Гротвинский эксперимент. Глава 4

ГЛАВА 4
В фойе Дома культуры, залитом резким, почти беспощадным электрическим светом, царила особая атмосфера — та самая, что бывает на стыке эпох, когда прошлое ещё держится за стены, а будущее уже скребётся в двери. Гипсовая отделка, покрытая фальшивой позолотой, сверкала так усердно, будто пыталась убедить всех, что эпоха изобилия уже наступила — и вот вот распахнёт двери в новую, яркую жизнь. Но в этой позолоте чувствовалась усталость: кое где она облупилась, обнажая серую основу, и от этого контрасты переходного периода сильнее бросались в глаза. Сквозь трещины в лепнине проглядывала неприглядная изнанка времени — словно сам дом знал, что его наряд больше не спасает от холода перемен.
Воронин остановился возле урны, глядя сквозь широкие окна на площадь, где косой дождь щедро наполнял водой ручьи, бегущие по неровному асфальту. Вода собиралась в лужи, отражая  огни фонарей, и казалось, что сама площадь плачет мелкой, упрямой моросью. Ветер швырял струи дождя в стекло — он хотел ворваться внутрь и перемешать людям всё: мысли, планы, судьбы.
— На дорожку надо бы перекурить, — пробормотал Воронин, хмурясь на непогоду. — На улице сейчас не постоять — промокнешь до нитки за минуту.
Мужчины опустили чемоданы на пол; те встали с глухим, тяжёлым стуком. Чемоданы были старые, ещё доперестроечного образца, с потускневшими металлическими уголками и выцветшими наклейками, которые когда то сообщали о дальних командировках, а теперь выглядели как следы другой, более спокойной жизни. Воронин щёлкнул зажигалкой — короткая вспышка на мгновение высветила черты его лица, сделав их резче, старше. Он протянул сигарету Синеокову; тот взял, однако, когда Угольков потянулся к пачке, твёрдо, но без злобы отстранил его руку.
— Тебе рано, — коротко бросил он, и в этой фразе не было ни насмешки, ни желания унизить — только почти отцовская строгость, которая в мужском кругу порой так сильно уязвляет самолюбие молодых людей.
Угольков вспыхнул, покраснел до корней волос и торопливо огляделся, явно думая, куда спрятаться от этого напоминания о возрасте. Взгляд Александра скользнул по фойе, по высоким зеркалам, в которых виднелось его собственное смущённое отражение, а потом остановился в дальнем конце зала.
Там Угольков увидел широко распахнутый проём, за которым проглядывался зал игровых автоматов. «Однорукие бандиты» мигали разноцветными огнями и выкрикивали короткие музыкальные фразы, дразня посетителей обещанием удачи. В этом мелькании света и звука было что то нарочито весёлое — словно автоматы пытались заглушить шум дождя за стенами Дома культуры и создать иллюзию счастья: дёрни рычаг — и жизнь станет легче. Над входом в зал висела самодельная вывеска с криво наклеенными буквами: «Игровой зал. Вход свободный». Рядом с ней кто то приписал фломастером: «Только не надейтесь».
Уголькову вдруг отчаянно захотелось туда, в этот мигающий, звенящий мир, где никто не напомнит о возрасте, где можно просто стоять и смотреть, как крутятся барабаны, и ни о чём не думать. Александр сделал шаг к залу, но тут же оглянулся на Соколовскую — в этом взгляде читался не столько азарт, сколько страх быть отвергнутым из за малолетства, оказаться снова тем самым «мальчишкой», чьё место — где то на обочине взрослых разговоров.
Татьяна поняла его смятение. Стоять рядом с курящими мужчинами ей претило: едкий табачный дым смешивался с «колючей» атмосферой их общения, и воздух был наэлектризован мужским соперничеством. В этих разговорах, где каждое слово было одновременно и аргументом, и вызовом, она чувствовала себя лишней — не потому, что не могла спорить, а потому, что ей хотелось не доказывать свою правоту, а просто дышать. А в мигающем полумраке зала виделась хоть какая то возможность отдохнуть от споров, на минуту сбросить роль собранной, всё контролирующей женщины и перевести дух — без ожиданий и оценивающих взглядов.
— Если только на минутку, — сказала она и пошла за Александром, по пути чуть замедлив шаг у одного из зеркал. В его тусклой глубине она на мгновение увидела не уставшую женщину в поношенном пальто, а ту самую студентку, которая когда то поверила, что наука — это чистый свет, способный разогнать любую тьму. Улыбнувшись своему отражению, она приободрилась и решительно шагнула вперёд.
Они вошли в зал, где мигающий свет придавал лицам посетителей странный, неестественный оттенок, стирая привычные черты и предлагая временную анонимность. Здесь люди становились не учёными, не начальниками и не подчинёнными, а обычными игроками, у которых на счету — несколько жетонов и неоправданные ожидания. Пахло дешёвым парфюмом, пролитым пивом и горячим пластиком перегревшихся автоматов. У дальнего автомата громко спорили двое мужчин в кожаных куртках; стоящая возле них женщина в вязаной кофте тихо плакала, не замечая, что слёзы капают прямо на кнопки.
У стойки миловидная женщина с усталыми глазами продала Татьяне и Александру пяток жетонов и наскоро объяснила правила, делая это уже, наверное, в сотый раз за день. В её голосе не чувствовалось ни раздражения, ни интереса — только отработанная до автоматизма вежливость, за которой пряталась усталость.
Соколовская равнодушно опустила жетоны в щель автомата, будто это был не игровой механизм, а какой нибудь лабораторный прибор, требующий калибровки. Угольков, не в силах сдержать улыбку — самую что ни на есть наивную, выдающую его веру в чудеса, которую он обычно прятал за серьёзным видом, — дёрнул за рычаг, и барабаны закрутились, издавая равномерный стук, похожий на торопливое сердцебиение. На мгновение весь мир сжался до этого ритмичного звука и мелькания картинок, и Александру показалось, что если он будет смотреть достаточно долго, то сможет разгадать и секрет удачи, и лёгкой судьбы.
В этот момент из тёмного угла, где находился небольшой диван, поднялся молодой коренастый мужчина и направился к ним. В его походке чувствовалась нарочитая расслабленность — та самая, что выдаёт человека, привыкшего держать окружающих под контролем и не позволять им сомневаться, кто здесь главный. На нём был кричащий малиновый пиджак, золотая цепь толщиной с палец и выражение лица, в котором наглость старательно пыталась прикинуться доброжелательностью.
К новоприбывшим подошел  Константин Иванов, личность в городе примечательная, и Соколовская с Угольковым никак не смогли бы избежать знакомства с ним. Надо сказать, что в Гротвино, городе, созданном как научный анклав, уголовный элемент не мог появиться по самой логике его существования. Прописка здесь означала проверку биографии до третьего колена, а любая «испорченная» строка в анкете закрывала двери навсегда. Но Костя родился и вырос в этом городе. Его мать, тихая женщина с мягким взглядом, преподавала рисование и подрабатывала художником декоратором. Детство Кости прошло среди холстов, красок и театральных костюмов в мастерской Дома культуры — месте, которое он искренне считал своим вторым домом. Там пахло льняным маслом и старой древесиной, а свет из высоких окон ложился на столы косыми полосами, будто специально подчёркивая красоту простых вещей. Семья жила впроголодь: денег едва хватало на самое необходимое, одежда доставалась с барахолки. Сверстники не упускали случая посмеяться над его обносками, и эта насмешка, капля за каплей, разъедала в нём детскую дружелюбность.
Костя озлобился, начал драться, а потом — собирать вокруг себя таких же обиженных и дерзких мальчишек. Он нашёл для них врага в лице «верпуховских» — парней из соседнего города, который славился своими преступными традициями. Верпухов жил по законам уличной иерархии: там группировки множились, как тараканы в подвале, а понятия о блатной чести и власти доминировали во всех бытовых отношениях и передавались из поколения в поколение. Конфликты с «верпуховскими» быстро вышли за пределы школьных драк и привели Костю на скамью подсудимых.
В тюрьме он столкнулся с жестокой арифметикой выживания. Оказалось, что те, с кем он так яростно воевал на свободе, здесь держались сплочённой стаей, а он остался один. Чтобы уцелеть, Костя пошёл на рискованный шаг: подслушав разговор сокамерников, он намеренно спровоцировал конфликт с надзирателем и даже ударил его — так, как того требовал негласный кодекс, угодный Сильверу, некоронованному королю преступного мира. Этот ход позволил ему дожить до совершеннолетия без серьёзных последствий, но стоил прибавления срока и подарил кличку — Доп.
Позже судьба свела его в пересыльной тюрьме с самим Сильвером. Опытный преступник разглядел в дерзком юнце потенциал и пообещал ему статус «положенца». Но через несколько дней Сильвер, по слухам, погиб при крушении поезда. Костя остался один на один с неопределённым будущим. Он досидел положенное, лелея слабую надежду, что Сильвер не погиб, а сбежал, и весть о его возвращении ещё прогремит по всем колониям.
Но Сильвер не объявился. Костя вернулся в Гротвино — без денег, с подорванным здоровьем и острым пониманием того, что долго гулять на свободе ему не дадут. Чекисты секретного объекта не терпели бывших уголовников рядом с режимным объектом. Любой промах мог обернуться новым сроком или, что ещё хуже, «случайной» встречей с теми, кто помнил старые обиды.
Чтобы удержаться на плаву, Костя провозгласил себя «смотрящим» по городу — якобы по воле Сильвера. С помощью тюремных связей он раздобыл немного денег и открыл заведение с рестораном и игровыми автоматами. Доход оказался хорошим, но «покровители», вложившиеся в его бизнес, ждали большего. Их интересовали несметные богатства ИФМЭ: драгоценные металлы, редкие материалы, оборудование, которое в эпоху разграбления эгалитаристического наследия можно было превратить в валюту. От Кости требовали проникнуть в хозяйственную жизнь института, найти коррупционеров в его иерархии и организовать хищения.
Именно поэтому, едва заметив Соколовскую и Уголькова рядом с Ворониным и Синеоковым, Костя сразу направился к ним. Он мгновенно оценил перспективу: знакомство с молодыми специалистами могло стать мостом к ведущим учёным, а через них — и к тем ресурсам, которые интересовали его «партнёров». В груди у него шевельнулось знакомое чувство — тот азарт, который он испытывал перед каждой крупной сделкой: смесь страха и предвкушения, когда ставки высоки, а исход непредсказуем. Костя включил всё своё обаяние — тот особый сплав наглости и показной галантности, который нередко помогал ему подчинять себе людей.
— Доп. Или Константин Иванов — называйте, как нравится, — сказал он, сверкнув улыбкой, в которой не было ни капли искренности, зато хватало расчёта.
— Мы сегодня первый день открылись, вот и представляюсь всем посетителям, — продолжил он, проведя взглядом по залу, словно подчёркивая: «Это моё заведение, и я здесь хозяин».
Соколовская скользнула по нему оценивающим взглядом — быстро, точно, без лишней суеты, мысля, как учёный: сначала зафиксировать параметры, потом решить, как взаимодействовать. В её сознании мгновенно сложился портрет: местный воротила, пытающийся придать себе вес громкими словами и броской одеждой; человек, для которого внешний эффект важнее сути.
Она не испугалась его — в её жизни хватало встреч с людьми, уверенными в собственной значимости, — но внутренне подобралась, готовая в любой момент перевести разговор в удобную для себя плоскость или вовсе оборвать собеседника, если он станет утомлять. Её реакция была не демонстративной, а почти рефлекторной: годами выработанная привычка держать дистанцию и не позволять никому занимать слишком много пространства в её личном поле.
— Вы как у нас? Что то я раньше вас в городе не видел. А мне кажется, я тут всех знаю, — спросил он, стараясь выглядеть непринуждённо, но в глазах у него мелькал расчётливый огонёк, будто он уже мысленно раскладывал по полочкам весь возможный профит от этого разговора.
— Мы сегодня приехали из Старосибирска. Будем работать в институте, — ответила Татьяна и непроизвольно оглянулась на Воронина и Синеокова. Те уже докуривали, и в их позах читалось нетерпение от того, что Соколовская и Угольков застряли в зале.
Костя уловил этот взгляд и сразу задал следующий вопрос:
— Так вы физики? А те двое, что курят, — ведущие специалисты института. Значит, будете с ними работать?
— Да, похоже на то, — коротко ответила Соколовская.
— Ну, физики тут — главные люди. Без них город просто исчезнет с карты. Что же вы сразу не сказали, что физики? Наше заведение обслуживает физиков по первому разряду! — воскликнул Костя, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которую он годами оттачивал: смесь почтительности и уверенности, призванная расположить к себе и одновременно показать, что он претендует на роль главаря.
К этому моменту Угольков уже проиграл все жетоны и теперь смотрел на кассира с такой надеждой, будто от ещё одной ставки зависела вся его жизнь. Его пальцы слегка подрагивали, а в глазах читалась отчаянная мечта — та самая, что заставляла людей снова и снова нажимать на кнопку, надеясь переломить судьбу одним движением. Соколовская уже собралась сказать Александру, что играть они больше не будут, им пора, но Константин вдруг достал из кармана «премиальный жетон».
— В знак будущей дружбы — ставка от заведения. Если выиграете, всё ваше! — произнёс он и, едва касаясь, ненавязчиво поднял локоть Татьяны, помогая ей нажать кнопку. Его жест был почти джентльменским, но в нём чувствовалась и другая подоплёка: желание показать свою власть над ситуацией, способность дарить удачу по собственному желанию.
В ту же секунду в зал вошла молодая женщина на последнем сроке беременности. Её наряд выглядел слишком ярким, макияж — слишком броским, а взгляд — слишком тяжёлым, словно она несла на себе груз, который не могла сбросить. Она скользнула по Соколовской уничижительным взглядом, подошла к Косте и поцеловала его в губы. Костя ответил на поцелуй, довольно улыбнулся и по хозяйски обнял женщину за плечи.
— Привет, мой смотрящий! — протянула она, всем телом прильнув к нему.
— Смотрящий — это я. Сильвер назначил меня смотрящим по городу, — зачем то пояснил Костя. Ему хотелось обязательно сказать о своём статусе новым знакомым, будто эти слова, произнесённые вслух, делали его положение незыблемым.
Татьяна едва заметно поморщилась. Она не желала знать о Сильвере, кем бы он ни был, если только он не входил в руководство института. Но память услужливо подбросила строчку из старой газетной заметки, и Соколовская не удержалась:
— Авторитет Сильвер? Я что то читала о нём. Разве он не погиб?
— Слухи. Король вернётся, — с уверенностью, в которой слышалась скорее надежда, чем знание, произнёс Костя. На мгновение в его глазах мелькнула почти религиозная уверенность во всемогуществе воровских авторитетов, которые могут всё, что захотят, — уверенность, очень распространённая в его среде, но казавшаяся Татьяне чем то из другого мира, далёкого и чуждого её рациональному мышлению.
Соколовской был любопытен Костя, но не настолько, чтобы тратить на него время этого вечера. Она сдержанно улыбнулась ему и повернулась к выходу из зала. Краем глаза она заметила, как Воронин нервно постукивает каблуком по полу — короткий, резкий звук будто отбивал секунды, подчёркивая, насколько тягостным кажется им это ожидание. А Синеоков то и дело поглядывал на часы, чуть хмурясь, будто время текло медленнее, чем положено, растягиваясь в тягучую, неудобную паузу.
Но тут барабаны автомата замерли с сухим, отчётливым щелчком, и из динамика под потолком грянул торжественный туш — громкий для этого зала, он ворвался в пространство, на мгновение заглушив даже гул разговоров и звяканье жетонов.
— Бинго! Максимальный выигрыш! Поздравляю! — воскликнул Костя, и в его голосе прозвучало неподдельное удовольствие — словно удача клиента подтверждала его собственную значимость, доказывала, что он умеет притягивать успех и делиться им с другими.
Угольков, забыв о своём обычном стеснении, принялся ловить падающие в лоток жетоны, громко смеясь от восторга. Его смех звучал в этом зале особенно звонко и неуместно, будто принадлежал другому человеку — тому, кто ещё не успел привыкнуть к реальности девяностых.
— Можно позже зайти за выигрышем? — после короткой заминки спросила Соколовская, понимая, как некстати сейчас будет задержка с получением выигрыша.
— Конечно! Мы круглосуточно работаем! — заверил Костя, сверкая улыбкой, в которой на долю секунды промелькнула радость от того, что вечер складывается именно так, как ему нужно.
Татьяна благодарно кивнула, потом резко сказала Уголькову:
— Ну что же это такое, Угольков, пошли!
Она схватила его за руку и буквально вывела в фойе, где Воронин и Синеоков уже шли из здания.