдаты увидели его лицо. Оно было грязным и небритым. По лбу растёкся свежий синяк, а волосы рядом слиплись от крови. Отдышавшись от первого движения, человек поднял руки и, закусив губы от боли, встал.
–Komm zu mir! – скомандовал Солеваров.
Мужчина медленно выбрался из овражка. Судя по движениям, он был ранен. Когда он, наконец встал перед ними, Солеваров произвёл обыск. Оружия не было. В нагрудном кармане лежала мятая повестка в фольксштурм на имя Отто Шпеера с печатью земли Восточная Пруссия. Нарушителя доставили к командиру
– Такой здоровенный детина и фольксштурм! – сказал лейтенант, разглядывая пленного и его документ – Что-то сомнительно. Ну-ка ребята, снимите с него рубаху.
Солдат стянул с пленного рубаху, и все увидели белое тело - рыхлое и подёрнутое жирком. Его хозяина можно было бы принять за бауэра или бюргера, если бы не кровоточившая чуть выше груди рана, наспех перевязанная грязной тряпкой и не шрамы на боках и плечах.
– Hande hoch! – скомандовал лейтенант.
Пленный поднял ладони на уровень лица.
– Выше! Выше!
Скрепя зубами от боли, мужчина вытянул руки, и все увидели возле левой подмышки татуировку обозначающую группу крови.
– Так – протянул командир – не думаю, что перед нами Отто Шпеер, но то, что у него вторая группа крови это точно. Увести! Осмотреть раны и перевязать.
Пленного увели, караульные сменились и Солеваров с небывалым удовольствием занялся своим новым обмундированием, однако через час начальник взвода вызвал его к себе.
– Солеваров, – обратился командир, разворачивая карту – штаб группы СМЕРШ уже в двенадцати километрах по шоссе к югу, конвоируйте этого господина Шпеера, нечего ему тут делать. Он ранен. У него пуля в правом плече и по башке его крепко стукнули, серьёзного сопротивления он не сможет оказать. Фронт сильно продвинулся. Мы уже в тылу, поэтому пойдёте один.


Пленный и правда, был слаб и шёл медленно. Через полчаса после того, как они вышли, его вырвало кашей, которой сердобольный помкомвзвода приказал накормить господина Шпеера в честь Победы Советского Союза.
 Они шли молча по обочине дороги, время от времени их обгоняли полуторки. Тогда из кузовов и кабин Солеварову кричали:
– С Победой браток! С Победой товарищ!
«Как быстро подошли наши!» – радостно и удивлённо думал младший сержант – «позавчера казалось, что это мы в тылу врага, да и марш бросок какой сделали, а вот смотри-ка уже пятая машина и ведь знают куда едут!».  Дорога меж тем пересекала маленькую речушку, через которую был перекинут каменный мост. Верно, река, когда строили мост, была полноводной и широкой, но прошли годы, и она обмелела. Теперь каменный мост хоть и сохранял удобство передвижения для людей и транспорта, но всё же казался неуместным. На той стороне реки начинался то ли лес, то ли роща. Деревья здесь росли по-немецки аккуратно, на равном расстоянии друг от друга. Поэтому местность довольно хорошо просматривалась.
Они прошли ещё километра три, когда окружавший дорогу лес поредел и впереди Солеваров заметил какое-то движение. Приглядевшись, он увидел красноармейцев и гражданских лиц.
– Стой! Кто идет? – молодой часовой вскинул автомат.
– Младший сержант четвертого взвода второй роты, отдельного десантного батальона Солеваров, конвоирую пленного в расположение группы СМЕРШ.
– Документы.
Солеваров предъявил документы и подорожную.
– Кто у меня его примет? – спросил он, осматриваясь по сторонам.
– Здесь не кому, товарищ сержант, – отвечал молодой солдат, возвращая документы, – Штаб выдвинулся южнее. Здесь только мы, следователь и народ из деревни. Вскрываем могилы. Подсчитываем…
Вдоль дороги лежали аккуратно сложенные человеческие останки. Пожилые немцы, а также женщины и подростки, согнанные из близлежащей деревни, со свойственной им аккуратностью, извлекали и раскладывали то, что осталось от еврейского населения. Мужчин клали в один ряд, женщин в другой, подростков в третий, детей в четвёртый, младенцев в пятый, неопределяемых по полу и возрасту в шестой. Очень удобно для подсчётов. Между рядами ходили следователь, военврач и двое советских граждан. Они осматривали трупы, фотографировали, устанавливали причину смерти и сразу заносили данные в протокол.
– Товарищ Вяткин, кто это? – спросил мужчина в цивильной одежде, в котором Солеваров солдатским чутьём, сразу и безошибочно почувствовал главного.
– Младший сержант Солеваров из четвёртого взвода. Конвоирует пленного в штаб группы СМЕРШ! – доложил рядовой.
– Тогда будьте так любезны, проводите товарища сержанта до развилки и, покажите ему направление.
Вяткин чуть не крякнул от подобной формы приказа. И, как бы ища поддержки у старшего по званию, вытянулся перед Солеваровым и отвечал непосредственно ему:
– Есть! Разрешите проводить товарищ младший сержант.
«Неужели война и в самом деле закончилась?» – подумал Солеваров, с удивлением разглядывая человека в плаще и шляпе, а вслух произнёс:
– Разрешаю.
Меж тем пленный немец, пользуясь заминкой, присел на поваленное дерево и равнодушно осматривал мыски своих сапог. Потом он увидел цветок в пыли, потянулся и сорвал его, а потом большой лист подорожника. Покрутив незатейливый букетик в руке, он добавил к нему пару травинок.
Солеваров повернулся к пленнику и скомандовал по-немецки:
– Aufstehen! Ging!
Немец вздохнул и нехотя встал. Они пошли втроём по дороге, вдоль которой лежали извлечённые останки.  Вяткин, казалось, был рад прогуляться до развилки, чтобы хоть ненадолго покинуть это страшное место. Он с любопытством рассматривал пленника, а потом, обернувшись к Солеварову и кивая на трупы спросил:
– Верно его работа?
– Вероятно, – задумчиво ответил Солеваров.
За время войны младший сержант выработал себе привычку думать, как это он сам называл, «правильную мысль». Она была простой и бесхитростной: «Каждый прожитый день, каждый час, каждая минута и каждый миг приближают нас к Победе». В Победе он никогда не сомневался, а с помощью «правильной мысли» ему удалось заполучить себе в союзники время. Конечно, в минуты сражений он переставал его чувствовать, когда был ранен, то от боли забывал самого себя, но когда случались переходы или краткие часы отдыха, при монотонной тяжёлой работе или наблюдая ужасы войны, Солеваров думал свою «правильную мысль». Она спасала его от того страшного состояния, которое он испытал лишь однажды в самом начале войны, когда трижды за сутки ходил в атаку. Он прекрасно помнил, что, когда штурмовали высоту в третий раз, у него была только одна страшная, тупая и навязчивая мысль: «Скорей бы! Скорей бы убили!». Его не убили, но страшная мысль прилипла тогда к нему, сильно докучала и вконец измучила. Он боролся, думал и вывел свою «правильную мысль».  Теперь он складывал дни, пытался подсчитать сколько времени длилось сражение  и побеждал каждый прошедший день, вне зависимости от того отступала ли его часть или наступала, лежал ли он в госпитале или наоборот шёл в атаку – всегда в голове Солеварова ясная, правильная мысль побеждала страшную и тупую. Цифры и подсчёты, делились с младшим сержантом своим равнодушием и спокойствием. Постепенно за годы войны его чувства притупились, а разум и воля окрепли. Он уже не так остро, как в первый раз реагировал на смерть друга, не вздрагивал от рвущихся бомб и свистящих пуль. Он научился разом собираться, объективно оценивать обстановку и действовать, ясно видя каким должен быть результат. Таким он сам себе нравился.
И вот теперь, видя извлечённые из земли человеческие останки, их многочисленность, и удушающий запах разложения, он, по привычке, решил применить знакомое оружие и подумать свою «правильную мысль», как вдруг его пронзила другая мысль: «Ах да, мы победили! Победа уже здесь!». Младший сержант растерялся… обрадовался… но, как за соломинку схватился за другую мысль: «Сегодня же почта! Матери надо будет сегодня написать! Поздравить!».
Скоро роща закончилась, и они вышли на открытый участок. Вяткин проводил их до развилки, где одна тропинка шла через поле, а другая спускалась к ручью. Он показал младшему сержанту направление и, поздравив на прощанье с Победой, нехотя развернулся и зашагал обратно.
–Эх! – вздохнул Солеваров, глядя на дорогу, – ещё часа два переть.
Немец неожиданно обернулся и по-русски продекламировал:

Горные вершины
Спят во тьме ночной.
Тихие долины
Полны свежей мглой;
Не шумит дорога,
Не дрожат листы.
Подожди немного,
Отдохнёшь и ты. 

Пленник говорил по-русски чисто, но не как живой человек, а как механизм. Он прочитал стихи без выражения и даже как будто без смысла. Равнодушный ритм его речи удивительно напоминал часовой ход. Первое слово всегда слышалось резким и коротким, как «тик», а второе было протяжным с выделенным ударением, как «та-ак».
«Детонатор» – невольно подумал младший сержант, а вслух спросил:
– По-русски, значит, понимаешь?
Немец ничего не ответил.
– Гёте читал, а такое с людьми творил! Шагай! – зло сказал Солеваров и подтолкнул немца вперёд дулом автомата.
Немец сделал пару шагов и снова как часы сказал:
– Они украли нашу победу!
– Какую вашу победу? – усмехнулся Солеваров.
– Запамятовал? – пленник улыбнулся, и речь его как будто стала больше похожа на человеческую – Нашу победу в восемнадцатом году! Украли и распродали!
– Что ты мелешь, Фриц! Не было у вас никогда никакой победы!
– Была! Была победа! И папаша мой на Сомме за неё дрался!
Солеваров усмехнулся, сплюнул и сказал:
– Ging!
Немец вразвалочку, словно он был не под конвоем, а на прогулке, двинулся дальше. Он сорвал люпин и добавил его в свой букет, потом василёк и какую-то травинку.
–  У нас с мамашей, – сказал он, рассматривая цветочки, – был тогда мешок брюквы. Пришёл к нам сосед Фридман и забрал его… в счёт долга. Мама как-то брала у него … к школе меня собрать.
Немец замолчал и понюхал цветы. Солеваров же, услышав слово «мама», с радостью подумал: «Наверное, сегодня письмо будет!» – и, по привычке, стал опять подсчитывать. Но тут до него долетели слова немца:
– Вот и стали мы с мамашей силос жрать. Мамаша с него опухла и померла. Помню, я тогда уже не ходил, подполз к ней мертвой и ухо у неё отгрыз, а потом второе, а потом…–  немец замолчал, а потом, повернувшись к Солеварову со странной улыбкой произнес – И у меня была  победа – я тогда до весны дожил!
– Ging! – прикрикнул на пленника растерявшийся от неожиданности младший сержант.
Несмотря на боль от раны, эсэсовец выпрямился, гордо поднял голову, оскалился и произнёс:
–  За свою победу я с Фридманом рассчитался сполна! Теперь... что ж, теперь буду платить за поражение…тебе! – немец рассмеялся и по-дружески сказал, – Ты-то русс Иван, больше Фридмана с меня не возьмёшь! А вот он с тебя долго кормиться будет…
   Они пошли молча. Пленник, несмотря на раны, казалось, теперь был в самом благостном расположении духа, и это злило его конвоира. Солнце уже начинало садиться и тени на дороге медленно вытягивались. Сама дорога была сухой и ровной, без ям и колдобин. Идти по ней было легко и приятно. Немец задумчиво разглядывал цветы, которые сорвал. А Солеваров заметил вдалеке полуторку и сразу понял, что штаб уже где-то рядом.
– Врёшь ты всё, людоед! – почувствовав подкрепление, сказал младший сержант
– Тебе сколько лет? –спросил немец, и тут же предположил, – Двадцать семь?
– Двадцать два, – нарушил устав Солеваров.
– Ох! – немец выдохнул и, сдерживая смех, сказал – Ну, ты точно доживёшь! Ты увидишь!
– Чего увижу? – Солеваров презрительно усмехнулся.
– Вру я или нет!
– Моя Победа - не твоя брюква! – гордо сказал младший сержант. – Её из кармана не вытянут, как твою!
– Ха-ха-ха! – расхохотался немец и передразнил конвоира добавил – Не брюква! Не вытянут! Ещё как вытянут! Всю твою Победу у тебя из кармана вытянут!  – и захлёбываясь от смеха, добавил – Ты молодой, ты увидишь, как они воруют Победу!
«Может пристрелить его, за попытку побега» – подумал Солеваров и тут же осёкся – «под трибунал ведь отправят…».  Немец, словно чувствовал его мысли, поэтому не считал нужным сдерживать себя. Он снова неожиданно остановился, развернулся и с наивным выражением спросил:
– А ты мне спасибо сказать не хочешь?
– Нет! – равнодушно ответил Солеваров, – По морде тебе гаду съездить, вот от этого бы не отказался.
– Зря, – вздохнул пленный, с сентиментальной грустью глядя на своего конвоира, а потом покачал головой и добавил – я столько грязной работы для тебя сделал. Без меня за твоей Победой Фридман через десять лет бы пришёл, а благодаря мне, у вас почти полвека в запасе будет.
Младший сержант ничего не ответил, так как увидел впереди троих сотрудников СМЕРШа, которые шли им навстречу. В штабе конвоир предъявил документы и сдал пленного дежурному офицеру. Когда Солеваров выходил из палатки, не растерявший своего шутливого настроения Отто Шпеер крикнул ему на прощанье:
– До свидания русс Иван! Встретимся через сто лет! Клянусь, я стану коммунистом и буду вновь драться с тобой!

Младший сержант спешил в свою часть. После общения с эсэсовцем на душе у него было скверно, и всю обратную дорогу он досадовал на самого себя.  Зачем разболтался ведь уставом это строжайше запрещено. Сам себе такой день испортил! «Вот ведь гад!» – думал он.  Возвращаться нужно было через рощу с покойниками, и Солеваров мысленно вернулся к счёту. Трупы, что лежали вдоль дороги, считать как-то не хотелось, а разговор с немцем не вылезал у него из головы, и всё более злил. Поэтому, чтобы снова обхитрить навязчивые мысли, младший сержант решил подсчитать что-нибудь из их разговора  «Как же это он прикидывал…» – вспоминал Солеваров – «Через десять лет за моей победой должен прийти Фридман… это что же в пятьдесят пятом году что ли? А он мне, значит, полвека подарил! Ишь ты, фашистская рожа, щедрый какой! Вот только как же подсчитать?»  – младший сержант задумался – «Если от лета сорок первого выходит лето девяносто первого, а если от мая сорок пятого выходит май девяносто пятого. Это сколько же мне тогда будет? Семьдесят два или около семидесяти»
Между тем сумерки сгущались, а луна не спешила выглядывать из-за туч. «Сам себе этот гад больше лет отмерял!» – продолжал подсчитывать Солеваров – «Через сто лет встретиться обещал. Коммунистом стать клялся! Это ж надо! До 2041 года дожить собирается! Коммунистом станет и всё равно, опять пойдёт войной. Мало ему, гадюке, этой войны показалось!»
Впереди он увидел мост и группу солдат постовых. Навязчивые мысли не отпускали, и Солеваров ускорил шаг, чтобы быстрее оказаться среди своих. Чем ближе он подходил, тем легче ему становилась. Необычайная радость Победы вернулась, и весь разговор с немцем стал казаться смешным и глупым. «Во завернул!» – мысленно улыбался младший сержант – «а, я, дурак, и уши развесил! Если он будет за коммунистов, тогда за кого, по его мнению, буду я?..»
Раздался треск и Солеваров упал, прошитый автоматной очередью. Перед смертью он успел понять, что ошибся – на мосту была засада…