Письма в никуда

     В третьем подъезде старой пятиэтажки, на втором этаже, жил Николай Петрович. Ему было семьдесят два. Он выходил из дома только за хлебом и молоком — ровно в десять утра, шаркая тапочками по лестнице, и возвращался ровно через двадцать минут. Никто не здоровался с ним. Соседи привыкли не замечать его — серого, сутулого, с вечно опущенными глазами.
   
     Квартира у него была маленькой, но чистой. На стенах висели старые фотографии в деревянных рамках, на подоконнике стоял фикус с пожелтевшими листьями. Единственное, что нарушало идеальный порядок, — это стол у окна. На нём всегда лежали листы бумаги, ручка и конверты без марок.

Каждый вечер, ровно в девять, Николай Петрович садился за этот стол, брал ручку и начинал писать. Он писал письма. Жене, которая умерла десять лет назад.

     «Здравствуй, моя родная. Сегодня опять шёл дождь. Я купил кефир, но он оказался кислым, как в тот раз, когда мы поссорились из-за отпуска. Помнишь? Ты тогда сказала, что я слишком упрямый, и оказалась права…».

     Он писал обо всём: о погоде, о ценах, о новостях, которые слышал по старому радио, о своих болезнях — и о том, как сильно ему её не хватает. Он аккуратно складывал лист, клал в конверт, но никогда не заклеивал его — и не отправлял. Он просто ставил конверт в ящик стола, где их лежало уже больше сотни. Никому не нужных.

     «Зачем ты это делаешь?» — спросила его однажды соседка, которая заглянула на минуту за солью. — «Она же не прочитает». Николай Петрович только пожал плечами: «Если я перестану писать, её совсем не станет. А так — она ещё здесь, в этих словах».

     Прошло лето. Наступила осень. Дожди стали чаще, и Николай Петрович почти перестал выходить. Он слабел. Его рука дрожала, когда он выводил буквы, а в глазах всё чаще стоял туман. Но он всё равно писал. Каждый вечер. Потому что боялся остаться совсем один в этой пустой квартире.

     Однажды в его дверь постучали. Тихо, неуверенно. Он открыл и увидел девочку лет десяти с рыжими косичками и большими испуганными глазами. Она держала в руках конверт — тот самый, который он случайно выронил утром, когда шёл за хлебом. Она нашла его во дворе.

     — Это вы потеряли? — спросила она.
     — Да, — сказал он и протянул руку.

     Но девочка не отдала письмо. Она заглянула ему в лицо и спросила:
     — А вы плакали, когда писали? Тут чернила размазались.

     Николай Петрович хотел рассердиться, но не смог. Он молчал.

     — Я тоже иногда плачу, — сказала девочка. — Мама говорит, что я фантазёрка. Но я знаю, что слёзы — это когда душа переполнена. У вас душа переполнена, да?

     Она пришла к нему на следующий день. И на следующий. Она приносила ему печенье, которое сама испекла, и рассказывала о своей жизни: как папа ушёл, как мама работает в две смены, как она чувствует себя одинокой, потому что в школе у неё нет друзей. Она называла его «дедушка Коля», хотя он был ей не родственником.

     Николай Петрович сначала молчал, слушал. Но постепенно он начал отвечать. Он рассказывал ей о своей жене, о своей работе учителя, о том, как они мечтали поехать к морю, но не успели. Девочка слушала раскрыв рот, и её глаза светились.

     Однажды она сказала:
     — Дедушка Коля, а давайте вы будете писать письма мне? Я буду приходить и читать их. А если у меня будет плохое настроение, вы мне ответите. По-настоящему. Прямо здесь.

     Он улыбнулся впервые за много лет. Его лицо, изрезанное морщинами, стало мягче.

     Он больше не писал жене. Он писал ей — этой маленькой рыжеволосой девочке, которая научила его, что одиночество уходит, когда есть кому сказать «здравствуй». Их встречи стали ритуалом. Она сидела за его столом, пила чай из блюдца, а он читал ей свои новые письма — уже не в никуда, а в её руки.

     Зимой у девочки поднялась температура, она не приходила три дня. Николай Петрович не находил себе места. Он пересчитывал дни на календаре, выглядывал в окно, прислушивался к шагам на лестнице. И понял, что не может сидеть сложа руки.

     Он надел свою старую куртку, пошёл в аптеку, купил детское лекарство, сироп от кашля и шоколадку. Приплёлся к её двери и постучал. Её мама открыла, удивилась и заплакала. Она сказала, что никогда не видела, чтобы кто-то так заботился о её дочери.

     Когда девочка выздоровела, она побежала к нему, обняла за шею и прошептала:
     — Я испугалась, что вы умрёте без меня.
     — Я не умру, — ответил он. — У меня есть ты. Теперь есть ради кого жить.

     Они сидели за столом, пили чай, и за окном падал снег — первый в этом году. Николай Петрович смотрел на светлую головку девочки, на её веснушки, на то, как она смеётся его старым шуткам, и чувствовал, что его сердце, которое он считал остывшим, снова бьётся ровно и тепло.

     Одиночество прошло. Не потому, что кто-то пришёл и заполнил пустоту — а потому, что он сам открыл дверь. И тот, кому он был нужен, вошёл.

     С тех пор каждое утро он просыпался с мыслью: «Сегодня я увижу её». И ему больше не нужны были письма в никуда.

     Он писал ей. А она отвечала — просто своим присутствием...