Утешь себя знанием...

Намедни было видно рассвет. Солнце прожигало лесную чащу, и под обаянием  его жаркой улыбке таяли, терялись вовсе вековые ветви и стволы. Только вот в прошлом уже то, расцарапанное до сиреневых полос небо, будто и не было его, нынче всё не так.

Годовые кольца замёрзших луж в глубокой, голубоватой от того колее лесной дороги, словно в нарядной коробочке, подношенье округе. Жаль - хрупки и окольцованные недавно прожитым, ломаются с полым хрустом, только ступи. А под ними - не разобранный вовремя, слипшийся от того гербарий тропинки.  Насильно притиснутая друг к дружке листва похожа на подмокший лист картона, расстеленный по низу всего леса.

Блёстками снега кичится земля, небо - звёздами, округа - зимой. Всяк тем, чем умеет и каждый, на удивление, не своим. Именно ими, не своими заслугами, славен любой до поры.

Снег покуда ещё не скрипел под ногой, а грустит. Ветр хрустит сухарём древесины. Пни - себе на уме, многолики. Есть те, что будто набрали полные корзины неба, сорвавши простыни облаков; другие все в сахарной пудре на тонких губах; иные тверды, холодны и, судя по притулившейся к ним поросли, безмерно добры. Но что доброта без умения  оборониться? Подначка для зла, не иначе.

– Намедни был очевиден рассвет. А нынче...
– Утешь себя знанием того, что не быть его не могло.