Святая простота

~~~*~~~*~~~*~~~*~~~*~~~

Муза Львовна смотрела на мужа и не узнавала. Куда делся мягкий, обходительный, хорошо воспитанный мужчина, который каждое утро приносил ей кофе в постель и деликатно интересовался, не дует ли из окна? Массировал ей пальчики и укрывал пледом?

Перед ней стоял громовержец Зевс.

Аркадий Петрович, обычно носивший костюм с иголочки, казался помятым и выглядел выше ростом, словно раздавшимся в плечах, нависшим над ней в ярости. Его седые волосы, всегда аккуратно причесанные, стояли дыбом, словно наэлектризованные, а в глазах, обычно спокойных, плясали самые настоящие шаровые молнии.

— Ты понимаешь, Муза?! — прогремел он. Голос его не был криком, это был рокот тектонических плит. — О чем ты просишь?
Он взмахнул рукой, и с полки книжного шкафа, словно от удара невидимой волны, с грохотом рухнул увесистый том «Истории искусств». Муза Львовна вздрогнула, прижав ладони к щекам.

— Аркаша, дорогой, это же просто вопрос, — прошептала она, чувствуя, как в комнате сгустилась атмосфера, как перед грозой.

— Просто вопрос?! — Аркадий Петрович сделал шаг вперед, и паркет под его ногами жалобно скрипнул, будто прогибаясь под тяжестью раздражения. — Это попрание прав! Это беспрецедентная наглость, Муза!
Он снова взмахнул рукой, и люстра над головой отозвалась тревожным звоном. Лампочки мигнули и погасли.

Муза Львовна никогда не видела мужа в таком возбуждении. Он был человеком тонкой душевной организации, который умел держать себя в руках, и никогда не переступал чужие границы. Но сегодня в нем проснулось что-то древнее, тектоническое.
— Аркаша, — она сделала осторожный шаг навстречу, стараясь не наступить на упавшую книгу. — Давай остынем, выпьем чаю. Тебе нельзя волноваться, у тебя сердце!

Аркадий Петрович замер. Его грудь тяжело вздымалась, как кузнечные меха. Он посмотрел на жену, и на мгновение в его глазах промелькнуло что-то осмысленное. Грозовые тучи в зрачках начали рассеиваться.

— С мятой? — переспросил он, и голос его, хоть и оставался низким, потерял свою разрушительную мощь.

— И с тем лимонным печеньем, которое ты любишь, — подтвердила Муза Львовна.

Аркадий Петрович тяжело опустился в свое кресло. Искры погасли. Волосы медленно легли на место. Он выглядел как человек, который только что удержал на плечах небесный свод и теперь смертельно устал. - Ладно, давай твой чай, - согласился он. Только не задавай мне больше таких вопросов! И не касайся этой темы!

— Я знаю, милый, — она подошла и осторожно погладила его по плечу. — Я не буду больше задавать вопросов, которые тебя расстраивают.

*  *  *

Двадцать лет назад Муза, тогда еще 30-ти летняя женщина, отдыхала в курортном городке. Ходила по узким тенистым улочкам к морю, где воздух был густым от запаха плетистых роз. Каждое утро спускалась к морю в цветочном сарафане и сланцах, и там, на каменистом бережку и познакомилась С Аркадием Петровичем. Аркадий Петрович сидел на складном стульчике, держа в руках томик Мандельштама. Ему было пятьдесят. В его осанке, в том, как он поправлял очки, в манере курить сигарету, было что-то неспешное, основательное, почти академическое. Он был профессором филологии из Москвы. В тот первый день он просто попросил у неё ручку, чтобы записать пришедшую на ум строчку, но ручки не нашлось, но это не стало трагическим финалом, и через несколько минут они уже обсуждали поэзию Пастернака сидя в тени старой оливы. Он красиво ухаживал, был начитанным интересным собеседником, приглашал ее на вечерние прогулки по набережной, где читал ей стихи, и Муза чувствовала себя загипнотизированной его обаянием. Это было столкновение с интеллектом, который казался ей недосягаемым и совершенным. Она смотрела на Аркадия Петровича и понимала с пугающей ясностью: встретить мужчину с таким умом, с такой культурой, с такой способностью видеть мир через призму великой литературы — ей вряд ли представится возможность снова. Это был её «золотой билет» в другой мир.

Муза всегда считала, что жизнь — это череда случайностей, которые ведут к чему-то грандиозному. Встреча с Аркадием Петровичем была именно такой: случайной, стремительной и ослепительной. Он был старше, солиднее, от него веяло уверенностью в завтрашнем дне. Когда он, глядя ей прямо в глаза, предложил переехать к нему в Москву, Муза не раздумывала ни секунды. Это был её шанс, её «билет в высшую лигу».

Они приехали в Москву, к огромному трехэтажному особняку, утопающему в зелени ухоженного сада. Дом выглядел как крепость — надежный, основательный, с колоннами и широкой лестницей.

— Добро пожаловать домой, Музочка, — Аркадий Петрович галантно открыл ей дверь.

В просторной гостиной, залитой светом люстр, их ждали. В глубоком кресле, укутанная в кашемировую шаль, сидела женщина. Её прямая спина и внимательный, цепкий взгляд выдавали в ней хозяйку этого дома.

— Мама, познакомься, это Муза, — Аркадий Петрович слегка подтолкнул Музу вперед.

Елене Сергеевне было семьдесят пять, но в её глазах не было и тени старческой усталости. Она медленно опустила книгу, поправила очки и смерила гостью таким взглядом, от которого у Музы на мгновение перехватило дыхание.

— Муза? — голос Елены Сергеевны был тихим, но в нем чувствовалась сталь. — Красивое имя. Надеюсь, оно соответствует содержанию.

Муза улыбнулась, стараясь выглядеть как можно более очаровательно, но внутри у неё что-то екнуло. Она поняла, что этот переезд — не просто смена декораций. Это был экзамен.

— Проходи, дорогая, — Елена Сергеевна указала на диван напротив. — Аркадий любит приводить в дом... вдохновение.

Аркадий Петрович довольно улыбнулся, не замечая напряжения, повисшего в воздухе. Он был уверен, что две его женщины — мать и Муза — быстро найдут общий язык.
Муза села на край дивана, чувствуя, как тяжелые портьеры отсекают её от прежней жизни. Она приехала в Москву за сказкой, но, глядя в проницательные глаза Елены Сергеевны, поняла: сказка будет совсем не такой, как ей представлялось.

Елена Сергеевна была из тех, кто считал, что фамилия — это не просто запись в паспорте, а бремя, которое нужно нести с достоинством. Когда ее сын Аркадий привел в дом Музу — свекровь сразу расставила приоритеты.

— Жена моего сына не должна работать! — отрезала она, даже не дослушав Музу, которая робко заикнулась о своем дипломе. - В нашей семье женщины никогда не работали! Что скажут люди? Что мой сын не в состоянии прокормить семью? Это позор для нашей фамилии.

Музе это условие поначалу даже понравилось. Аркадий, успешный и статный, ей казалось, был влюблен до беспамятства. Он баловал ее, одевал как куколку: возил по самым дорогим магазинам, настаивал, чтобы она заказывала платья в лучшем ателье на Кузнецком мосту. Она крутилась перед зеркалом в шелках и бархате, чувствуя себя героиней романа. Аркадий не скупился, осыпал подарками и был нежен.

Елена Сергеевна, властная и неумолимая, быстро превратила жизнь невестки в бесконечный марафон служения.
— Муза, дорогая, в саду розы не политы. Соседи увидят, что у нас запустение, — цедила она сквозь зубы, попивая чай на веранде.
— Муза, почему пыль на антикварном столике? Ты хочешь, чтобы гости подумали, что я не умею вести хозяйство?

Музе приходилось делать всё: от генеральной уборки огромного особняка до сложной стрижки кустов в саду. Она готовила обеды из пяти блюд, даже если Аркадий ужинал в городе, на случай внезапных гостей. Она должна была всегда выглядеть безупречно, чтобы, когда приходили гости, Елена Сергеевна могла с гордостью представить ее: «Моя невестка — истинная хранительница очага».

Тогда Муза была молода, полна сил и искренне верила, что это и есть семейное счастье. Она не понимала, что за каждым «что скажут люди» скрывается желание свекрови полностью контролировать ее жизнь. Она не видела, как она превращается в  обслугу.

Аркадий видел всё, но предпочитал откупаться. Новые серьги, поездка на море, очередной наряд с Кузнецкого, — его все устраивало.

Однажды, спустя пять лет, Муза стояла в саду, сжимая в руках тяжелые садовые ножницы. Ее руки, когда-то созданные для того, чтобы перелистывать страницы ученических тетрадей, были в мозолях и царапинах.

В этот момент из дома вышла Елена Сергеевна.
— Муза, ты опять стоишь без дела? Посмотри на дорожки, там опавшие листья. Что скажут люди, если увидят такой беспорядок?
Муза медленно повернулась. Впервые за все эти годы она не опустила глаза. Она посмотрела на свекровь — женщину, которая так боялась чужого мнения, и впервые поняла, что забыла, как жить своей жизнью.

*  *  *

Двадцать лет пролетели как один долгий, душный полдень. Муза Львовна смотрела в окно на ухоженный сад, где когда-то, в самом начале их пути, они с Аркадием Петровичем сажали вишни. Сколько лет прошло. Аркадий, которому перевалило за семьдесят, стал напоминать старый, рыхлый ствол, который боится любого ветра.

Елена Сергеевна ушла в иной мир пять лет назад. Муза помнила, как Аркадий тогда убивался, как она, Муза, выхаживала его, подавала лекарства, терпела его бесконечные разговоры о «прошлых временах» и «настоящей материнской любви». Она была для него всем: сиделкой, секретарем, кухаркой, уборщицей и молчаливой тенью.

Но время шло, и Муза Львовна начала чувствовать хроническое бесокойство. Она начала задумываться о будущем. Что будет, если Аркадий, чье сердце пошаливало всё чаще, однажды не проснется? Дом был записан на него по дарственной. Все счета в банке — на него. Она была лишь «женой при муже», человеком без прав, без тыла, без собственного угла. Что будет с ней, когда его многочисленные родственники кинутся делить наследство?

Однажды вечером Муза решилась.— Аркаша… нам нужно подумать о будущем. Я не молодею, ты тоже. Если со мной что-то случится — ладно, но если с тобой… Я останусь на улице. Давай переоформим часть дома на меня? Или купим небольшую квартиру на мое имя? Чтобы у меня была хоть какая-то уверенность.

Тишина, наступившая в комнате, была тяжелой, как свинец. Аркадий медленно поставил чашку на блюдце. Его лицо вдруг исказилось так, будто она ударила его по лицу.

— Что ты сказала? — его голос, обычно спокойный, вдруг сорвался на визг.

— Я говорю, что хочу чувствовать себя защищенной, — повторила она, чувствуя, как внутри всё холодеет.

Аркадий вскочил из-за стола, едва не опрокинув его. Его лицо налилось багровой краской. - Я же запретил тебе поднимать этот вопрос!

— Хочешь быть защищенной?! — закричал он, тыча в нее узловатым пальцем. — Ты, мерзская корыстная бабенка! Я тебя подобрал, обогрел, а ты теперь, когда я стал стариком, решила меня обобрать? Хочешь оттяпать то, что я зарабатывал всю жизнь? Мои деньги, мой дом — всё захапать!

— Аркадий, я двадцать лет с тобой! — попыталась возразить Муза, но он не слушал.

— Двадцать лет ты ждала этого момента! — он метался по комнате, размахивая руками. — Ты только и думала, как бы вырвать кусок побольше! «Обезопасить будущее»! Ты хочешь, чтобы я сдох поскорее, чтобы ты могла распоряжаться моими деньгами? Ты — хищница! Обычная приживалка, которая решила, что имеет право на мой труд!

Муза стояла, прижавшись спиной к стене. Она смотрела на человека, с которым делила постель, еду и горести два десятилетия, и видела перед собой чужого человека. В его глазах не было ни любви, ни благодарности — только животный страх за свои счета и лютая, испепеляющая ненависть к той, кто посмела напомнить ему о конечности бытия.

— Я не это имела в виду… — прошептала она.

— Убирайся в свою комнату и не смей больше открывать рот!- Рявкнул он. Я всё понял. Ты такая же, как все. Только и ждешь, когда я закрою глаза, чтобы обчистить мои карманы!

Муза вышла, плотно закрыв за собой дверь. Она поднялась на второй этаж, легла на кровать и уставилась в потолок. В доме было тихо, только слышно, как внизу Аркадий продолжает бубнить про свои счета.

Она поняла: будущего у них нет. Муза Львовна закрыла глаза и начала планировать свой уход. Не в никуда, а в ту жизнь, где она больше не будет зависеть от чужого куска и от чужих денег.
Муза вдруг поняла что рядом всегда был чужой человек. И этот дом, который она обихаживала 20 лет, чужой. Она была выгодным вложением. Прислугой, кухаркой, садовником и секс услугой на которую не надо тратиться. И можно вышвырнуть за ненадобностью, если она посмеет возразить. "Насколько же я была глупа", - удивилась  она, - "и что я сделала со своей жизнью?"

И в этот момент до неё дошло: она не жена. Она — актив.

Она была выгодным вложением капитала. Удобным, функциональным, не требующим зарплаты, страховки или выходных. Она была «услугой», включенной в стоимость его комфортной жизни. И самое страшное — она поняла, что он смотрит на неё не как на человека, а как на привычную функцию для его удобства. Ее не нужно было содержать, ей не нужно было платить за «секс-услуги» — она сама отдавала всё это бесплатно, считая, что строит семью. Она была идеальной инвестицией, которая сама себя обслуживала.

Аркадий Петрович поднялся наверх. — Ты что заболела? — спросил он буднично, как будто ничего не произошло. — Завтра придут мои коллеги, проследи, чтобы скатерть была та, бежевая. И не забудь про  закуски, которые я просил.

— Ты слышала?

— Да, — машинально ответила она. — Скатерть. Закуски.

Она встала, чувствуя, как внутри неё что-то медленно, но необратимо умирает. Она смотрела на него — чужого, холодного, расчетливого мужчину — и чувствовала не гнев, а ледяное равнодушие. «Насколько же я была глупа», — повторила она себе. — «Двадцать лет. Двадцать лет я строила декорации для чужого спектакля, в котором мне была отведена роль функции».

В доме стояла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только после очень громких, выматывающих ссор.

Муза подошла к комоду и достала тяжелую шкатулку из красного дерева. Она  давно не открывала её. Крышка поддалась с тихим скрипом. Внутри лежали свидетели её «успешной» жизни: серьги с сапфирами, кольцо с бриллиантом, тонкая золотая цепочка, платиновое ожерелье, рубиновое колье, еще серьги.

Она высыпала всё на кровать. Вещицы переливались в свете вечерней лампы.

Она прикинула в уме: ломбард, скупка, частные ювелиры. Денег не хватит на квартиру в Москве, даже на крошечную студию в спальном районе не хватит. Но снять комнату… где-нибудь в старой пятиэтажке, с видом на облезлую детскую площадку и вечно гудящую электричку, и начать откладывать на свое жилье  — на это хватит.

Муза усмехнулась. Она всегда боялась остаться ни с чем, а теперь, когда это «ни с чем» случилось, страх вдруг исчез.

Она представила себе эту комнату. Новые обои, свой отдельный мирок, свою тишину, которую не нужно ни с кем делить. Никаких указаний. Только она и её новая, как чистый лист, жизнь.

Завтра она пойдет в ломбард. А послезавтра — смотреть комнату. И она больше не будет бояться и ждать, что придет время и ее вышвырнут за ненадобностью. Она будет строить свою отдельную жизнь и забудет эти 20 лет, как страшный сон!