Картина маслом по оргалиту

—Ух ты!..А это что у нас такое?.. Машина времени не иначе?.. — Подслеповато вглядываюсь в случайно открытый «портал», предварительно, смахнув рукавом пыль и паутину со старой картины, купленной еще до государственного переворота 1991 года, у соседа, художника-алкаша за бутылку самогона. Кажется еще вчера стандартной мерой расчета советских граждан, проживающих в сельской местности, практически за все важные и не очень товары и услуги.

***

Приблизительно начало восьмидесятых. В стране только что прошла Олимпиада,  дух праздника и ощущения окончательной победы добра над злом ещё не выветрился из одурманенных голов советских обывателей.

 Задний двор старого барака… Имеющий даже свое собственное имя — Стахановский. Вероятно потому, что дом возводился стахановскими темпами для вновь прибывающих гастарбайтеров из близлежащих сел и деревень, а может потому, что там все лето кипела работа по заготовке дров на зиму.
 Я даже знаю год постройки дома — 1951;й. Именно тогда моя семья переехала ближе к Столице в поисках лучшей доли — сюда в передовой совхоз, подальше от послевоенной нищеты — консервативного колхоза со странным названием «Имени Девятого профсъезда».

На заднем плане — красавица старая липа. На тот момент она еще не совсем утратила желание продолжать своё биологическое существование, и всё ещё производила впечатление исполина, неподвластного годам и стихиям. Вспомнилось, как в итоге дерево всё;таки рухнуло уступив очередному порыву сильного ветра и между прочим, разворотило крышу ближайшего к ней нашего общего жилища.

Несмотря на то, что здание принадлежало совхозу, государство помощи не оказало, оно усиленно готовило себя к досрочному переходу в капитализм, меняя генсеков каждый год, как мужики и бабы в деревнях меняют сапоги на валенки к новому сезону, и мои родители, вместе со всеми пострадавшими соседями, при полном отсутствии в свободной продаже стройматериалов, целый месяц самостоятельно после работы, занимались разборкой завалов и ремонтом кровли. Исключительно из того, что оставалось под рукой, и что можно было украсть в родном совхозе. И это не было зазорным, просто по другому в деревне было не прожить, поэтому воровали все, открыто и везде. Чаще всего с ведома руководства.

Рядом с липой — собачья будка, в которой жила любимица детворы собачка Зина и обыкновенно для того времени общий, на два очка, уличный сортир, уютно устроившийся в корнях дерева, — один на четырнадцать семей. Сегодня это покажется бредом, но он был открыт всем желающим, и всем ветрам в связи с отсутствием в кирпичных дверных проемах собственно самих дверей. Особенно это доставляло сильное неудобство зимой. Вероятно, именно он и стал истинной причиной безвременной гибели лесного гиганта.

Чуть левее от крыльца, у черного входа в барак, — деревянные козлы для распиловки брёвен. Возле них разбросаны свежепиленые чурки. Тут же, прислонённая к козлам, двуручная пила, которую острые на язык советские труженики прозвали «Дружба;2».

Сколько кубометров древесины перемололи когда-то её отточенные, как у акулы железные зубы за десятки лет жизни в трудолюбивых, мозолистых руках хомосоветикус.
Страшно сказать, а еще страшнее сосчитать и осмыслить посчитанное.

На переднем плане — ветхая старушка в синем застиранном платочке, таком же платье почти до пят и чёрной душегрейке, невнятного пошива и происхождения — мехом внутрь. На ногах — резиновые галоши поверх коричнево;серых шерстяных носков.

Старушка с измождённым, словно натянутым на скелет, без единой кровинки бледным лицом и мутными впалыми глазами, в которых нет ничего, кроме скорби, устало смотрит на меня. На руках довольно корявый ствол от вишни — она только что каким;то чудом принесла его со свалки за поселком. Длинные узловатые пальцы и руки, больше похожие на лианы, надёжно и цепко прижимают к давно провалившейся груди бревно — размером чуть ли  не с саму старушку.

Настоящий народный соцреализм хорошо переданный безусловно одаренным, но всегда нетрезвым живописцем с месной помойки. Ощущение безысходности и отчаяния: дальше уже падать некуда, всё — тупик.

Я все помню. Старушку звали Мария Ивановна Скачкова, а художника — Виктор Иванович Козлов.

Друг Виктора Иваныча — Лёша Булкин, он же сын Марь Иванны, — к тому времени уже умер от пьянства. Баба Маня, брошенная на произвол судьбы внуками и бывшей снохой, доживала свой век в маленькой комнатушке без воды и с печным отоплением — одна, на государственную пенсию в размере двадцати восьми рублей. Именно в эту сумму гуманное брежневское правительство оценило её пятидесятилетний труд в родном совхозе. Правда, изредка к ней всё же захаживал художник — чаще в день, когда приносили ту самую пенсию, в надежде остудить постоянно горящие от творческих идей трубы.

***

Вот в один из этих дней и родился сюжет картины, позже написанной кистью мастера, масляными красками на старом листе оргалита. Этот лист местами набухший и треснувший пополам — я держу в руках: случайно наткнувшись на него, разбирая в сарае ото всякого хлама поленницу и освобождая пространство под целую машину, только что купленных, звенящих и сухих как порох дров. Вовсе не для дома, нет, в доме уже давно имеет место быть газовое отопление, ставшее доступным гораздо позже, уже после развала совхоза, а для славной и любимой, личной баньки. Возведенной мной совсем недавно рядом с новым домом, построенном кстати на месте того самого Стахановского барака.

Такая вот картина маслом, как любил выражаться герой одного известного сериала.