Одна. Большая Девочка

Ее отправляли в зимний лагерь. От НИИ, где работал папа.
Икарус стоял на площадке у входа в большое серое здание. Подростки садились в автобус, их оказалось меньше, чем мест в салоне. Все расселись парами, может они все уже были знакомы.
 
Большая девочка ехала в зимний лагерь первый раз / 13 лет/ второй отряд. Она не была знакома ни с кем.
Она села у окна, освобождая место рядом возможному попутчику/ попутчице.                Никто не сел с ней рядом.
               
Мимо нее, по проходу между кресел, подростки буквально прорывались в конец салона, на ходу сдергивая с плеч объемные спортивные сумки, которые им тут же мешали продолжать движение (да ладно, ерунда!), громогласно приветствовали друг друга шутками - прибаутками, хохоча.  (Вещи Большой Девочки в аккуратном гэдээровском клетчатом чемодане с молнией были погружены в багажное отделение автобуса).               

Начинались каникулы, впереди у подростков было десять дней относительной свободы. Это свобода и плескалась сейчас в их гортанях, выливаясь радостными возбужденными звуками.
Мама и папа, как и другие родители, стояли на улице у автобуса, прямо напротив ее окошка. Она махала им рукой и улыбалась. Ей хотелось, чтобы они поскорее отошли от автобуса, вообще ушли домой, не успев заметить, что на соседнем с ней кресле никого нет. Ей было неловко и не хотелось, чтобы они увидели, что их дочь не стала (может, пока) частью этого каникулярного веселья.
Заметила мама. Голоса ее Большая девочка не могла слышать, но мамино озабоченное, вопросительное выражение лица и поднятый вверх указательный палец в перчатке, губы, четко артикулирующие: «Одна?!» надо было выдержать.

Почему-то сейчас маму стало остро жаль. Мама – такая сильная, цельная, знающая «как правильно» прямо сейчас переживает не идеальную ситуацию из-за своей дочери. Мама должна быть довольна, гордиться, нет… дочь должна вызывать у матери заслуженное чувство гордости. Большая девочка не могла вынести искреннего разочарования на лице мамы.

 –  Нет! Нет  –   она улыбнулась как можно шире, уверенно и привычно соврала, изобразив, насколько возможно, веселость и беззаботность! –  Тут девочка со мной, она сейчас придет.
Большая девочка даже нарочно помахала, вытянув руку в проход между сиденьями, придуманной «ей», которая вот-вот придет и плюхнется рядом с ней на соседнее кресло. На ее счастье кто-то из подростков в этот момент протискивался мимо нее в сторону водителя, кто-то в хвост. Она надеялась, что все получилось убедительно, потому что уже и сама поверила, что  вот-вот заявится выдуманная девочка.

Автобус тронулся, дернулся. На ее счастье. Подростки в проходе посыпались как груши, хватаясь за сиденья обоих рядов и еще громче хохоча. Водитель остановился на несколько секунд, забросил какое-то словцо в салон так авторитетно, что все подростки тут же «растворились» на своих сидениях и даже ненадолго притихли. В момент этой кратковременной остановки Большая девочка взглянула на папу. Ей показалось, или он вовсе не обратил внимание на такие пустяки как отсутствие ее соседа /соседки. Он не ожидал остановки автобуса.
               
Вероятно, как только тронулся автобус, он развернул маму лицом к себе и приобняв, или поддерживая ее за спину, запустил ладонь ей под песцовый воротник пальто. Он улыбался маме, затем поднял голову и посмотрел на автобус, махнув приветственно рукой в его направлении, сказав маме (она попыталась повернуться, но он удержал): «Все нормально!».

Девочка отвернулась. Все будет нормально, она познакомится кем-то, найдет себе подружку. Вернее, ее найдут. Так всегда почему-то получается.
 Почему же в голове засела мамина рука с поднятым указательным пальцем в перчатке, ее вопросительное/растерянное выражение лица и это: «Одна?».