Венское кресло доктора Сомова. Теория клоуна

Запах мокрого асфальта и озона висел над Большой Пироговской улицей, смешиваясь с густым духом липового цвета. Лето 1962 года в Москве выдалось аномально душным. Днем термометры зашкаливали за тридцать градусов, плавя битум на Садовом кольце, а ночи приносили лишь тяжелую, свинцовую влагу, которая оседала на подоконниках мутными каплями.

Лев Аркадьевич Сомов проснулся не от будильника. Он проснулся от тишины.

Его комната в коммуналке на четвертом этаже старого доходного дома дышала предрассветной сыростью. За окном, выходящим во внутренний колодец двора, только-только начинал синеть восток. Механический будильник «Слава», стоявший на стопке подшивок журнала «Наука и жизнь», показывал четыре часа двенадцать минут. Заводная пружина давно ослабла, но Лев привык просыпаться ровно в это время — его биологические часы, настроенные годами работы младшим научным сотрудником в Институте мозга имени Бехтерева, тикали точнее любого швейцарского хронометра.

Он сел на кровати. Под босыми ступнями ледяной квадрат паркета отозвался знакомым скрипом старой сосны. Льву было сорок два года. Его лицо, обычно скрытое за толстыми линзами очков в роговой оправе, сейчас казалось беззащитным. Впалые щеки, резкая линия челюсти, темные круги под глазами человека, который десятилетиями препарирует чужие страхи, чтобы не замечать собственных. На нем была только выцветшая сатиновая пижама.

Тишина стояла абсолютная, музейная. В таких московских ночах звук обретает плотность. Слышно, как в соседней комнате старуха Зинаида Петровна ворочается во сне, издавая сухой костяной хруст суставов. Слышно, как по ржавой трубе отопления медленно стекает конденсат — кап... кап... кап — отсчитывая секунды до рассвета. Слышно, как внизу, в арке, перекликаются сонные патрульные милиционеры, их голоса вязнут в тумане. Слышно собственное сердце, бьющееся о ребра с глухим стуком парового молота.

И поверх всего этого — запах.

Это был не запах газа из плиты, не кислый дух нестиранных вещей из коридора. Это был тяжелый, приторный аромат жженного сахара, жженой резины и чего-то животного, мускусного, похожего на запах клетки с крупным хищником после дождя. Озоновый след грозы, так и не разразившейся вчера вечером.

Лев протер глаза. Комната тонула в сизых сумерках. Старый платяной шкаф отбрасывал на стену уродливую тень, напоминающую сгорбленного великана. Пузатый холодильник «ЗИЛ» едва слышно гудел, борясь с жарой. На столе лежал раскрытый том академического издания фольклора северных народов СССР, заложенный спичкой на главе о культе трикстера. Лев всегда искал рациональное объяснение иррациональному. Шаманские пляски для него были лишь формой массового психоза, вызванного спорыньей в ржаной муке. Одержимость — сложной биохимической реакцией коры головного мозга.

Он опустил ноги на пол, нашарил тапочки и встал, чтобы подойти к окну. Ему нужен был воздух. Движение воздуха хоть немного разгонит эту плотную, сладковатую вонь.

Когда он сделал шаг вперед, лунный свет, пробившийся сквозь редкую облачность, упал на кресло-качалку в дальнем углу комнаты. То самое венское кресло, которое досталось ему от отца, погибшего на Курской дуге.

В кресле кто-то сидел.

Первая мысль Льва Аркадьевича была строго научной, почти стыдной. Острый приступ гипнагогии, сонный паралич, наложившийся на переутомление зрительного нерва. Галлюцинация. Фосфены.

Но фигура шевельнулась.

Она сидела, подавшись вперед, уперев локти в колени. Свет падал снизу вверх, превращая лицо в маску театрального ужаса. Но это была не маска. Кожа существа имела мертвенно-белый, восковой оттенок дешевого грима, который впитывает любую тень. Черты лица были гипертрофированы до карикатурности. Огромный красный рот, растянутый в улыбке так широко, что уголки губ уходили куда-то за уши, обнажая ряды идеально ровных, нечеловечески белых зубов. Нос — круглый, ярко-красный шарик поролона, нелепо прилепленный к лицу, но при ближайшем рассмотрении оказавшийся бугристой, воспаленной опухолью живой плоти.

На голове сидело нечто среднее между драной ушанкой и помятым цилиндром. Из-под нее выбивались сальные пряди волос неопределимого мышиного цвета.

Одеяние гостя заставило научный мозг Льва лихорадочно искать аналогии в этнографии. Это был не костюм. Это была сбруя нищего, собранная из лохмотьев разных эпох. Длинное пальто из мешковины, пропитанное дегтем, мазутом и вековой городской грязью. Из-под обтрепанных рукавов торчали руки — тонкие, узловатые, покрытые черной сетью въевшейся копоти, с пальцами-сучками. На ногах — опорки, перемотанные проволокой.

Клоун-бродяга. Петрушка дна.

Он не смотрел на Льва. Он смотрел сквозь него, или, вернее, внутрь. Его стеклянные, белесые, лишенные зрачков глаза казались двумя осколками бутылочного стекла, вмерзшими в сырое тесто.

Лев замер. Воздух в легких превратился в жидкий свинец. Он хотел закричать, позвать на помощь, но гортань издала лишь тихий сип. Вся его вера в нейрофизиологию рассыпалась в прах перед этим невозможным, нарушающим законы оптики присутствием.

— Наука спит, Лёва, — сказал клоун.

Голос не был громким. Он звучал как шелест старых газет, как скрежет пенопласта по стеклу, и одновременно исходил отовсюду — из стен, из гулкого нутра холодильника, из самого черепа Льва Аркадьевича. В этом голосе не было интонаций, только сухая констатация факта.

— Ты слишком долго анатомировал чужой ужас, — продолжил бродяга, слегка качнувшись в кресле. Венские соломинки жалобно скрипнули. — Ты думал, если разобрать смех на синусоиды, а плач — на выделение кортизола, то внутри останется пустота. Стерильная формула. А там осталась дверь. И я стоял за ней все эти годы, пока ты считал пульс у эпилептиков.

Клоун медленно поднял руку. Движение было рваным, марионеточным, словно невидимый кукловод дергал за нитки, привязанные к локтевым суставам. В пальцах-сучках он сжимал предмет. Приглядевшись через запотевшие диоптрии, Лев узнал его. Это была старая заводная обезьянка с медными тарелками — игрушка его младшего брата Миши, которого насмерть переехала полуторка прямо здесь, на Плющихе, в сорок седьмом году. Игрушку похоронили вместе с братом.

Обезьянка подняла свои тарелки.

Удар получился оглушительным, хотя физически звука не было. Это был удар по барабанным перепонкам изнутри. Вспышка белого света взорвалась за глазными яблоками Льва. Запах жженого сахара стал невыносимым, заполнив нос, легкие, кровь.

Мир вокруг начал терять форму. Стены комнаты поплыли, обои в мелкий цветочек потекли вниз влажными полосами зеленой плесени. Паркет вскипел, обнажив черные гнилые балки перекрытий. Потолок исчез, превратившись в ночное небо Москвы 1962 года, но вместо звезд на нем горели холодные электрические лампы операционной морга Боткинской больницы.

Лев почувствовал, как его собственная кожа начинает зудеть. Он посмотрел на свои руки. Сатин пижамы истлел, осыпавшись серой пылью. Руки покрывала та же самая черная, промасленная грязь, что и у сидящего в кресле. Ногти превратились в желтые, закручивающиеся спиралью когти.

— Ты — это я, — прошептал клоун, и теперь его улыбка стала еще шире, разрывая кожу на щеках. По подбородку потекла темная жидкость, пахнущая старым медом и железом. — Мы с тобой одно целое, доктор. Я — твоя научная степень. Твоя бессонница. Твой мертвый брат, которого ты забыл ради формул. Я — фольклор, ставший плотью, потому что ты пытался измерить его циркулем.

Клоун встал. Ростом он доставал почти до низкого потолка. От него волнами расходился жар, как от перегретого трансформатора. Мешковина его одежд начала дымиться.

— Пойдем, Лёва, — прогремел голос, теперь уже абсолютно реальный, сотрясающий остатки стекол в окне. — Покажем им настоящий парад. Московский фестиваль молодежи и студентов закончился, пора начинать наш собственный.

Он протянул свою жуткую, покрытую мазутом руку.

Лев отступил на шаг. Пятка наткнулась на ножку стола. Он потерял равновесие и тяжело рухнул назад, ожидая удара затылком о паркет.

Но падения не было.

Спина встретила жесткую, вибрирующую поверхность. Дерево. Сиденье кресла. Того самого венского кресла, которое секунду назад стояло в трех метрах от него.

Он открыл глаза.

Комната была прежней. Утренний синий свет заливал потолок. Часы «Слава» показывали четыре часа тринадцать минут. За окном привычно перекликались милиционеры. Пахло озоном и липовым цветом. Никакого запаха жженого сахара. Никакого гула.

Лев судорожно вздохнул. Сердце колотилось где-то в горле. Сон. Господи, какой чудовищный, реалистичный кошмар. Просто стресс и недосып. Нужно заварить чифирь и принять холодный душ.

Он перевел взгляд на пустой угол. Кресло стояло на месте. Никого. Облегчение теплой волной прокатилось по телу, расслабляя сведенные мышцы. Он провел ладонью по лицу, стирая липкий холодный пот.

И тут его пальцы наткнулись на что-то шершавое и холодное на собственном лице. Что-то выпуклое.

Лев метнулся к трюмо, стоявшему у двери. Старое зеркало в пожелтевшей раме отразило комнату. Отразило стол с книгами. Отразило окно.

А потом отразило его.

Из зеркала на Льва Аркадьевича смотрело существо. Белое восковое лицо. Огромный красный рот, разорванный до самых ушей в застывшем безумном оскале. Круглый красный шар носа. Глаза — плоские, белые бельма без намека на зрачок. На голове — драная шапка. Щеки покрыты слоем дешевой румянной пудры, размазанной неровными пятнами.

Лев издал булькающий звук. Он попытался открыть свой рот, чтобы закричать, но зеркальный двойник даже не пошевелился. Его нарисованная улыбка оставалась неподвижной.

Тогда Лев медленно, преодолевая сопротивление одеревеневших мышц, опустил взгляд ниже. На себя.

На нем больше не было пижамы. Его тело было укутано в тяжелые, сырые лохмотья из мешковины, пахнущие гарью и могильной землей. Босые ноги стояли в черных лужах мазута, расплывшихся по дубовому паркету его московской квартиры.

Он снова поднял глаза на зеркало. Белесый взгляд двойника наконец дрогнул. Нарисованные губы шевельнулись, повторяя слова, которые Лев слышал во сне, но теперь они звучали вслух, отражаясь от кафеля ванной:

— Доброе утро, доктор. Эксперимент прошел успешно. Нейронные связи перестроены. Теперь мы будем лечить Москву.

Лев Сомов, младший научный сотрудник Института мозга, закрыл глаза, надеясь проснуться по-настоящему. Но когда он открыл их, отражение в зеркале начало медленно поднимать правую руку, чтобы помахать ему на прощание, прежде чем навсегда забрать его место в этой реальности.

Послесловие
То, что вы испытали при чтении, является результатом направленной суггестии через ритм текста и сенсорные триггеры. Если ваше сердцебиение участилось, а в воздухе вам почудился запах жженого сахара или мокрой пыли — выпейте стакан холодной воды. Мозг иногда отказывается признавать границы между прочитанным словом и собственной памятью. Будьте осторожны с тем, какие архетипы вы призываете ночью в старых домах. Они могут явиться не на бумаге, а в углу вашей комнаты.