Стих, как лезвие. Анна Радлова

Сегодняшняя подборка стихов - поэтессы и переводчицы Анны Радловой.
И пусть сегодня её имя почти забыто, но в начале 1920-х годов некоторые критики (например, Михаил Кузмин) отводили именно Анне Радловой место первой русской поэтессы. Она выступала на литературных вечерах, входила в группу "эмоционалистов", возглавляемую Михаилом Кузминым (именно ей он посвятил первую часть своей последней вышедшей при жизни книги (1929 год) «Форель разбивает лёд»). Анна также была талантливым переводчиком. С 1922 года она работала для театра над переводами западноевропейских классиков (Бальзака, Мопассана и особенно Шекспира). В театре, которым руководил её муж (театр-студия под руководством С.Э. Радлова, с 1928 года — Молодой театр, в 1939—1942 годах — Театр имени Ленинградского Совета), она заведовала литературной частью.
В марте 1942 года Радловы были эвакуированы вместе с театром в Пятигорск. Город вскоре заняли немцы, и в феврале 1943 театр отправили в Запорожье. К концу войны Радловы, вместе с группой актёров, оказались на юге Франции. После окончания войны они приехали в Париж. А затем советская миссия предложила им вернуться домой. И Радловы возвратились на Родину...
Где сразу же были арестованы, обвинены в измене и приговорены к десяти годам заключения, которое отбывали в  Переборском  лагпункте под Рыбинском. Анна Радлова умерла от инсульта. В лагере, 23 февраля 1949 года. Ей было 58 лет.

***

Была ты как все страны страной
С фабриками, трамваями и калеками,
С грешными городами и чистыми реками,
И зимой была стужа, а летом зной.
И были еще просторные поля, буйный ветер и раскольничьи песни –
– Сударь мой, белый голубь, воскресни –
А Европа, слушая Шаляпина, ахала
– Какого гения породила черепаха –
Черепахой была ты, а стала от Черного моря до Белого лирой,
Плоть твою голубь расклевал и развеял по полю ветер,
Снится в горький вечер пустому миру –
Ни трамваи, ни фабрики, ни Шаляпины, а песня –
Сударь мой, белый голубь, воскресни.


***

Есть тайные слова, рожденные в смятеньи,
Внимающие им не знают их значенья,
Обломки черного большого корабля
Случайно приютит холодная земля.


***

Средь горящих, летящих зданий
Черный воздух, как черная сталь,
Сумасшедшее сердце восстаний
Старинную гонит печаль.
И летит разорванной тучей
В пьяную ветром ночь
Голос, ясный, простой и певучий—
Ветер, ветер, тебя ль превозмочь?
Когда схлынет, сгинет погоня
И зарей расцветет благодать,
На твоей горячей ладони
Будет мертвое сердце лежать.


АНГЕЛ ПЕСНОПЕНИЯ.

А. А. Смирнову.

Спокойное и страстное лицо
Опалено неслабым здешним солнцем,
И острых крыл неслышен был полет,
Он подходил и руки холодели,
И хмельная кружилась голова.
И, как дитя, что родила я в муках,
Так в муках вырывалась наша песня,
Моя, его, — не знаю, но касанье
С усталостью блаженной вспоминала.
В постели по утрам лежала дольше,
Читала другу новые стихи.
Вечернего не называла гостя
И глаз его не знала о ту пору.
Теперь, не оттого ли, что любовь
Я оттолкнула, как толкают камень,
Что по дороге пыльной, жаркой, белой,
Вонзаясь, ранит странниковы ноги,
А может быть, лишь оттого, что солнце
Здесь ближе к ласковой моей земле,
И птицы есть с коронами, и гордый,
И злой растет здесь кактус, Ангел Песни,
Мой строгий и единый ныне Друг
Так ясен стал и нежен, как бывает
С любимою сестрою старший брат.
Мы долго на песке лежим у моря,
Когда ж полуденный спадает жар,
В камнях змеиные мы гнезда ищем,
Студеную пьем воду ключевую,
А ночью поздно по саду мы бродим
И головой к прохладному крылу
Я прижимаюсь, и в глазах мы видим
Созвездья милые, — тогда меня
По новому слагать он учит песни.


* * *

Тот день прошел, и очень много дней
Его не смоют скучным повтореньем,
Любовь пустым покажется волненьем,
Бессильной — весть о гибели твоей.

Но злая память будет жечь и мучить
И в лунный виноградник приведет,
Увижу острый, неживой полет
Гомеровой любимицы певучей,

И небо млечное, моих врагов,
Сообщиков безрадостной Любови,
И час, когда твоей послушна крови,
Я четких не замедлила шагов.

* * *

Мы из города слепого
Долго, долго ждем вестей.
Каждый день приносит снова —
Нет ни вести, ни гостей.

Может быть, наш город темный
В темном море потонул,
Спит печальный, спит огромный
И к родному дну прильнул.

Александрова колонна
Выше всех земных колонн,
И дворец, пустой и сонный,
В сонных водах отражен.

Все, как прежде. Только ныне
Птицу царскую не бьют,
Не тоскует мать о сыне,
Лихолетья не клянут.

Спят любимые безбольно,
Им не надо ждать и жить,
Говорить о них довольно —
Панихиду б отслужить.


* * *

Т. М. Персиц.

Не нужен нам покой тысячелетний,
Афинский мрамор, Дантовы слова,
На площадях, политых кровью, дети
Играют, и растет плакун-трава.
Пожрало пламя книги, боль и радость,
Веселая гроза, кружись и пой!
Из рук твоих мы пьем забвенья сладость,
Бездумный и единственный покой.


ПОТОМКИ.

Валериану Чудовскому.

И вот на смену нам, разорванным и пьяным,
От горького вина разлук и мятежей,
Придете твердо вы, чужие нашим ранам,
С непонимающей улыбкою своей.
И будут на земле расти дубы и розы,
И укрощенными зверьми уснут бунты,
И весны будут цвесть и наступать морозы
Чредой спокойною спокойной простоты.
Неумолимая душа твоя, потомок,
Осудит горькую торжественную быль,
И будет голос юн и шаг твой будет звонок
И пальцы жесткие повергнут лавры в пыль,
Эпический покой расстелет над вселенной,
Забвения верней, громадные крыла,
Эпический поэт о нашей доле пленной
Расскажет, что она была слепа и зла.
Но, может быть, один из этой стаи славной
Вдруг задрожит слегка, услышав слово кровь,
И вспомнит, что навек связал язык державный
С великой кровию великую любовь.


* * *

Безумным табуном неслись года —
Они зачтутся Богом за столетья —
Нагая смерть гуляла без стыда,
И разучились улыбаться дети.
И мы узнали меру всех вещей,
И стала смерть единственным мерилом
Любови окрыленной иль бескрылой
И о любови суетных речей.
А сердце — горестный «Титаник» новый
В Атлантовых почиет глубинах,
И корабли над ним плывут в оковах,
В бронях тяжелых и тяжелых снах.
Земля, нежнейшая звезда господня,
Забвенья нет в твоих морях глухих,
Покоя нет в твоих садах густых,
В червонных зорях, — но в ночи бесплодной
Взлетает стих, как лезвие, холодный.