Заебитлз

С присвистом "СССР"

Неожиданно наш агитпоезд прибывает в поле, где студенты и преподаватели нагнулись к земле, убирают картошку.
         
Заметили нас, и выпрямились.

Прямо с платформ врубаем вокально - инструментальный ансамбль “Роллинг Стоунз” – песню “НЕ МОГУ КОНЧИТЬ, КАК НИ СТАРАЮСЬ».
         
И все начинают беситься, бросив мешки и ведра.

“Роллинги” играют три ноты, которые соревнуются с подпрыгивающими  воротниками телогреек.

Вдруг преподы давай кого-то бить.

Какого-то лауреата Нобелевской премии.

Прямо под ударник наяривать, с присвистом «ссср».

- Сельчане, - кричим, - харэ!

Они в ответ пуще наддают.

Зря они так.

Ту-ту, - уезжает наш музыкальный ататуй.

Обсуждаем по вагонам интеллигенцию: совсем с ума сошли – мать их в лоб.

Случайно выглядываем в окно: толпа бежит за поездом, и слышны крики:

– Брось мафон! Брось бобину!

Бросаем.

Первого сбили, второй на первого упал, третий засипел.

Остальные стали волтузить друг друга, схвативши за грудки,    панковский танец «пого» исполнять.

Неугомонные.

С угрюмым наклоном лиц.
 
С грудными младенцами в заплечных мешках.
      
               
               
 Ружьелицын


Оставалось 5 минут до выхода писателя Ружьелицына на сцену, как случилось непредвиденное – я твёрдо захотел в туалет.

Я всё проклял и начал пробираться со своего удобного, занятого заранее места, к выходу.

Литфак педвуза был забит до отказа студентами, грудастыми преподавательницами, волосатыми мужиками, и мэром города, который пришёл в свитере.

В подвальном туалете на полу стояла вода.

С тех пор, как демократы взяли власть в городе, туалет регулярно затапливался.
На носочках я прошёл к толчку.

Как только я снял помочи, раздался сэксуальный голос Дианы Искательской (она была руководителем пресс-центра при администрации области и ведущей этого вечера):
– Дорогие… и т. д.

Начало речи писателя я услышал, тужась.

Да, думал я, только а****олы, плодящие на Рязанщине панк-рок, встречают лауреатов Нобелевской премии на толчке.

Вот что я увидел, и услышал, вернувшись.

Створки широких дверей в актовый зал были распахнуты, перед ними толпился народ.

Некоторые привставали на носки, я, оказавшись сзади, начал вытягивать голову, как гусь.

Какой-то неадекватный юноша говорил о положении России, прибавляя о жизни своей в этом городе.

На сцене сидел бородатый с круглым лбом мужчина, в серой робе.

Он, опустив глаза, что-то записывал. Все, как завороженные, смотрели на того, который все прошел, и вот приехал-пообщаться.

Где-то я его видел: потом вспомнил - на поле.

Когда «Роллинги» играли.

Выступали еще несколько человек в течение трех часов.

Порой залу было неинтересно слушать.

Под конец Ружьелицын надписывал листы, принимал сувениры, книги.

Я подарил ему свою «Эрзория, екорныть»».

Рука его была на удивление мягкой при пожатии.

А моя следующей.


Тылов

Со мной на мероприятии был Тылов, ресторанный клавишник.

Он предложил выпить. Мы пошли в кусты.

Когда навинтили, я положил руку Тылову на плечо и сказал:
- Вокально-инструментальных ансамблей больше нет. Где ты играл на Ионике, пели вы на голоса - зду лохматили - все это кануло в Лету. Теперь у нас панк - рок. Группы играют как звери. Помнишь «Виолу»? Теперь «Трепанатор». А дома все читают «Галапагосы в Кулак». Вещь.

Клавишник вскинул затуманенный  взор, и прошептал:
-Давай играть музыку похожую на The Beatles.
Из-за водки он поперхнулся, и это слово произнес, как Заебитлз.


Прах

На последнем концерте оторвали перила.

Все хотели махаться, у девушек на лицах был звериный оскал.

Прах-певец группы «Пыр», голый по пояс, воскликнул:
- Мы пока настроимся, а вы пере*битесь.

Потом, когда настроились, выглянул в окно и крикнул вышедшим покурить:
-Эй, уроды заходите.

После первого куплета зарычал на зрителей:
- Что вы сидите, как в театре?

Некоторые сразу отозвались.

Вскочили на сдвинутые в центре столы (концерт проходил в читальном зале библиотеки), и стали фамильярничать.

У кого-то выпала из штанов заточка.

Материализовалась заслуженный работник культуры Ядвига Эдгаровна:
- Тут храм культуры!

- Теперь - клуб общения, - затряс мослами Прах.

Кое-кому размахнуться мешали ширинки на коленях.

Многие держали перед собой ручные лупы и слали сообщения.

Некто рыжий, с веснушчатой шеей, вертанул из-за спины рожок, и издал звук, похожий на рев коровы.

В углу стоял в армейской одежде бритый юноша, и кричал с перерывом:
- Рэп это кал, Слава России, Цой мы с тобой.

- Всех оттатуирую,- перешел на поклоны Прах и раскинул руки в ажурных  чулках (такие татуировки).

Объявили меня.

Свернутым из ржавого железа, голосом я спел под бандуру:

                Вруби-ка передачу,
                Как фуссовый аккорд.
                Последнее я трачу,
                Ветренностью горд.

                Без номера на крышке,
                Но с искрой на руле,
                Приговоренный к вышке,
                Молнирую во мгле.

                Зачем такая скорость,
                И дым, и свет, и гром?
                Чтоб не скатиться в пропасть,
                Не залежаться в лом...

                ...Держи тебя, традиция,
                С разгоном всяких прав.
                У чувств такая дикция,
                Что внятной стала явь.

- Ну и так далее,- сказал, как Хлебников в конце, что  прятал  стихи в наволочку, и уходил.

               

Анчутка

Бабушка моей будущей жены, Полина Ивановна, применила ко мне слово «анчутка».

Лето, окраина провинциального города, полпервого ночи, я лезу в окно на Лесопарковой улице.

Я хочу увидеть мою девушку, и прочесть ей новые стихи.

Только перекинул ногу через подоконник, как включается в комнате свет, и мой путь преграждает старушка, страж своей внучки.

- Куда лезешь, анчутка?- говорит она строгим голосом.

- Я поэт, - оппонирую, и падаю в палисадник.

Лежа на спине, я вспоминаю, как там:

                Солнце слабее лучится,
                И холодеет вода.
                Пусть ничего не случится
                С гордой душой никогда.

                Много ли нынче ей нужно,
                Тихой еще, и живой?
                Жить вдалеке от парада,
                Слушать простор кочевой.
               
                В старом церковном предместье
                Непосвященность хранить.
                Чувств золотых перекрестье
                Людям на память дарить.

Анчутка, по русским верованиям, чертик.

Я этим словом называл молодых музыкантов, что ринулись со своей музыкой из всех щелей в 90-е годы.

Я был главной анчуткой — ведь меня так назвала старушка, возникшая ночью передо мной.

Я собрал звукоусилительную аппаратуру, нашел зал, и анчутки всех мастей стали показывать свои таланты.

Мы боролись против автоматического восприятия действительности и против главного склада анчуток, что был в Москве.

И пошло - поехало. Все стали репетировать и выступать.

Появилась группа Kill Аll Дigees - Убивайте всех Диджеев, которая стала реальной угрозой проведения дискотечных вечеров, и которые выступали в окружении, подвешенных на крюках, свиных туш, купленных на рынке.

Сцена стала площадкой для выяснения отношений.

Особенно, когда научились лопотать в рифму и тыкать друг в друга пальцем.


Неоскорбляемые

На репетиционной базе появились двое молодых людей в просторной одежде:

- Мы хотим репать.

- Пожалуйста.

И они завели однообразный музыкальный ритм.

Первый стал что-то в микрофон наговаривать, делая рукой движения - как удары по баскетбольному мячу.

Ухо улавливало оскорбления в адрес противника, что готовился ответить.

Где-то такое я уже видел - ах, да на заседаниях отцов нации после перестройки.

Солидные мужчины поносят друг друга и даже дерутся.


Обладян

Музыканты Хлопов и Клупанов пригласили меня поработать с ними на отделке помещений в столице.

Первый был из группы «Прокамы», они играли для путешествующей молодежи на прокуренных кухнях, второй из «Фаллоно», что набивали шпалы, подражая композициям из порнофильмов.

Всем надоело, и Хлопову и Клупанову предложили заняться делом: вступить в бригаду разнорабочих.

- И я поеду, - вырвалось у меня.

Как то, улучив 2 часа свободного времени, я поехал со своей прозой  к издателю.

Издатель Обладян поднес холеными руками листы к носу.

Ему достаточно беглого взгляда, чтоб оценить литературный уровень.

Он прочел несколько строк, и говорит: пущу в свет.

Я сказал:
- Разреши пожить 1 месяц в твоей московской квартире. Хочу показывать
шишлик из окна, как Хармс.

И услышал в ответ «ни хрена».

Я посмотрел на обмолвившегося, и подумал: пусть тогда полежит.

Я вышел на улицу.

Под облаками на 20 этаже виднелся Облади Обладян , в окне без брюк.

Как и все продьюсеры, он был плагиатором. Стоял, помахивал.