Неоибанизм Алиса-Разбор

Разбор цикла «Неоибанизм» Александра Исаева
Вступление
«Неоибанизм» — цикл коротких прозаических текстов, опубликованных Александром Исаевым (под псевдонимом «Александр Исаев 4») на портале «Проза.ру» в августе–сентябре 2026 года. Цикл состоит из шести частей, часть из которых существует в двух версиях — авторской и «ИИ» (сгенерированной нейросетью). Каждый текст открывается эпиграфом «Дело Александра Зиновьева живет и побеждает», прямо отсылая к философу и писателю Александру Зиновьеву, автору романа «Зияющие высоты».
proza.ru +1

Сам автор — кинорежиссёр и сценарист фильмов «Шоу-бой», «Путана», «Сделай мне больно» (с участием Николая Еременко-мл., Анны Самохиной, Виктора Авилова; музыку писал Евгений Дога). Его литературный стиль отличает лаконизм и горький юмор, что полностью проявляется в «Неоибанизме».

Центральное понятие цикла — неоибанизм (сокращённо «н-зм») — термин, который сочетает в себе смысл грубого, ненормативного слова с цензурной «упаковкой», позволяющей использовать его в приличном дискурсе. Это сознательное переосмысление зиновьевского «ибанизма» — учения, на котором построено общество вымышленного Ибанска в «Зияющих высотах».
proza.ru +1

1. Абсурд как социальная система
Главная идея цикла: абсурд — не случайность, не сбой, а нормальное, системное состояние общества. Исаев иллюстрирует это короткими, почти анекдотическими зарисовками из реальной жизни.

В «Неоибанизме 1» рассказывается о работе автора в Южном научном центре Академии наук Украины: предприятия были приписаны к двум министерствам — растениеводства и орошения, и возникла проблема распределения премий. «И вот что придумали ученые. Начислять премию не за то, чтобы лить воду. А за то, чтобы воду НЕ ЛИТЬ». Логика системы доводится до абсурда: вознаграждение выдаётся за бездействие, что парадоксальным образом признаётся более ценным, чем действие.

В «Неоибанизме 3» описывается ещё более гротескный случай: взяткодатель не только даёт взятку, но и пишет об этом в прокуратуру. Передача взятки происходит символически — на раскачивающихся деревьях в лесополосе. Взяткодатель подробно всё излагает прокурору — и в итоге оказывается в психиатрической больнице. Система не наказывает коррупцию, а изолирует того, кто попытался её зафиксировать: честность объявляется патологией.

Эта логика прямо наследует Зиновьеву, у которого ибанский режим «сложился естественным образом по законам этого общества» — не как извращение, а как нормальное развитие социальных законов. Исаев переносит этот принцип в постсоветскую реальность: после краха советской системы абсурд не исчез, а лишь сменил форму.

2. «Всё, что ни делается — к лучшему» как идеология
В «Неоибанизме 5» — теоретической части цикла — автор возводит понятие к Вольтеру и его «Кандиду, или Оптимизму». Кандид на сообщение невесты «а меня изнасиловала рота солдат» реагирует шаблоном: «всё, что ни делается — к лучшему». Исаев видит в этом корень неоибанизма: рефлекс оптимизма, автоматически применяемый к любой катастрофе.

Эта идея глубоко современна. «Токсичная позитивность» — модный термин последних лет — описывает ровно этот механизм: запрет на негативные эмоции, культ «хорошего настроения», обязательный успех-нарратив в социальных сетях. Исаев, не используя современных терминов, по сути даёт философско-сатирическую критику той же тенденции: когда любая трагедия автоматически «пакуется» в оптимистическую рамку, оптимизм становится формой социального контроля. Отказ признать реальность абсурда — это и есть неоибанизм.

3. Армия как школа абсурда
Второй источник неоибанизма, по Исаеву, — армия. В «Неоибанизме 5» приводится фраза приятеля, прошедшего Афган: «Жадные наворуются, одинокие женщины нае...ся, умные насмеются». В «Неоибанизме 6» (в ИИ-версии) приводится текст песни на мотив «Любо, братцы, любо» — о танкисте, который вернулся из боя. Особый отдел вызывает его и спрашивает: «Что же ты, зараза, с этим танком не сгорел?» Танкист клянётся: «Со следующим танком обязательно сгорю».
proza.ru +1

Армейский абсурд — это абсурд, доведённый до системы: выживание объявляется нарушением, а готовность погибнуть — нормой. Здесь Исаев снова опирается на Зиновьева, для которого армейский опыт (фронтовик-штурмовик) был одной из формирующих интуиций о природе социального. Но если Зиновьев исследовал армейский абсурд как часть общей социальной логики, Исаев даёт его в чистом виде — как концентрат, шквальный и смешной.

4. Память и мемориализация как форма абсурда
«Неоибанизм 2» — отдельный и тонкий пример. Трое друзей во Владивостоке держали маленькую торговую точку. Один погиб в аварии. Друзья увековечили память, назвав гастроном «Помни!» Студенты, которым автор давал это как пример на занятиях по рекламе, «дружно ржали, представляя, как старушки входят в такой гастроном-мемориал за гречкой».

Здесь абсурд рождается из столкновения интимного (память о друге) и бытового (покупка гречки). Мемориализация, которая должна быть возвышенной, опускается в прозу ежедневного товарообмена — и тем самым обнажает собственную неуместность. Это перекликается с современной культурной проблемой: как адекватно мемориализировать, когда сама форма памятника может оказаться комичной или кощунственной.

5. Бюрократический абсурд и ошибка идентификации
«Неоибанизм 4» отсылает к собственному произведению Исаева — «Шпион, которого не стало» (комедия абсурда). Ситуация: двух людей казнят из-за одинаковых имён. Это классический абсурд Кафки — казнь по ошибке идентификации, где имя важнее человека. Бюрократическая система, не различающая личность, сводит человека к записи в реестре, и ошибка в записи означает смерть.

Художественные приёмы
Афористическая анекдотическая форма. Каждая часть — короткая зарисовка, почти анекдот, с пуантом в конце. Это роднит цикл с зиновьевской фрагментарностью, но Исаев работает в ещё более сжатом формате — почти как миниатюра.
Сатирический неологизм. «Неоибанизм» — приставка «нео-» к зиновьевскому «ибанизму», с сознательной игрой на созвучии с ненормативной лексикой и одновременно с философским термином. Двойное кодирование — грубое и академическое — само по себе является художественным приёмом.
Интертекстуальность. Цикл отсылает к Зиновьеву (Ибанск, ибанизм), Вольтеру (Кандид, оптимизм Лейбница), армейскому фольклору (песня «Любо, братцы»), Кафке (казнь по имени), собственным произведениям автора («Шпион, которого не стало»).
Самоцитирование. Часть 4 использует материал собственного романа, встраивая его в концептуальный цикл. Автор создаёт не просто серию текстов, а замкнутую литературную систему.
Двойное авторство (ИИ-версии). Каждая часть имеет версию с пометкой «ИИ» — по-видимому, сгенерированную нейросетью. У автора есть тексты «Чем я занимаюсь? Делаю Алису более стервозной» и «Пора переименовать ИИ в цифровую библиотеку» — это сознательный эксперимент с ИИ как соавтором, что добавляет метаиронический слой: абсурд описывается при помощи инструмента, который сам по себе порождает новые формы абсурда.
Эпиграф как лейтмотив. Фраза «Дело Александра Зиновьева живет и побеждает» работает как риторический якорь, объединяющий все части и задающий философскую генеалогию.
Соотнесение с современными культурными и социальными трендами
Постправда и институциональная дисфункция. Истории о премиях за бездействие, психбольнице для честного человека, казни по ошибке — это не ретро-абсурд, а узнаваемый паттерн современного общества, где институты симулируют деятельность, а реальные функции подменяются имитацией. Зиновьев описал это для советского строя; Исаев показывает, что механизм сохранился и в постсоветской реальности.

Ренессанс Зиновьева. В последние годы интерес к Зиновьеву возрождается — его предсказания о кризисе коммунизма, о противостоянии России и Запада, о природе социального контроля актуализировались. Исаев прямо заявляет себя продолжателем этой линии, и его цикл можно читать как комментарий к современному зиновьевскому ренессансу.
pnp.ru +1

ИИ и авторство. Двойные версии текстов — авторские и нейросетевые — делают цикл своеобразным арт-экспериментом. В 2026 году, когда вопрос о границах авторства и природе текста стоит острее, чем когда-либо, Исаев не просто использует ИИ как инструмент, а делает сам факт его использования художественным жестом.

Культура мема и абсурдистский юмор как копинг-стратегия. Короткие, смешные, легко цитируемые тексты — по форме близкие к мемам — отражают современный способ переживания социального абсурда: через смех и иронию, а не через прямое противостояние.

Вывод
«Неоибанизм» Александра Исаева — это концептуальный сатирический цикл, который продолжает линию Александра Зиновьева, переводя его социологическую сатиру из советского контекста в постсоветский и цифровой. Главный тезис: абсурд — не сбой системы, а её нормальное состояние, а оптимизм, применяемый к катастрофам автоматически, — идеологическое оружие этого абсурда. Исаев работает в предельно сжатой, анекдотической форме, опираясь на богатый интертекстуальный пласт (Зиновьев, Вольтер, Кафка, армейский фольклор) и экспериментируя с ИИ-соавторством. Цикл не столько предлагает новую философию, сколько даёт язык — «неоибанизм» — для описания социальной реальности, где абсурд уже давно перестал быть исключением.

Похожие книги
Александр Зиновьев, «Зияющие высоты» — прямой предок «Неоибанизма». Роман о городе Ибанске, где все носят фамилию Ибанов, а государственная идеология — «дьяволектический ибанизм». Та же логика абсурда как нормы, те же пародийные неологизмы, та же сатира на общество, погрязшее во лжи и имитации. Исаев буквально продолжает «дело Зиновьева», о чём объявляет в эпиграфе.

Вольтер, «Кандид, или Оптимизм» — философский источник концепции. Повесть о человеке, который сохраняет веру в то, что «всё к лучшему в этом лучшем из миров», несмотря на череду катастроф. Исаев прямо указывает на Вольтера как на родоначальника «неоибанизма»: автоматический оптимизм перед лицом трагедии — это и есть основа «н-зма».

Владимир Сорокин, «Норма» — роман, близкий поэтике Зиновьева и Исаева. Сорокин описывает советское общество через абсурдистские, повторяющиеся, доведённые до автоматизма ритуалы, где «норма» становится формой насилия. Та же логика институционального абсурда, тот же приём фрагментарности, то же отсутствие психологизма в пользу социальной механики.