МЕНЯ ТУТ НЕ БЫЛО

Катя жила в этой дыре сколько себя помнила. Город - много километров от Иркутска - Ангара - соль - хим промышленность - серые дома - гремучий трамвай под окнами. Хотя её одноклассники хвастались, как на Новый год летают в горячие пески Египта и привозят странные брелки с красным турецким флагом, Катя дальше региона не выезжала и весь мир изучала через линзу телевизора и мягкие странички журналов. Катя жила в вынужденно полной семье, хотя каждый божий день, начиная с первого класса, когда её отец в пьяном припадке впервые напал на её мать, мечтала, чтобы его не стало.

Отец был похож на ее родной город. Такой же безжизненный и осипший, уставший от разрушенного завода и системы. Все выходные он пропадал в гараже с мужиками, прикрываясь тем, что чинит семейный Опель, старательно избегая того, что в телевизоре и книгах называли “крепкая семья”.
Мать Кати выживала как могла, регулярно закладывала в скупке на районе золотую цепочку и кольцо бабки, работала в ларьке и подрабатывала у знакомой (занимаясь чем-то сто процентов нелегальным, но Катю это не волновало). Матери дома после Катиной школы обычно не было, а отец оставшийся без работы после развала химкомбината выпивал с приятелями во дворе, приперался домой не снимая грязной обуви (Катя вздыхала, брала тряпку и шла вытирать его следы).

Когда тебе 12, ты ещё не можешь дать объективную оценку своим чувствам: Катя не понимала, любит она Усолье или нет, хорошо ей в этом мире или сложно.
Была школа, красавчик Паша Медведев, личный дневник на замочке и шариковая ручка, цветной и приятный мир телеканала MTV по телеку после уроков. Ещё был плеер, любимая кассета и куча времени, пока мама не вернётся с работы и не спросит громко и страшно: «Покажи домашнюю работу» или «Почему не сварен суп?»  или что-то ещё, что ей вздумается.
Так как отца ни физически, ни морально у Кати не было, мать она боялась как огня. Мать была единственным её близким и единственным способом дожить до восемнадцати. Мать могла треснуть тапком в порыве ругани или свалить все Катины вещи с полок и со стола на пол с криком «Приберись!» Мама, как и отец, приносила Кате только проблемы, но от нее было не отказаться. Она шла обязательным приложением к понятию «несовершеннолетняя».

Катя любила мечтать. Этому ее научила дачная подруга, когда Кате было пять. Беззаботное дачное лето: когда никуда не надо, можно валяться на тахте под лучами солнца и долго и сладко мечтать о сказочном будущем.
Кате на даче вообще было хорошо (несмотря на строгую бабушку, которая кормила скромно и точно по часам): на даче можно было играть, танцевать, долго спать, много читать и придумывать приключения с другими ребятами, учиться ездить на велосипеде, а потом наматывать километры представляя, что под тобой лошадь, учиться плавать с кругом, а потом без него  в грязных глиняных водоемах и запекать картошку в красных углях тёмных тёплых ночей.
Кате нравилось проводить время у костра. Эй нравился запах дыма от одежды на утро. Он напоминал ей о близости людей вокруг, о возможности разговаривать о личном (о чем при свете дня говорить как будто не принято), об интимности разделенного обугленного кусочка хлеба, поджаренного на палочке, или картошке, вырытой без разрешения на соседском участке.

Катя не собиралась идти в этот пустующий дом на окраине города с Пашкой, хотя он ей и нравился. Но тот  обещал проверить ее матешу после, да и отказываться из-за страха было ужасно стыдно.
Они пошли туда сразу после школы, без труда влезли в плохо забитое окно и по скрипучей и явно опасной лестнице Катя пошла за Пашкой наверх. В углу второго этажа валялся обоссаный бомжами или животными матрас. Пашка потянул ее и они на него сели. Было тихо и жутко страшно. Больше всего Катя боялась, что мать или классуха узнает, что они тут и им влетит. Или что придут какие-то наркоманы и нападут на них. Пашка сидел рядом, был очень красивый и странно улыбался. Он предложил ей снять куртку, но Катя сказала, что на дворе март, что она точно замерзнет и заболеет. Тогда Пашка предложил разжечь костер, а Катя вспомнила, что у нее с собой два куска хлеба из столовки и предложила пожарить их и вместе съесть.

Когда костер не остался гореть в одном месте, где они свалили в кучу старые доски, остатки обоев и какой-то хлам, а стал по полу тянуться шире в сторону старого матраса, они не сразу поняли, что натворили. Оба, словно танцуя странный танец, топали ногами, но огня становилось больше, и, перекинувшись на матрас, весь этаж  заволокло дымом. Пашка взял ее за руку и повёл к выходу.
— Может, надо «01» позвонить? — с опаской выдал Пашка в холодный весенний воздух, когда они отошли от пылающего особняка на безопасное расстояние.
— Меня тут не было, — сказала Катя, откусила кусок хлеба и пошла домой.