свадьба

АМЕТИСТ

Книга вторая. Театр нерешённых проблем

  Глава девятнадцатая. Утро перед свадьбой

  Утро началось с того, что я открыл глаза и увидел над собой тот самый потолок, на котором кто-то когда-то написал «Здесь был Вася». Вася, видимо, тоже когда-то просыпался в этом подвале, смотрел на облупившуюся штукатурку и думал о чём-то своём. Может быть, о деньгах. Может быть, о любви. Может быть, о том, как отсюда выбраться.
  Я лежал и смотрел на надпись, и мне казалось, что Вася и я — мы в одной лодке. Только он уже уплыл, а я ещё нет.
  Сегодня была свадьба Петровича. Сегодня мы открывали клуб. Сегодня начиналась новая жизнь. Если, конечно, она вообще начиналась.
  Я встал, умылся холодной водой из крана, который капал с ритмом метронома. Кап, кап, кап. Этот звук преследовал меня уже несколько месяцев. Я привык к нему, как привыкают к тиканью часов, которое перестаёшь замечать, но которое всегда есть.
  В зале уже кипела работа. Игорь заканчивал штукатурить стену, Валера крутил провода, Лёлик чинил стул, который сломался ещё вчера и отказывался держаться на своих ножках.
  — Ну что, орлы? — спросил я. — Готовы?
  — Почти, — ответил Игорь, не оборачиваясь. — Осталось только всё успеть. И не умереть.
  — Умереть всегда успеем, — сказал Валера. — А вот клуб открыть — только сегодня.
  Мы работали без остановки. Никто не ел, никто не пил, никто не жаловался. Только работали. И в какой-то момент я поймал себя на мысли, что это похоже на Север. Там мы тоже работали без остановки, тоже не ели, тоже не пили. Только там мы искали золото, а здесь мы строили клуб.
  Разница была только в этом. А в остальном — та же суровость, тот же азарт, та же вера в то, что всё получится. И та же усталость, от которой начинают дрожать руки, но ты всё равно продолжаешь, потому что остановиться нельзя.
  Руки мои были в цементе, в краске, в мелких ссадинах. Я посмотрел на них и подумал: «Когда-то эти руки держали геологический молоток. Потом — автомат. Теперь — кисть и шпатель. Интересно, что будет дальше? ».

  Глава двадцатая. ЗАГС

  На роспись в ЗАГС я не поехал. С утра шли последние приготовления, и я не мог отлучиться. Но Игорь, который поехал, потом рассказывал так, что я видел всё своими глазами.
  — Петрович в смокинге, — говорил он, закатывая глаза. — Старом, с потёртыми локтями. Из театрального реквизита. На нём, как на вешалке, висел этот смокинг, и я боялся, что он развалится прямо во время регистрации.
  — А невеста?
  — Настоящее платье. Сшитое на заказ. Белое, длинное, с кружевами. Петровна всё время спрашивала: «Саша, а почему смокинг такой старый? И почему машина такая странная? »
  Машину взяли с «Ленфильма». Там кто-то из музыкантов писал музыку к фильму о Сталине. И у ЗАГСа сверкал хромом и чёрной краской сталинский лимузин. Длинный, тяжёлый, похожий на броненосец. Из такой машины должен был выходить вождь, а выходил Петрович — в старом театральном фраке.

  — Он выглядел как памятник самому себе, — сказал Игорь. — Или как персонаж фильма, который попал не в ту эпоху.
  Потом было традиционное: поездка к Вечному огню, на Дворцовую площадь. Молодые бросали цветы, фотографировались. Прохожие оборачивались, думали, что снимают кино. Ну, почти.
  А мы тем временем готовились.

  Глава двадцать первая. Клуб

  Клуб назывался «Гора».
  Название пришло само собой — лестница, ведущая в бывшую кинобудку, была выкрашена как клавиши пианино. Белые и чёрные. Она уходила вверх, в высоту, в небо. Как будто ты поднимался на музыкальный Олимп, переступая через клавиши, и от этого захватывало дух.
  Стены ещё кое-где были не отштукатурены, но выбоины закрасили кислотными цветами. Зелёный, розовый, жёлтый — они светились в темноте, подсвеченные неоновыми лампами, которые мы сняли с каких-то старых декораций. Эти лампы были похожи на гигантских светлячков.
  Сцена и задник были выкрашены в чёрный глянец. Краска ещё не высохла, и гости, если неосторожно садились на доски зрительских сидений, рисковали прилипнуть. Мы разложили везде таблички: «Осторожно, краска! » Некоторые гости, видимо, не умели читать. Или не хотели. Или им было всё равно.
  Сцена была застелена красным паласом. Тем самым, который мы с Петровичем нагло спёрли из института, где жили американские студенты — их привозила Хезер.
  — Это было похоже на ограбление века, — рассказывал Валера. — Два огромных чемодана, набитых паласом. Вахтёр спрашивает: «А куда вы палас? » Петрович отвечает: «В химчистку». Вахтёр: «Давно пора! » И помог загрузить в машину.
  Вахтёр даже не заподозрил подвоха. Он просто обрадовался, что кто-то наконец-то забирает этот палас, который, наверное, лежал там с советских времён и пах нафталином и историей.
  На сцене стояли концертные колонки — каждая размером с человека. Барабанная установка Петровича сияла белым перламутром, а тарелки Zildjian отливали медью. Хезер привезла их из Штатов, и это была гордость жениха. Он даже разрешал трогать их только в перчатках. Я не знал, есть ли у нас перчатки, но Петрович, кажется, принёс свои.
  С потолка свисали театральные прожекторы. За будкой звукооператора, сделанной из панцирных коек и сеток, сидел Вадик Снегирёв — Снегирь — и настраивал звук. Пульт был на шестнадцать каналов, и Снегирь выглядел как капитан космического корабля. Он знал, что делает. Или делал вид.
  Мы накрывали столы. Я с моей знакомой из Челябинска, Ленкой, которая приехала утром, ставила пластиковые тарелки и стаканы. Во главе стола стояла бутылка водки и бутылка шампанского — единственное настоящее спиртное. Остальное было из разбавленного спирта «Роял» и сухого порошка «Юппи» — искусственной газировки ядовито-жёлтого цвета.
  — Ты уверен, что никто не отравится? — спросила Ленка.
  — Не отравятся, — ответил я. — Или отравятся, но будет весело.

  Глава двадцать вторая. Спонсоры

  У нас появились спонсоры. Не банки, не корпорации, а обычные люди. Хозяин овощного ларька с рынка, Руслан — настоящее имя которого никто не мог выговорить, — приволок ящики помидоров и огурцов. Немного подпорченных, но для салатов сойдёт.

  — За это ты приглашён, — сказал я ему. — Со своей супругой. Будешь смотреть на звёзд русского рока.
  Руслан заулыбался и пообещал прийти. Он был простым человеком, который торговал овощами на рынке и никогда в жизни не видел рок-музыкантов. Для него это было чудом — оказаться в одном зале с людьми, о которых он слышал по радио.
  Пивные торгаши дали десять ящиков пива. За это они были приглашены и включены в список почётных гостей. А заодно подписали с нами договор о поставке пива на будущие концерты. Мы им — место для хранения ящиков в фойе между дверями. Так у нас появились первые официальные спонсоры.
  За стойкой с утра шипели электрошашлычницы. Пахло мясом, луком и чем-то ещё — наверное, надеждой. В приобретённой фритюрнице жарились пельмени. Это было наше ноу-хау — пельмени фри. Закуска под пиво, лучше не придумаешь. Мы сами их лепили ночью, сидя на полу, и говорили о том, как прекрасна жизнь.
  Стол был украшен букетом роз. Розы купили на рынке, недорого, но выглядели они торжественно. Для времени перестройки и начала девяностых — с их бесконечными реформами, инфляцией, когда рубль обесценивался быстрее, чем ты успевал дойти до магазина, — всё это было верхом роскоши.
  Зарплата в пятьдесят долларов считалась огромной. А у нас были десятки ящиков пива, горы овощей, мясо и настоящая свадьба. Мы чувствовали себя богачами. Или сумасшедшими. Или и теми и другими одновременно.

  Глава двадцать третья. Гости

  На входе стоял Игорь, чтобы никто лишний не забрёл. Он был здоровенным, с длинными волосами, и вид у него был такой, что никто не рисковал пройти без приглашения. Даже если очень хотелось.
  Гости подтягивались с самого утра. Я тогда мало кого знал, но Валера и Рома называли имена, и эти имена звучали как заклинания.
  На сцене были «Текила-джаз» и «Колибри». Из тех, кто приехал, я узнал Марьяну с Рикошетом, Боярского — в своей неизменной шляпе, будто он только что прибыл из фильма «Три мушкетёра» и так и не вышел из роли Дартаньяна. Его шляпа была такой же частью его, как его голос.
  Рома, наш художник, который играл на перкуссии у Цоя и знал всю эту тусовку, был уже слегка пьян.
  -- Гвоздь, — шептал он мне на ухо. — Ты знаешь, кто это? Это же легенды! А ты стоишь и улыбаешься, как будто так и надо.
  — А как надо?
  — Как удивлённо. С широко открытыми глазами.
  — У меня глаза и так открыты.
  — Тогда делай вид, что ты потрясён. Это производит впечатление.
  Рома шепта мне заговорчески, а плесни мне настоящей водки я знаю есть, я с не менее засекреченным видом говорил ему только, как своему, но никому не говори и наливал ему спирта, он довольно крякал, ну уважил это-же другое дело. 
  Кирилл Миллер — художник, у которого была студия «Сальвадор Дали», — пришёл в красном джинсовом костюме с усами, как у самого Дали. Его усы были такими же важными, как и его картины.
   Коля Михайлов — директор Ленинградского рок-клуба, отставной офицер КГБ, который когда-то был поставлен наблюдать за «неблагонадёжными» музыкантами, но так втянулся, что стал одним из лидеров неформального движения. Он был человеком, который знал всё о всех.
  А были и те, кого я ещё не знал. Тут были и Молодые группы, которых я не знал и не слышал некогда были и корифеи Два Самолета, НОМ, ДДТ , Аукцион, Алиса.Кто потом станет моими близкими друзьями, кто исчезнет, кто останется. Но тогда мы просто стояли в одном зале, пили разбавленный спирт и слушали музыку.
  Я смотрел на них и думал: «Ещё совсем недавно я был бизнесменом в Челябинске, торговал проволокой и шампанским. А теперь я здесь, в Питере, в центре рок-тусовки. И я часть этого».

Глава двадцать четвёртая. Свадьба

  Когда появились молодые, зал взорвался аплодисментами. Петрович в смокинге, Хезер в белом платье. Они выглядели как герои фильма, только фильм был снят в жанре абсурда. И режиссёром был кто-то из нас.
  Публика была разношёрстной. Ковбои, панки, гранжи. Все в косухах, с заклёпками, цепями, серьгами в ушах. Татуировки — тогда это была редкость, почти запрет. Длинные волосы, выбритые виски, проколотые носы.
  Общество, которое собралось у нас, отличалось от той серой, скучной нищей жизни, которая кипела за окнами. Оно всем своим видом противопоставляло себя серому обществу, замученному реформами и бытовыми трудностями. Здесь витал дух реформ духовных, свободы личности и протеста устоям.
  Я почувствовал дух романтики. Не той суровой, из геологоразведки, где каждый шаг — борьба с природой. А богемной, творческой, несущей в общество что-то новое, что цепляло.
  Это была та самая философия, что воспета в песнях: если есть в кармане пачка сигарет — значит, всё не так уж плохо. Или бутылка кефира и полбатона. Фразы из известных песен здесь были смыслом жизни. Протест против реформ капиталистического общества, где главное — деньги.
  И это было близко мне. И понятно.
  А в зале уже гремела музыка. Снегирь врубил звук на полную мощность. Низкие частоты ударных били в грудную клетку, и дым от сигарет, как и обещал Снегирь, выходил идеальными кольцами.
  За столом звучали тосты: «За здоровье молодых! » и «Горько! ». Спирт и пиво лились рекой. Свадьба набирала обороты.

Глава двадцать пятая. Финал

  Постепенно невеста с женихом отошли на задний план. За столом стоял гул голосов — характерный для пьяного застолья, когда каждый говорит о своём, но при этом говорят все вместе.
  Потом началось разнузданное веселье. Кто-то придумал конкурс — сбить бутылку головой, проехавшись по столу с разбегу как в ковбойском фильме. Рядом со мной сидел человек и бил бутылки о свою голову одну за другой. Я дал ему бутылку из-под шампанского — она разбилась. Следующая была квадратная, из-под джина. Она оказалась последней. Бутылка осталась целой, а он сполз под стол в отключке.
  Молодые решили, что свадьба удалась. Не прощаясь с гостями, Петрович подошёл ко мне, сунул ключи и бумажку.
  — Это ключи от дома моей мамы, — сказал он. — В Металлострое. Живи пока.
  Я посмотрел на ключи. Они были старыми, с потёртой головкой.
  — А ты?
  — А я с Хезер. У нас свои планы.
  Он хлопнул меня по плечу и ушёл, растворившись в толпе гостей.
  Я стоял и смотрел на клуб. На музыку, на смех, на людей, которые пили и танцевали. На стены, которые мы красили всю ночь. На сцену, где звучала музыка.

  И думал: «Это принятие. Я стал частью этого мира. Частью рока, частью Питера, частью всего».
  Я вышел на улицу. Лиговский был пустым. Дождь кончился. Над городом висела луна.
  Я посмотрел на ключи в руке и улыбнулся.
  Впереди была новая жизнь.
  И она начиналась прямо сейчас.