Глава 8. Клуб весёлых сумасшедших Стр. 3

   
Начало ...  http://proza.ru/2026/09/06/145

  Манас-ата жил в большом доме, затерянном в одном из тех ташкентских кварталов, где улицы петляют, как клубок, брошенный кошкой, и где каждая калитка ведёт в отдельный мирок со своим чайником, своей кошкой и своей драмой. Дом был сложен из кирпича, выкрашенного в блёкло-голубой цвет, и опоясан виноградником, дающим такую густую тень, что казалось — здесь всегда вечер.

   У калитки их встретила женщина. Лет шестидесяти, в платке, с лицом спокойным и усталым, как у человека, который давно перестал удивляться чему бы то ни было. Она молча окинула группу взглядом, каким библиотекарь окидывает задолжников, пришедших сдавать книги за прошлый год — без особой надежды, но с соблюдением ритуала. И жестом велела следовать за собой.

   Внутри дом был прохладен и тёмен. Где-то тихо тикали часы — и тикали они с той особой, безнадёжной интонацией, с какой отсчитывают время только в домах, где оно давно остановилось. Пахло травами, воском и старой мебелью. Ещё чувствовался кисловатый запах — так пахнут фрукты, которые уже и сами мечтают, чтобы их наконец выбросили, но пока что терпеливо доживают свой век в дальнем углу.

   Они прошли анфиладу комнат и остановились у входа в последнюю. Женщина отдёрнула занавеску — эдак, с петровским размахом, словно прорубала окно в потустороннее.
   В комнате, на крошечном коврике, сидел голый человек.
Да, это был тот самый. Человек-легенда. Восточная сказка и уголовная хроника одновременно. Старшие группы, понижая голос, любили пересказывать, что когда-то он был вхож в элитные круги кремлёвских экстрасенсов, но во время одного «духовного эксперимента» что-то пошло не так — и один человек погиб. Манас-ата, как ведущий суфий, отправился отбывать долгий тюремный срок. Поговаривали, что жертва сама напросилась на испытание, но это мало что меняло. Вернувшись, Мастер остепенился, но его тяжёлой руки побаивались и сейчас. Иногда он облачался в светский костюм, и его двухметровая масса плыла по улицам города, образуя вокруг себя метровую воронку пустоты — никто не решался подойти ближе. Зеваки тянулись за ним, как мыши за дудочкой крысолова, создавая приличную толпу, но заколдованный рубеж не переступал никто — все были заворожены тем особым, безопасным ужасом, который и заставлял Ташкент считать Мастера «не скучным».
    Именно тот самый человек, одно появление которого на улице заставляло толпу держать метровую дистанцию, сейчас восседал на крошечном коврике абсолютно голый — и, кажется, нисколько не переживал по поводу нарушенного дресс-кода. Его кожа была смуглой и блестящей, а тело напоминало снежную бабу, вылепленную на скорую руку: круглая голова без единого намёка на растительность покоилась прямо на шаре туловища, минуя шею как архитектурное излишество. Опущенные плечи, живот сумоиста в отставке и поза лотоса наводили на мысль, что именно он позировал, когда Пикассо создавал «Девочку на шаре». Глаза его были закрыты, лицо не выражало ничего, кроме того, что его владелец пребывал сейчас в районе планеты Тау созвездия Кита — а может, иного водоплавающего, но где-то далеко.

   Святой сидел с закрытыми глазами. Группа расселась вокруг него ровным полукругом. Старший группы, мужчина с торжественно-скорбным лицом, выступил вперёд. Он бережно, словно ритуальные предметы, выложил перед Мастером дары. Фрукты. Консервы. Головка российского сыра и копчёная курица в вакуумной упаковке. Здесь же, как полагается, три бутылки водки. Мастер приоткрыл один глаз, посмотрел на подношения и снова закрыл. Выражение его лица говорило, что четыре хоть и чётное число, но он чужд суеверий — могли бы и четыре.
 
    Женщина-ассистент, та самая, что встречала их у калитки, неторопливо собрала дары и отнесла их в дальний угол, где уже громоздилась гора из коробок и пакетов — по ней можно было изучать ассортимент гастронома за последние полгода. Затем она открыла холодильник и достала угощение для гостей.
   Она выставила перед ними тарелку. На тарелке лежали останки сыра, который уже забыл те времена, когда его нарезали, но хорошо помнил, что он был плоским и податливым; теперь же ломтики свернулись в трубочки и напоминали маленькие жёлтые свитки. Рядом с сыром, в живописном натюрморте, расположились груши, на которые даже муха садилась без аппетита — просто посидеть; и виноград, чьи ягоды сморщились в твёрдые изюмины — до состояния картечи, которой охотятся на кабанов. Завершал композицию хлеб, о корку которого можно было точить ножи.
   Отказываться было нельзя — обида для хозяина. Опасаясь за свои рёбра, посетители дружно стали имитировать интенсивную работу челюстей. Самый смелый, куснув хлеб, издал звук, похожий на хруст стекла, и на секунду замер — но тут же закивал с таким видом, будто всю жизнь только и делал, что питался корками для заточки. Остальные последовали его примеру — и комната наполнилась тем особым хрустом, который издают люди, поставившие на кон зубы и надеющиеся сохранить хотя бы десны. Но хозяин этого не видел — он уже вернулся к далёкой звезде.